tell me

[ Фавори́т — лицо, пользующееся благосклонностью правителя, влиятельного лица, получающее от него различные привилегии и в свою очередь оказывающее на него влияние. ]

🌺🤍⚡

17.08.2025

08:00am

— Что это? Хороший же вопрос задал Азиз, когда пересек порог алишеровой квартиры. Всеобъемлющий. И частное захватывает, в роде разбитой вазы и разлитой колы, и общее... В роде зарывшегося в подушки мальчишки. Алишер стоит и смотрит Азизу в глаза, не находясь с ответом. Есть все-таки в жизни вещи, которые невозможно до конца осознать, что уж говорить про объяснить. Он и сам не понял, как все пришло к этому. Еще накануне вечером он и думать о Славе не думал, а тот свалился на голову, будто забытый на Госуслугах налог... Дескать, оплачивай, а то пени пойдут. Больно спокойно живешь, больно мало кому должен. Болит живот и суставы — спал на полу, слушая голос совести. Славе он пожертвовал свой диван, и тот развалился на нем, раскинув руки и ноги. Марлов уснул почти сразу после панической атаки: его тянуло лишь блевать и плакать, но ни того, ни другого он не хотел. Так и вырубился, крепко сжав одеяло, будто кто-то бы отнял. Под его сонные хрипы Алишер и пытался дремать, спрятав уставшие мышцы под простынь. Так миновала ночь... И Бог знает, что будет сейчас, утром. Алишеру лезут в голову самые разнообразные сценарии — он уже понял, что Марлов сам не знает, чего от себя ожидать. Что уж говорить о других людях. Будить его не хочется, выпроваживать — тем более, так что мозг податливо тянется к отсрочке. Как говорится, не трогай улей... — Выходить пора. Опоздаем. На сегодня было запланировано много дел — банк, студия, салон красоты, синагога. Это как минимум. С ужасным сном за спиной половина пунктов, видимо, отвалится, как атавизм... Будто в тумане Алишер шнурует кроссовки, пока Азиз ждет на пороге. — Заедем в больницу? — спрашивает Утренняя Звезда, не без усилия поднимаясь со стула. — Зачем? — Живот болит. Как бы не сломанное ребро... — Да что тут, нахуй, произошло? — Не ори. Алишер все мешкается. Он украдкой смотрит на постель — в ней мерно дышит маленький нос и дергаются поджарые лопатки. Сквозь окна пробивается утреннее солнце, в квартире очень тихо. Лишь тикают настенные часы, безжалостно напоминая, что время не останавливается. Не делает исключения ни для каких моментов, даже самых сказочных. Слава, наверное, уйдет, как проснется. Испарится. Как два месяца назад на Казбеке, как вчера из Дубая. Как тогда из Троицка... В сухом остатке, он всегда так делал. Надеяться на иной результат, совершая одни и те же действия — то еще безумие. И все же вчера он был другим. Он был... Близко. Настолько, что голову чуть не вырвало вместе с шеей. Несмотря на очередной скандал, вспыхнувший, будто спиртовка, между ними упрямо истончалась стена. Его рука была в алишеровых штанах... Его глаза горели наивностью и озорством, в которое Алишер когда-то и влюбился. Да, Слава его оскорблял. Да, манипулировал. Возмущался, возникал, ешкался и сумасбродил, дурил, баловался, ерничал и капризничал... Но был, кажется, собой. Впрочем, это сложный вопрос. Собой или не собой, Слава (Артем?) был живым. Вот, что имело реальный вес. И Алишер, как бы далеко он ни зашел в своих путешествиях к трезвости и просветлению, ведется. Ведется, как юный Моргенштерн — стоит в прихожей и с дурацкой улыбкой пялится на спящего Славика. И весь мир подождет. В сердце бултыхается наивная надежда, что, ну... Он оставляет сначала записку, а потом и ключи в двери. Ведь если оставит ключи — Слава же не убежит с ними, верно? Ему придется встретиться перед побегом, чтобы их отдать. Если честно, хочется просто его запереть. Лишь разум от этого останавливает. Но будь в уравнении хоть капелька вина... Ох, лучше и не знать, что бы тогда было. — Поехали, — Азиз кладет руку на влюбленное плечо. — Две минуты. Алишер наскоро развешивает белье, которое ждало в стиральной машине с ночи, и они уезжают по делам, больше эту тему ни разу за день не поднимая.

🌺🤍⚡

«Славик,

я уехал по делам и решил тебя не будить. Мой дом в твоем распоряжении. Буду благодарен, если дождешься моего возвращения. Если будет желание, обсудим вчерашнее.

P.S. Твоя одежда сушится, поимел совесть ее тронуть :) Можешь взять что-нибудь из моего придурского гардероба»

Вот, что находит Слава на столе, когда в зомбиобразном состоянии тащится к фильтру с водой. С потрескавшихся губ слетает вымученное «Господи». Нет, правда, тут уже только Бог в помощь. Самое страшное похмелье — не то, в котором ты просыпаешься и не понимаешь, где находишься. Нет, самое страшное — когда с первого мгновения понимаешь, где, и это не имеет ничего общего с «дома». До обнаружения записки Слава успел совсем не много. Он проснулся в холодном поту: чайные глаза увидели квартиру Алишера, и тут же полетела пленка воспоминаний о вчерашнем. Страшное кино... Страшная догадка. Рука тут же залезла в трусы — в них оказалось сухо и не тронуто. Фух. Стало чуть легче. Потом получилось понестись в туалет на запредельной скорости. Простыни Моргенштерна чудом остались чистыми. Теперь перед глазами вот это. Вот это вот все. Его квартира с его стульями и холодильником, его записка, написанная от руки, приглашающая, игривая и вежливая одновременно. Последствия их вчерашнего скандала, перемешанные с его новой рутиной. Его страна. «Господи» слетает с губ во второй раз. Голова идет кругом, похмелье сочится даже из глаз — тяжело концентрировать взгляд на конкретном предмете. Слава только и может, что сидеть на стуле, поджав обнаженные ноги, и молча вдуплять в столешницы. Тишина вокруг подогревает мысли. Он потратил столько денег... У него их, конечно, немало, но он их и не печатает. И как только все удалось? Он едва помнит, как убегал из Дубая. Как он прошел паспортный контроль? Как связал два слова перед отпускающей и принимающей странами? Как разобрался в израильском аэропорту? На каких вообще скоростях он вчера был?.. В Тель-Авиве (Тель-Авиве!!!) у него нет ни вещей, ни знакомых. Кроме Алишера, конечно же, но это знакомство пока только забирает землю из-под ног, а не дарует. Возле записки валяется давно разрядившийся телефон, который, наверное, всклянь переполнен сообщениями и звонками от всех, кому не лень. Пугает одна лишь мысль о содержании сообщений, что уж говорить о том, чтобы поставить телефон на зарядку и заглянуть в шторку. Весь Дубай... Весь Дубай вчера лицезрел его побег, и Бог знает, что он успел наговорить людям. Лиза осталась ждать его на диванчике... Эльдар тоже его ждал. А если Дилара... Ужас. Марлов отчаянно мотает головой, отгоняя стыдливые воспоминания. Он не может стройно думать: в ахуе. Когда не можешь думать, нужно делать, так что он заставляет себя занять руки и голову. Первым делом идет в душ, где отчаянно смывает минувшие сутки. Обмазывается алишеровыми средствами, пока мутная голова не задумывается о странности, неуместности и прочем. Вытирается его полотенцем. Не без сожаления отказывается от вчерашних трусов, в это же полотенце заворачивается. Есть не хочется. Думать — подавно. Спать, к сожалению, тоже. Так он и стоит посреди квартиры, в чем мать родила, и растерянно чешет мокрый затылок. Что же за пиздец... — Так. Надо просто за что-нибудь взяться, — вслух. В итоге он взялся за уборку. Во-первых, больше заняться было нечем — телефон пока не собирался на зарядку. Во-вторых, Славе было чудовищно стыдно. Стоило взгляду хоть на миг упасть на тени вчерашнего, как его тут же передергивало. Стыдно, ужасно стыдно перед Алишером: какой же разгорелся скандал! Если свои июньские поступки Слава еще мог оправдать волей случая, старыми обидами или воспитанием, то эти... Эти не проходили ни один, даже самый падкий на подкуп ценз — ценз когда-то разбитого, но тянущегося к целостности сердца. Он вел себя так, будто за ним наблюдал кто-то, имеющий вес. Убирался на совесть. Сначала собрал весь мусор и перемыл посуду, которую не пачкал, выставил ее в красивые стопки. Глаза то и дело цеплялись за узорчатые блюдца — красивые, кажется, коллекционные. У них с Кариной тоже такие были. Ни одной живой не осталось, правда. Потом принялся за полы. Ползал по ним, свернувшись в три погибели — шваброй у него никогда нормально мыть не получалось. Колени натерлись уже после прихожей, а когда дело дошло до присохшей колы, забились еще и руки. Кто бы мог подумать, что пятна могут настолько быстро въесться: вроде бы, один неловкий жест, а столько липких последствий. Смешивая керамическую крошку с сахаром, Слава лишь больше думал о вчерашнем. Все ярче приходило осознание того, что удобно «забыть» не получится. Даже если бы он и забыл, то обязательно вспомнил бы теперь. Застелил диван. Накипятил воды. Залил сантехнику Доместосом. Надышался им, чуть не сжег кожу на пальцах, почти вывернул живот наизнанку по-новой. Пришлось распахнуть все окна, какие он только нашел, и спрятаться на балконе. Здесь он и пролежал эмбрионом на подушках, не замечая, как утекают минуты странного дня. Телефон так и валялся в отключке. Единственное, что сделал Слава — воспользовался Алисой. Он включил волну Алишера, и та... Удивила. В ней удивительным образом сплелись Платина с Лехой, британский рок семидесятых, вырезки из какой-то «Мудрой Книги», топы международных чартов, ну и... Его и Славины треки. «Запретить» и «Пустой вокзал» уже не удивили, а вот «Красное вино фристайл» и «Четыре украинки»... Композиции «Легендарной Пыли», не залетавшие в уши годами, вызвали не только глупую улыбку, но и тупую боль. Страшное дело — приветы из прошлого. Как крик в пропасть: оттуда обязательно вылетит эхо. «Я люблю вино, смелым делает оно». Не любил он ни вина, ни украинок, хоть и пытался доказать обратное, хоть у него и получалось. Он тогда любил совсем другое. Любил роскошь и деньги, свалившиеся на его гениальную кудрявую голову, любил выебываться и бахвалиться, любил азарт и покорять первые попавшиеся Олимпы. Любил ли он Славу?.. В то время Марлов не сомневался, что ответ положителен. Все годы после того времени думал обратное. А теперь... Теперь он застыл перед шкафом Алишера, куда черт дернул заглянуть, чтобы устранить потенциальный беспорядок. Беспорядка здесь не было, но было кое-что другое. В обилии льняных шорт-бермудов, гавайских рубашек, холщовых сумок и вязаных бесформенных пуловеров он увидел синее худи «Ecstasy». Не вынуть его нельзя. Оно оказалось в руках, и те зашлись трепетной дрожью. Оно все такое же насыщенное... По-прежнему кажется огромным. Удивительно, как оно не потерялось при таком обилии переездов? Может, новое? — То же, — завороженный чайный взгляд нашел старый белесый развод. Питерский кокаин не отстирался... Вернее, не отстираться он не мог — это ведь прозрачный кристаллический порошок. Не отстиралось здесь другое — чья-то биологическая жидкость, наверное. Марлов помнил, с какой грустью вынул худи из стирки пять лет назад. Тогда он впервые обнаружил, что вещь испорчена, и был готов от нее избавляться. — Забей ты. На память, — сказал тогда Алишер. — Нашел, что помнить. Лучше забыть, — фыркнул Слава, послушно отправляя худи на сушилку, а не в ведро. Да уж. Память — не дура, лишнего не забудет. Больше в гардеробе не попалось ничего знакомого с тех пор. Ни джоггеров тебе, ни дольче-тап. Еще бы. У Славы тоже от гардероба трэп-дома осталось не больше пары футболок и нью-йоркских кроссовок. Тогда все было совсем иначе... Поразмышляв, он напялил это худи и пошел отдраивать раковину. Рукава не хотели закатываться, так что они болтались в преступной близости к реагенту. А может, он и не пытался с должным рвением — подсознательно хотел посадить еще одно пятно. Или несколько. — Есть напоминание для тебя! Рассказать? — разразилась Алиса, когда он перебрался к ванне. Слава замер на волне любопытства. — Ну, расскажи. — Принять витаминку Д. И снова вступил Платина. Марлов только хмыкнул. Забавно. Алишер живет в одной из самых солнечных стран мира, и все равно прибегает к Солнцу в пилюле. Вечно ему мало данного. Впрочем, молодец... Это по-взрослому. «По-скуфски», сказал бы июньский Славик. Августовский Славик хоть и хмыкнул, но шуток в голову не пришло. Закончив уборку, он устало свалился на диван. Голова наклонилась вбок, и глаза нашли разбитую вазу, которую он разложил на столе, будто стол был хирургическим. «Мне ее девочка, которая раком болела, подарила». «Она умерла». Бр-р. Нет уж, ситуация настолько мерзкая, что ее немедленно нужно спасать. Забыв о похмельной усталости, Славик вскочил на ноги и отправился на поиски супер-клея — сейчас он все починит, и на душе обязательно станет легче. Он принялся заглядывать во все подряд шкафчики, разумно полагая, что найдет клей в каком-нибудь укромном местечке... Этот поиск превратился в психологический хоррор. Каждый выдвинутый ящик норовил стать последним — казалось, сердце не выдержит, и останется лишь умирать у прикроватной. Попалось все, что только можно — медальки трезвости, выдающиеся на собраниях, письма слушателей, сложенные в прозрачную коробку с бантом, томики Торы (из каждого торчали записочки и закладки), стершиеся медиаторы, витамины, много-много витаминов, философские трактаты и психологические труды, золото и платина, носовые платки, вышитые вручную... Альбом. С фотографиями из Нью-Йорка. Пушечная канонада боли. Сначала рука от него отпрянула, будто от раскаленного металла. Потом, спустя несколько мгновений, потянулась вновь. Робко, как к одичавшему зверю, который давным-давно (или никогда?) не знал по-настоящему нежных прикосновений. Слава упал на сложенные обнаженные ноги — у какой-то из постелей Алишера, кажется, все же будет его могила. Кофейного цвета матовая обложка, золотая рамочка, а в ней заключена фотография Нью-Йорка. Это фотография, сделанная Славиком. Вид из их номера в отеле Шератон. Здесь все. Слава медленно листает и вспоминает. Вспоминает, как носил алишеров халат на съемках «Янг Хефнера», как Алишер впервые поцеловал его в щеку — прямо на эфире, вот бесстыдник! Как они катались по МКАДу на новеньких тачках, отрывались на съемках «Кадиллака», обнимались на концерте в Крыму. Как Слава погрел два куска пирога, как Алишер обогнал его на «ЧеКаво», а потом, как самый настоящий придурок, хвастался своими охватами. Как они с Алишером десятки часов слушали абсолютно бездарные треки участников в конкурсе Славы. И ведь не лень ему было сидеть с Марловым за подобным делом... Как Алишер то и дело воровал у Азиза травмат и наставлял его на Славика, как они шептались на съемках «Проблемы» прямо под носом у Тимура Ильдаровича, а потом, к слову, получили по шапке реальным травматом... Как смотрели друг на друга на чужих сторис. Как были вместе всюду и всегда, двадцать четыре на семь. Сорок два на семнадцать. Это было в России, значит... «Теперь ты можешь брать эту штуку куда угодно и смотреть на нас», сказал тогда Слава, захлопнув книжку. Алишер так и сделал. Он пронес эту книжку через все страны, женщин и годы, и вот, она здесь... В прикроватной тумбе тель-авивской постели, на горячем доступе, с потрепанными уголками страниц: листал. ...Слава тогда вообще много, чего сказал. «— Я, в общем-то, хотел бы извиниться. Ты... совсем не виноват в том, что не оправдал какие-то мои ожидания. И это очень правильная мысль, до которой Марлов дошел, и дошел сам. Алишер совсем не виноват в том, какой он есть. Это ведь исключительно славин выбор, идти или не идти, принимать или не принимать. Никто ему ничего не должен; это просто вопрос границ и того, как много ты сам позволяешь другим с собой делать. — Прости меня за то, что было лишним. Прости за вчерашнее, ладно? Я сказал тебе очень много лишнего. Слишком много. Ты не испортил мне всю жизнь, ты сделал ее лучше. Я не ненавижу тебя, никогда не ненавидел. Ты не предал меня. Ты любишь не только себя. И ты ничего не испортил». Наврал, получается. С три короба. Сказал то, во что ни на йоту не верил, и глазом не моргнул. После этих слов они помирились, а уже через несколько часов встретили новый две тысячи двадцать первый, который должен был стать уже третьим их годом... Но не успел год начаться, как они разлетелись в разные стороны, будто столкнувшиеся шарики «колыбели Ньютона», только вот назад ни один из них не вернулся. Наврал. Наврал так филигранно, что сейчас, роняя слезу за слезой на страницу с пленочными фотографиями из Шератона, все больше хочет повторить все слово в слово, потому что только теперь эти слова напоминают правду. Чувства захлестнули с головой. Слава убрал приправленную солью книжку на место, быстро обтер покрасневшее лицо и еще несколько минут просидел у тумбочки. Он думал про трэп-дом, такой любимый и родной. Думал про Сашу Ермолаева и Андрея Клайтина, про Дилару и дядю Артема, будь он неладен. Вспоминал распорядок тех солнечных дней... Мероприятия и премии, студии и покатушки, алкоголь и звонкий смех на оба этажа. Из проблем — Алишер нализался и начал дурить, да треки получаются слишком попсовые. Еще мама поругивается. А ведь он тогда находил тысячу и один повод грустить. Вечно закрывался в себе и подавлял слезы. Переживал, что «плохой музыкант», раз забрал двадцать два диска за пустой трёп, что член маловат и плечи кривые. Смешно. Не понять ему себя прошлого. Все драйвера давным-давно слетели. Марлов нехотя поднялся на ноги и сделал глубокий вдох. Тот подарил робкую бодрость — открылось второе дыханьице. Время на настенных часах перевалило за шесть. Наверное, Алишер уже скоро вернется. Что ж, его встретит как минимум чистая квартира и трезвый Славик. Или не совсем... Набравшись смелости, Слава поставил телефон на зарядку. Пока последний зашелся симфонией уведомлений, он осмотрел содержимое холодильника — куча вкусной и свежей еды, но ничегошеньки вредного. Можно было бы умять курицу с хумусом, но душа просила сладкого. Еще и ожидание все активнее перетекало в муку. Так Марлов и решил отправиться на улицу: продышится и купит сигарет с конфетами. Может, зацепит бутылочку пива. Для храбрости. Сегодня он обязан нормально поговорить с Алишером. Чужие шорты. Ключи из скважины. Дудка и телефон с десятью процентами. Писали все подряд — страшные догадки подтвердились. Дилара, судя по всему, ничего не растрепала, но факт оставался фактом: его потеряли. Выходит, заметили... Подождет. Разобравшись с валютой в приложении банка, Слава выпорхнул в подъезд, а потом и на жаркую песчаную улицу. Он совершил лишь один телефонный звонок. Дане. — Тебя Эльдар потерял. Куда ты вечно убегаешь? — Я не убежал, — уверенно ответил Марлов, высматривая какой-нибудь магазинчик. — Ага. Как же. — Я улетел. На том конце трубки на какое-то время замолкли. — Да ну, — неверяще выдохнул друг. — Ну да. — Реально? — Все расскажу, когда сам разберусь. Не говори никому. — Даже Леше? — Тем более Леше. — ...Ты в порядке? — Не знаю. Я тебя люблю. Сам не понял, как выдал. — Ого. — Пока. Постараюсь быть на связи. На душе и кошки скребли, и бабочки летали. Весь этот зоопарк Слава и завел в миловидную лавку, расположенную в паре улиц от дома Алишера. За прилавком стоял горбатый дедушка с косичками — канон. Пахло розмарином и цитрусами. Марлов быстро набрал полную корзинку. Хватал все, что нравилось — охотился за дофамином. Так, он собрал компанию из ментоловых сигарет, шоколадок, печенья с карамельной крошкой, чипсов с сыром, странных леденцов в ярких пачках, двух банок арбузного пива и зажигалки с котенком. Напоследок его взгляд зацепился за свежую выпечку. Особенно приглянулись пончики, обильно обсыпанные сахарной пудрой — они напомнили японские булочки, которые так аппетитно рисуют на страницах манги. Марлов взял две пачки. Пакеты получились тяжелыми, и домой Славик шел с перерывами. То и дело оседал на лавочках и глядел на проезжающие мимо китайские и корейские автомобили. Жевал конфеты, морщась от запредельной кислоты. Думал об Алишере и его делах. О его Бентли — он же, вроде бы, на желтой Бентли ездит? Хотя нет, она, вроде, осталась в Дубае... Но ведь не на автобусе. Что же он выбрал? Может, новый мерин? Или Кадиллак? С губ сорвалась смешинка. «Неудобный, неповоротливый, жрущий кучу бенза понторез», — вот, что сказал Алишер через пару дней после покупки Эскалейда. Вряд ли он бы второй раз возился с тем, что доставляет так много проблем. Хотя... Добравшись до квартиры и не обнаружив Алишера, Марлов не придумал ничего лучше, чем пропасть на балконе. Он прилетел без ноутбука — фатальное упущение. Чужой брать не собирался. Но руки чесались что-то пописать, и чесались отчаянно. Так что, обложившись сладостями и пивом, он засел на балконном диване и пропал в Гараж Бенде. Его сырому проекту подпевали чайки и шуршащие шины. Сигареты и пончики казались вкуснее, чем обычно. Солнце светило ярче. Сердце билось чаще. Он правда ждал.

🌺🤍⚡

— Е-мае, Славик! Накурено, как в кальянке! Алишер застает Славу за кармическим делом. Он выбрался с балкона несколько минут назад и теперь клеит вазу, то и дело капая супер-клей на неловко подстеленный пакет. Время перевалило за девять. — Я курил на балконе, — пожимает плечами сосредоточенный Марлов. Скрывает восторг от того, что дождался, из последних сил. — И химозой воняет пиздец. Ты решил устроить мне газовую камеру? То ли шутит, то ли правда недоволен. — Я убирался! — Слава отстает от вазы и возмущенно раскидывает руки. — Блять, капнешь сейчас! — Алишер указывает на супер-клей. Поздно: вязкая капля срывается и шлепается на худи. — Блять. Звонкий миг молчания разрывается тем самым смехом Утренней Звезды. — Аккуратнее, — мурлыкает Моргенштерн, продолжая возиться в дверях. — А то все, что можно, склеишь. — И склею. — И меня тоже? Марлов осекается и чудом прячет улыбку. — Дурак. Он возвращается к восстановлению вазы, то и дело косясь в сторону Алишера. Тот явно весь день провел на ногах: все его тело блестит от испарины, а кудри сбились во влажный букет. Он тяжело дышит и первым делом идет к воде: лопатки привлекательно натягивают майку-вермишель, приглашая смотреть лишь пристальнее. Рука тянется за арбузным пивом. — Ахуеть у меня чисто, — Алишер упирается в столешницу бедрами. — Ты... Спасибо. Большое. — Не за что. Я ведь сам тут все перевернул. — Мне очень приятно. — ...Я рад. Что за сопли! Самому не верится. Игра зашла слишком далеко: Алишеру уже не нужно обещать молочные реки и кисельные берега, чтобы получить в свою сторону снисхождение и трепет. Июньский Славик бы не пережил такого. Он бы знатно ахуел и отпиздил августовского... Мысли плавят виски. — Чем занимался? Поел? Как себя чувствуешь? — взгляд Алишера теплеет, стоит ему зацепиться за возрождающуюся вазу. Эти вопросы вдруг не бесят. — Убирался, спал. Спиздил твою кофту. После пива и голова болеть перестала... Если что, есть печенье и конфеты. — Да нет, спасибо. Пока что мне срочно нужен душ и белок. Марлов неопределенно кивает, пока за ребрами начинается знакомая возня. Алишер копается в шкафу и полках, набирает полные руки необходимого для душа, делает еще несколько комплиментов уборке. В дверях ванной он медлит. — Ты не убежишь, пока я буду в душе? Этот вопрос звучит настолько трепетно, что аж оскорбительно. — С чего бы? — блекло бросает Слава. — Не знаю. Я бы очень этого не хотел. — Этого не будет. В доказательство — поднятый кусочек вазы. Не доклеил. — Хорошо... А мы поговорим, да? Куда мы денемся. — Иди уже, — фыркает Марлов. — Иду-иду. Игриво цокнув, Алишер пропадает в ванной. Под шум душа Славик допивает первую банку пива и заканчивает ремонт. Выходит вполне сносно: швы практически не видны. Они в целом неплохо вписались в общую аляпистость. Бережно взяв вазу обеими руками, Марлов отставляет ее на подоконник под заботливое изумрудное крыло фикуса. Белка, значит, хочет. Почему бы и не устроить? Все равно скучно. Славик идет к холодильнику и выуживает оттуда курицу. Ставит вариться парочку яиц, засовывает в тостер ломтики цельнозернового хлеба. Входит во вкус. Пока греется курица, он набирает полные руки овощей и берется за салат. Делает по наитию — что нравится, то и бросает в будущий боул. — Не перестаешь удивлять, — первое, что произносит Алишер, выпархивая из ванной. Мокрый, взъерошенный, в огромных брюках с ремнем (куда вырядился, придурок?) и футболке трезвенника — его новый мерч, получивший огромную известность. Ироничный выбор футболки, учитывая, что Слава под половину критериев не попадает. Да они вообще нихуя не женятся. — Выпил витамин Д? — вместо ответа. Сверкающие черри скатываются с доски в миску. — Точно. Спасибо, мам. Марлов смотрит на него исподлобья, желая плюнуть. А потом замечает укусы на песочной шее. Своего авторства... Господи. Зависает. — Помнишь? — осторожно спрашивает Алишер, не теряя улыбающегося тона. — Что именно? — Вчера. — Вполне. Сколько же понадобилось смелости, чтобы не соврать. Алишер наедается витаминок и присоединяется к готовке. Он вылавливает тосты, заливает яйца холодной водой, а потом берет еще один нож и устраивается по левое плечо Славика. — Что готовишь? — из-под носа воруют половинку авокадо. — Без понятия. Что-то по типу боула. — Тема. Можем залить кисло-сладким соусом и кунжут добавить. — Можем. Крышесносное спокойствие. Ирония стремится к потолку и выше. Они смахивают на женатую десятки лет парочку — один муж пришел со смены, другой занимался очагом, и теперь пришло время семейного ужина из того, что нашли в холодильнике. Меньше суток назад между ними кипела бессовестная бойня, и вот, будто ничего не было... — Сегодня переслушал «Аромат», — заводит разговор Алишер. Острые ножи в унисон отстукивают по доскам. — Очень круто. Тебе идет темная эстетика. Неожиданное альтер-эго. — Почему неожиданное? — Ну, когда ты делал «Артема», сам помнишь, что за инфоповод был с именем. Я думал, ты никогда не начнешь пользоваться им в творчестве, и уж тем более строить на нем новый образ. — Много воды утекло. — Поменял отношение к отцу? Слава неопределенно хмыкает. Отложив нож, он отправляется за второй банкой, оставляя салат на совесть бывшего. Приятно это: хотеть поговорить. — Я повзрослел в этом плане, — щелкает жестяная крышка. Слава садится на ближайший к Алишеру стул. — Многое понял. Мы не помирились, потому что, если так подумать, не ссорились. Ситуация была, короче... Просил его с военником помочь, он вроде согласился, а на деле навоздуханил и слился. Я не понял вообще этого мува. Так что решил не связываться, нахуй надо. Я отпустил его, в целом. Вполне принял имя. Оно... Хорошо вписалось в новую концепцию. — Да... Тут ты прав, — соглашается Алишер. — А как тебя Карина называла? — Темой. — Любопытно. — Почему? — Ты говорил, тебя в семье зовут Артемом. Получается, настолько близки были? Все тебе расскажи. Хмыкнув, Слава послушно принимает протянутый салат и устраивает его во главе стола. — Не далеки, — уклончиво. — Да мне в целом все равно, как меня называют. Ага. Особенно вчера. Они подозрительно миролюбиво садятся ужинать. Как и уславливались, разговаривают. Правда, темы выбирают нарочито третьи. Обсуждают новое поколение рейндж-роверов, боязнь пауков, донаты в Дурака Онлайн, нишевые теории заговора (Славик с удовольствием погружает Алишера в теорию лунковидной Земли), блины из Теремка, Мексику, Глеба Костина, поездку Славы в Японию, израильский паспорт Алишера, его походы в детскую онко-больницу и пугающие израильские бомбежки, новые релизы Платины, грамматику Иврита, обновления Сталкера, Пашу Дурова, трек «12», латинскую музыку, шахматы, панические атаки от дудок, младших членов семьи и отцов, женские очки, Лондон... Не надоедает ничуть: прошло слишком много времени и событий. Тут и там всплывают новые общие знакомые, пересекаются места, мероприятия и рекламные контракты... Все было так близко друг к другу, и от этого осознания теплеет в сердце. Пока разошлись их пути, места жительства, круги общения и ценности, они все равно чем-то оставались объединены... Хоть и валялись в черных списках. Такова уж она, индустрия звезд. — И все-таки Милохин, — цепляется Славик, когда Алишер заканчивает рассказывать историю из хроник второго трэп-дома. Они набили животы и лениво развалились на стульях, хрустя остатками овощей. — М? — Скажи честно. У вас что-то было? Вместо ответа Алишер, откинув голову, заходится своим фирменным смехом. — Не увиливай, — притворно злится Марлов. — Колись. Он почти допил пиво и заметно расслабился. Темка хоть и темная, но обкатанная. Спокойно. Тихо. Вкусно. Безопасно. Безответственно и бессмысленно. Оттого и развязываются руки. — А что, Даня смахивает на то, что он в спектре? — ведет бровью Утренняя Звезда. — Смахивает. Вы там чем только не упарывались, разве не хотел его? — Слав. Я не падок на мальчиков настолько, чтобы трахать всех своих миловидных друзей. — Это не ответ. — Да не было ничего. Приятно слышать. — Странно. А вообще с парнями было? Вкидывает будто невзначай, но выходит плохо. Чайные глаза блестят характерным волнением. — Ну... Так, — Алишер дергает уголком губ. — Пару раз. — И... Как оно? — Ну, нормально? Неплохо. «Неплохо». Какая-то маленькая надежда лопнула, пролив кислую жидкость. — Лучше или хуже? — тихо уточняет Слава. Алишер, кажется, не понимает. — Чего? — Лучше или хуже? — увереннее. Да пусть уже скажет. Марлов принимает деловую позу, готовясь услышать правду и не среагировать слишком ярко в случае, если эта правда ему не понравится. — Лучше или хуже кого? — Ты тупой? — Тебя, что ли? — округляются черные глаза. — Ты совсем уже, Славик? Такое спрашивать! Он снова смеется, вот только тон его голоса заметно проседает. Нарочно это делает? — Как же ты хочешь это услышать, — с довольной мордой добавляет Моргенштерн. Жук! — Я? Ты ебанул- — Никого лучше тебя у меня не было. Поджигается фитиль люнависти. Снова они берутся ворошить муравейник прошлого. И ведь знают, что из этого обычно выходит... Марлов прячет улыбку в пиве. — Ну, а ты? Был у тебя кто-нибудь, Славик? — подначивает Алишер. Он протягивает ногу и невзначай пинает славину. — Кто-кто, — бурчат в ответ. — Ты спрашивал. Карина была. — Расскажешь поподробнее? Слава подозрительно щурится. — Как будто тебе не рассказывали. — Я не верю словам других. Мне интересна твоя история. Что ж, праведно. Лично Слава слушал Лизу во все уши. Как бы завернуть все это... — Она как-то сказала... Ред-флаг плюс ред-флаг — ничего хорошего не жди, — воспоминания о том тяжелом времени встряхивают изнутри. — Лучше на эту тему не высказаться. У нас был прикольный конфетно-букетный, а потом началась полная хуйня. Мы с ней... Очень разные. Я прыгнул в эти отношения, потому что хотел забыться. Сейчас мне за это очень стыдно. Приглушенный свет и тишина только добавляют интимности. На миг кажется, будто это не кухня, а исповедальня в католическом храме. Вот тебе и связист с Богом, и грешник, и вопросы наводящие. Не хватает только запаха ладана и блеска кадила. — Забыться? — выгибается бровь Алишера. — Правда? — Откуда такое недоверие? — У меня были разные мысли. Вплоть до той, что ты еще с «Артема» ее хотел. Чего-о? Откровенный бред! Слава возмущенно таращится на Алишера, будто тот доказывает, что Земля держится на трех черепахах и дяде Теме. — Ты с чего это взял вообще? Алишер ничуть не смущается. — Ну... Она в то время в твоем мерче снималась, а потом у вас все так быстро закрутилось. Я, знаешь ли, вообще очень много чего думал. Когда бросают так внезапно, при таких странных обстоятельствах, не можешь не думать. Так что... — Никого я не хотел, пока был с тобой! Не неси хуйни. Ты знаешь, что я был в тебя по уши. В чем-чем, а в этом Слава уверен на все сто. Когда он был с Алишером, не позволял себе ни единой грязной мыслишки о походе на сторону. И вовсе не потому, что был высокоморальным человеком; потому и только потому, что другого ни в какой форме не хотел. Ни разу. — А после? — спрашивает Алишер, помолчав. — Были парни? Марлов отглатывает побольше арбузного... Стыдно сказать, кто был в целом. Список на полтора пункта, которым даже задницу не подтереть, настолько короток. — Нет. Очередная честность, выдавленная с неимоверным усилием. Как бы мирно они с Алишером ни сидели, подставлять ему брюхо — по-прежнему подвиг. — Чего так? — отечески улыбается Моргенштерн. Будто сейчас будет давать пикап-советы. Или хуже — жалеть. — Секс никогда не был у меня в приоритете, Алишер. — Ага. Особенно вчера. — Нахуй ты меня подъебываешь? — Прости-прости! — вскидывает ладони Утренняя Звезда. — Я не со зла, просто... Забавно. Я все еще в ахуе со вчерашнего, так что ты должен меня понять. По-детски переглядываются. Сначала хмурятся, а потом растекаются в слабых улыбках. — Я и сам в ахуе, — вздыхает Славик. — Вообще не планировал подобного. Но... Теряется. Как вчера за столиком, опороченным кремовым болваном. — ...Но вот так. Ты наелся? Переводит тему, сгорая от искренности и смущения. Благо, Алишер это чувствует и отстает. Он просит еще один кусочек курицы, и Марлов с удовольствием занимается делом. — Хотел спросить. — Спрашивай, — Слава сует ему под нос тарелку. — Что хуже: жениться без любви или продаться Меллстрою? Ну вот, вот это темы. Нормальные. Всегда лучше обсудить чужой позор, а не собственный. Воодушевившись, Марлов тянется за пивом и кислючими конфетами. — Ну, первое — катастрофа, если у одного любовь все-таки есть, — снова приземляется на стул. — В твоем случае вы оба друг друга не любили, как партнеров, так что... Позор с Меллстроем хуже. Это вообще пиздец какой-то. — Согласен. Слава бултыхает пиво в ротовой полости. — Продался за лям долларов, так еще и Лизу не защитил, — нараспев. — Одно спасает: приличные треки на гитаре забабахал. Макс Корж. Алишер так легко принимает критику... Нет, не критику. Хейт. Эту мышцу он накачал еще на старте карьеры, не растерял тонус и по сей день. Хотя Слава и может вспомнить эпизоды, в которых Моргенштерна реально резали высказывания третьих лиц, общая картина выходит донельзя храбрая. — Что было в твоей голове тогда? О чем думал, когда решил с ним связаться? — искренний интерес. — Я, Славик, тогда не думал. Просто делал. — Ясно. В твоем стиле. — Чья бы корова мычала. И снова он подкалывает вчерашним... Поделом. Вспоминают родимую Собчак. — Я смотрел твое интервью с Ксюшей. Забавно она про нас завела тему, — хмыкает Алишер. — Странно, что дала тебе послушать «Дом», а не «Пустой вокзал». — Она хотела. В иллюзиях о ее порядочности не живи, — хлестко, будто бичом по асфальту. — Я-то в иллюзиях? — тарелка из-под курицы шлепается в раковину. — У меня в Собчак десять тысяч часов- — Оно и видно, — сухо перебивает. — Что ни интервью — потом нахуй из страны выпинывают. Нет, лично я сразу ей сказал: будешь паразитировать на этой теме, я не приду. Обсуждаем в нормальном русле или не обсуждаем вообще. Пришли к компромиссу. Остановившись у раковины, Алишер упирается в бортик. — Ты миленько рассказал, что советовал мне рок, — он пропускает нотации мимо ушей. — Хотел почувствовать себя частью этой истории? — Я и так часть этой истории, — уверенно. — Имею полное право откусить свой кусок. — Намекаешь на роялти? Я ничего не получаю с этого альбома. — Да причем тут проценты? Просто захотелось рассказать, что я повлиял. Многие знать не знали. — Кто умеет слушать — знает с первого прослушивания «Вокзала». И вообще, — на лице Алишера показываются теплые морщинки. — Ты у меня слова спиздил. «Среди дикой толпы, на вокзалах пустых». Было. — Ты вообще мою флешку потерял! — возмущается Славик вместо оправданий. — О-о, поболтал с Палагиным. Он писал мне. Куда же мы без ябедничества и сарафанов. — Значит, ты знаешь, что было, — заключает Марлов. — Твои дебилы явно хотели меня прилюдно унизить. — На то они и дебилы. Если ты не заметил, я больше с ними не общаюсь. Тебя они задели? — Это я их задел. Звучит, будто задвинутый на место затвор. Хватит уже защищать — сам справится. — И правильно, — удовлетворенно мурлыкает Алишер. — Такие, как они или Ксюша, бывают редкостными... Не договоривает словами — выражает остроту взметнувшимися бровями. Слава договаривает предложение за него. — ...Мразями. — Верно. Так что ты молодец. Быть львенком-вегетарианцем в толпе разъяренных львов — смешить зверинец, верно? — Это из Торы? — Это из жизни. Славик усмехается: и то правда. Они с Алишером стихийно перебираются на диван — садятся в полуметре друг от друга, раскинув ноги, будто сейчас будут смотреть футбол и чистить рыбу. Но вместо этого они, слава Богу, продолжают чесать языками. — С мамой моей спелся, — вспоминает Марлов. — Не стыдно? Он помнит тот их июньский разговор. Тогда мама была так обеспокоена... Слава не знал всего — и не узнает, потому что не слышал всего своими собственными ушами. Знал лишь то, что после этого мама стала к Алишеру мягче. Даже она повелась на его вкрадчивую, благоухающую здоровьем и уверенностью ауру. А кто бы не. — Спелся? — притворно обижается Моргенштерн. — Меня отчехвостили! — Меня тоже, — пожимаются маленькие плечи. — Как же так, сын сбежал из санатория ради релиза альбома. — А я думал, что ради меня. — Как бы не так. — Лично мне показалось, что она из-за меня так сильно взъелась. — Дело не в тебе, — возражает Славик. — Ей в целом мое нынешнее творчество не особо, хоть она и пытается делать вид, что все не так. Да и образ жизни... Показывает на пиво. Алишер понимающе кивает. — Ей больше не нравится Слава Мэрлоу или Готлиб? — В каждом недостатки находит. — Что ж, таков крест гениев. Альбом — дело святое. Если вы всерьез хотите разочаровать родителей, а к гомосексуализму душа не лежит, идите в искусство... Смеются. Славик пригубляет пиво, Алишер укладывается головой на отпаренные подушки. Они переворачивают еще несколько тем. Дубай, Макларен, ставки… Марлов наконец-то рассказывает про свой 3G-бэнд — команду энтузиастов, с которыми он надеется двигаться вместе и только вперед. Он собрал возле себя удивительно ярких личностей... В суете дел любовных он заметно подкачал на дружеском и рабочем поприщах. Постоянно пропадает. Не потому, что перегорел: огня в нем хватает. Скорее, смена приоритетов... Немного тревожная. Стремно это, когда в приоритете кувыркающиеся драмы. С другой стороны, приоритет этому не отдавался годами. Даже на самой строгой диете можно позволить себе кусок любимого торта, а иначе смысла нет. И когда Алишер успел стать любимым тортом? Все так закрутилось... — Я пиздец скучал по таким разговорам, — как по команде, Моргенштерн подливает масла в огонь раскопанных чувств. — Ты, как я вижу, тоже. — Я не скучал. Я думал. Это порой куда страшнее, чем скучать. — По чему конкретно скучал? — храбрится спросить Марлов. Баночка в его пальцах бесцельно туда-сюда перекатывается. — По всему, что ты можешь мне принести. Какие же благоухающие слова. Отдает старым сном... — Скучал по ебануто импульсивным поступкам? — вспоминается вчерашняя ссора. — По всему, — хмыкает Алишер. — Таких ссор у нас особо не было, но время не стоит на месте. Мы меняемся. — Про это. Вопрос, по-настоящему тревожащий еще с «Параграфа». Слава подбирает ноги и подползает поближе, сокращая дистанцию. К нему взаимно подаются: статность Алишера, смешанная с интимным полумраком и теплой улыбкой, делают свое незамысловатое дело. Марлов тянется к нему во всевозможных отношениях. Не только как к мужчине и другу... Теперь, кажется, еще и как к старшему брату. Он ждет советов, хотя совсем недавно был против них. Он хочет получить объяснения. Хочет быть направленным в правильное русло, убежденным. Он уже удостоверился, что Алишер не желает ему зла, но не может окончательно понять, что между ними происходит. Хоть убейся, не может. — Как ты можешь скучать по тому, кого не знаешь? Скажи, сам ты как думаешь, я тебя когда-то знал или нет? — нетерпеливо ерзает на голенях. — Просто все, кому не лень, мне говорят, что я чего-то не знал, что я тебя не понял, что я держусь за тебя старого, но разве тебя старого я не знал? — Вот это тема, — присвистывает Алишер. — Да. Та еще тема, — воодушевление перехватывает дыхание. — Если я тебя не знал, то кто вообще тебя знал? Получается все было не по-настоящему? Нелепица какая-то. — Ты знал меня... — Когда мы с Азизом ехали на Казбек, — перебивает. — Он сказал мне, что срок в полтора года — ни о чем, но ведь мы прожили эти полтора года так тесно... И сейчас, когда мы встретились в Грузии, я был уверен, что я тебя знаю! Я был уверен, что ты не сможешь меня надурить, как дурил всех остальных... Видимо, я оказался не прав, но я не понимаю, почему. Я что, один-единственный такой уникальный, что не заметил твоих искренних перемен? Ну вот, сказал. В ответ получил сначала улыбку — теплую и родную, залечивающую любые раны. Взывающую лишь к одному: выслушать из позиции равного. Этого Слава и хочет. — Конечно же, ты меня знал, — успокаивает с первых слов. — Тогда. И я тебя знал тогда. А сейчас... Конечно, сейчас мы друг друга не знаем, потому что мы поменялись. — Верно. Так как тогда... — Я был совершенно другим человеком. Ты знал мою другую половину. Конечно же, ты видел мое светлое, но темного было гораздо больше, и... Я говорил с тобой об этом в двадцать втором, помнишь? — получив покладистый кивок, Алишер продолжает увереннее. — Я уже тогда говорил, что мне жаль, и что я тебя люблю. Что все эти годы я тебя любил. Тебя и только тебя. Божечки. Кошечки. — Теперь я и ты стали другими. Факт. Однако это не значит, что я тебя не люблю. Конечно же я люблю тебя старого... Я люблю те черты, которые в тебе остались. Именно поэтому я и новые черты полюблю, но чтобы полюбить, мне нужно их узнать, правда ведь? Ты ведь об этом спрашиваешь? Слава снова кивает, заглядывая в рот, говорящий такие желанные вещи. Объясняющий таким языком, который наконец-то понятен без комиссии переводчиков. — За Грузию я частично их узнал. Я люблю каждую твою черту, — просто говорит Алишер; подобные фразы для Славы — целое событие, а он может так легко... — Кроме упаднических настроений ебаных, уж извини. И... Я хочу узнать тебя заново. Хочу, потому что в первую очередь я люблю тебя за то, что в тебе всегда было, есть и будет, а не за те вещи, которые в тебе меняются. Вау. Слава определенно влюбляется заново. В смех, улыбку, кудри, мысли. Влюбляется практически на трезвую, вбирает все в том виде, в котором дают, больше не ища подвох. Он верит. Искренне, всем сердцем. Верит и узнает в Алишере то самое, что было, есть и будет... — Так же со мной. Во мне есть то, что во мне было, есть и будет. А возвращаясь к твоему вопросу... Слово «знаю» — понятие растяжимое. Как говорил кто-то там умный, «я знаю, что ничего не знаю, но другие не знают и этого». Это нормально — постоянно открывать что-то новое. Поэтому я понимаю, что я шкатулка Джокера. Я зависимый человек, этого не отменить. Я могу оступиться, могу снова совершить ошибку. Но не с тобой. — Почему не со мной? — не вызов, а чистокровная мольба доказать и это. Алишеру даже секунды не нужно, чтобы собрать ответ. Видимо, он об этом очень много думал. — Потому что наш с тобой пусть слишком долгий, чтобы я снова превратился в того, кем был тогда. Конечно же, во мне остались черты того меня, как я и говорю... Есть что-то в человеке, что в нем всегда было, есть и будет. Возможно, за это мы и любим людей годами. Хочется взвыть от чувств. Одним коротким глотком Слава приканчивает пиво и отправляет его в компанию заклеенной вазы. — Больше нет всего того, что раньше причиняло тебе боль. Этого больше нет, — почти по слогам заверяет Утренняя Звезда. — И поэтому мне отзывается особенной болью, когда люди мне не верят и отказываются узнать меня заново. Но это их право. Я понимаю их обиды. Как с Лизой, например... Я не в праве их за это осуждать. Еще бы. При такой-то, извините, жизненной дороге... Хочется сказать ему что-то на этом же уровне. Что-то складное, живое, мощное. Искреннее до мозга костей, уязвимое до новорожденного ужаса. Да кинуться на него хочется, вот и все. Его любовь витает в воздухе и пьянит, зовет к себе колыбельной Калипсо, бросает в страшную крайность: забудь обо всем и нырни в него с головой, схватись за его руки, впейся в губы, налакайся его крови, заменив ею собственную... Стань одним целым, как тогда, и будь, что будет. Так нельзя. Алишер призывает вовсе не к этому. Это славина голова дурит... Влюбленный дурак. Предает свои же годы терапии. Не падок он на золотые середины, да и Алишер до двадцать пятого года — тоже. — Где твое кольцо с Солнцем? Вместо стоящего ответа — вот это. — А твое с Луной? — клин клином. Молчат. Алишер двигается чуточку ближе. Слава смотрит ему в глаза, находя ответы на все больше зудящих вопросов. Было, есть и будет... — Почему ты пропал на два месяца? — тихо спрашивает Моргенштерн. — Из-за Бентли, правда? Я думал, ты не вернешься... — Зассал. Отрезает, желая не напиздеть ни в одном дальнейшем слове. — Меня? — виновато сводит брови Алишер. — Ошибок. Пауза на затяжку из дудки. — Я все эти годы больше всего боялся вляпаться в тот же пиздец, который был. У меня было на тебя так много обид, тебе и не снилось... Я понимаю, что прошло много времени, но я не мог отпустить. Особенно задело, когда ты вернулся в Интернет праведником. Правда. Я не поверил. И в «Параграфе» я был очень зол, очень... И потом тоже. Но потом, там, в горах... Что-то произошло, и все начало меняться. Это так сложно... Блять. Осекается, потому что Алишер странно ерзает, держась за живот. — Ты чего? — Да ничего… Что с ним? Слава бесцеремонно кладет руку на чужой пресс. Молочную и песочную кожу разделяет не только футболка, но и несколько слоев чего-то поплотнее. — Что такое? — Забей. — Ага. Обязательно. Марлов требовательно оттягивает подол трезвой футболки и видит эластичный бинт, обнимающий живот Алишера. Да ну нахуй... — Это что? От вазы? — Да там ничего такого. Ссадина... — Ебаный в рот. Сильно прилетело, что ли? Чайные глаза загораются беспокойством. Марлов укладывает виноватую ладонь на бинт... Недолго думая, начинает гладить. Под пальцами вздымается и опадает раненый пресс. Алишер накрывает его руку своей. — Прости... — шепчет Марлов, кривя губы. — Я и подумать не мог... Я не хотел. Хочется плакать. — Скажи, — так же тихо отвечает Алишер. — Ты вчера полез на меня, потому что просто захотел секса? Ответь честно. Шах. Татуированная ладонь сжимает собственную, даря удар слезоточивым током. — Если бы я просто захотел секса, я бы полез на любого другого парня в Дубае, — признается Марлов. Все еще подсознательно пытается вилять, но деваться некуда. И незачем. — А чего ты тогда хотел? — заносится последняя белая фигура. Все черное робеет. — Не заставляй меня произносить это вслух, — надломленно скулит Славик, понимая, что попал в капкан. Не алишеров, нет. В собственноручно выставленный. — Ладно, — легко сдается Алишер. — Не хочешь — не надо, конечно. Просто, знаешь... Твое молчание красноречивее любых слов. Новая твоя черта. Мат. Ладно, партия проебана. Слава годами отчаянно сопротивлялся, но после вчерашнего все стало ясно — всю дорогу он сопротивлялся понарошку. Чтобы не упасть в своих же глазах. — Полез, потому что пьяный был... Блять! Его просят сосчитать до десяти, а он начинает с алфавита. Самому от себя тошно. Исправляется тут же: — Потому что чувства. К тебе. Сильные. Слава клянется: Алишер начинает дрожать под его рукой. Чувственность момента зашкаливает. Все как в старые-добрые — та самая октава. Не верится, что пришло к этому... Пришлось сломать себя напополам, чтобы признаться. Признается он впервые. И себе, и Алишеру одновременно. — Честно? — грустная усмешка. — Я бы сам себе за них ебальник разбил. Но ничего не могу с собой поделать. Кажется, я и правда верю, что ты стал лучше, ну и... Только вот... От осознания произошедшего между ними за минувшее лето становится горько. — Я не уверен, что смогу принять твое «плохое». И не уверен, что мое «плохое» не стало сильнее «хорошего». Алишер сокращает расстояние до ничтожных миллиметров. Развернувшись, он берет славино лицо в ладони — ловит наивность и уязвимость в сеть. Марлов больше не сопротивляется. Сердце заходится сказочным набатом, а щеки краснеют под касаниями родных пальцев. — В каждом из нас живет две стороны, — уверенно, будто прописную истину, произносит Утренняя Звезда. — Черная и белая. Ты ведь знаешь это. Сейчас ты просто впервые за много лет дал волю черной стороне. Ты ведь так долго ее подавлял, так чего от себя хочешь? Жалеют. Понимают. Не осуждают. Славик сглатывает вязкий ком боли. — Я уже с Кариной дал этой стороне волю, — упрямится. — Я уже много лет так себя веду. Я совру, если скажу, что не вошел во вкус... Воспоминания как в тумане, Алишер, но мы с тобой уж точно не хорошие люди... — Это происходит с тобой всего пару лет, не так ли? А живешь ты не пару лет, а двадцать шесть. Почему ставишь на себе крест? Не знает. Не знает, так что льнет к ладоням лишь теснее. А потом борзеет настолько, что залезает на чужие колени, раздвинув свои. — Не задавай мне сложных вопросов. Он обхватывает алишеровы запястья, которые преданно гладят его пунцовые щеки. В воздухе постепенно горячеет; дыхание парно учащается. Упругость чужих бедер под собственными вот-вот завяжет вчерашний узел, и Бог знает, что будет, если Алишер вновь откажется его развязывать. — Посмотри на меня: я все двадцать шесть лет был дьяволом, — лучезарно улыбается Моргенштерн, бегая черными глазами по смущенному лицу. — Всего год я пытаюсь показывать как можно больше светлого. Всего год — этого хватило, чтобы ты записал меня в праведники. Ты ведь хочешь быть лучше, правда? Я вижу по глазам... Нет, это просто невыносимо. Губы жалобливо поджимаются. — Я нашел наш альбом из Нью-Йорка и расплакался, — жалобно выдавливает Марлов. Плачет и теперь. Набрасывается на шею Алишера, прячет лицо в его кудрях и скулит, подергиваясь. На маленькую спину опускаются любимые руки; их тепло остается мерцающими следами, будто целебная мазь. — Ты ж мой хороший, — шепчут прямо в ухо. — Ты хранишь... — А как иначе? Рыдание берет по-новой. — Ну, хватит, — просит Алишер. — А то я тоже буду. Он забирается Славику в волосы — невероятное наслаждение. Будто щенок, Марлов льнет к желанным прикосновениям. Сам не замечает, как расплывается на родных руках сладкой лужицей. Все тело становится ватным и требующим большего. Здесь уже неважно — нежность ли, страсть, — лишь бы от него. От него любимого. — И за ушком, вот так, — ласкает Алишер, посмеиваясь в молочную шею. Слава льнет сильнее. Вместо слов — тоненькие стоны, будто и правда котенком стал. Сбросил доспехи воина, сражающегося со всем миром, а под ними, оказывается, и не было никакого воина. Крохотный мальчишка, падкий на заботу и ласку — это да. Войны вообще не его профиль. Никогда не были, пришлось... Пора разоружаться. Занесенный меч с грохотом падает из рук, и теперь они свободны для трепетных касаний. — Сла-авик, — все нашептывают. — Мой милый Славик. Любимый... — Угу... — сдавленное кивание, перемешанное с мычанием. — И тут почешем, — пальцы Алишера забираются в загривок. Придур... Дурак. Марлов послушно откидывает голову на ладонь, натягивается кожа на белесой шее. По телу пробегает горячая волна содроганий — от лопаток к животу и ниже, по худосочным бедрам. Внутренние стороны бедер горят карамельным огнем... Дорвался. Заполучил. Сбылась мечта, приходившая во снах чаще, чем что бы то ни было. Млеть в его руках... Обнажать жертвенную красоту, которая была доступна в двадцатом году, а потом он спрятал ее от всего мира, запер на все засовы, никому не показал. Никому. Лишь один Алишер видел и видит его таким — нежным и доступным, льнущим и трясущимся... Как девственник, ей Богу. Отлетел от первых же ласок. Маски сброшены. Ну... Почти. — Такой ты милый, — влюбленно мурлыкает Алишер, откидываясь на диван. Его рука так и чешет загривок. — Самоутвердился? — морщит нос Славик. — Полегчало. — Оно и в- Ладонь Алишера соскальзывает с затылка и уверенно спускается ниже. Ложится на грудь, будто высасывая оттуда воздух... Слава захлебывается эмоциями, вцепившись в перебинтованные бока. — Ниже, — просит, пряча глаза. — Да-а? — играючи тянет придурок. — А кто литр пива всосал? Вдруг ты опять пьяни? Да он издевается! Марлова захватывает обида, и Бог знает, шутливая ли. Кто вообще в этом мире был пьян от пары баночек? Но лисьи глаза Алишера, кажется, с ним просто играют. Он не может всерьез отказать дважды. Если может — выходит, не особенно и хочет. Да. Вот так вот. Да. Ладно, поиграть всегда можно. — Эти твои соблазнения, — Слава указывает взглядом на янтарную ладонь. — Не работают, ясно? — Угу. — Не хочешь — не надо. — Угу. — Так что да. — Ага. Эти мои соблазнения, — рука срывается вниз, сжимая пах. — Не работают. Очень жаль. Что творит этот человек... Пожать бы руку той, кто его этому научила. Или набить ебало... — Дразнишь, — выдавливает Марлов, подвиливая бедрами. — Дразню. — Это тебя... Не красит. — Сегодня, может быть, моя очередь. У меня после вчерашнего... Воспоминания о вчерашнем только подливают масла в огонь. Слава податливо ерзает в руке, не в силах прекратить. Он может только продолжать. Дорожка слишком скользкая и узкая — они не разъедутся, не оставив друг другу по крупной отметине. — В этом худи, — Алишер медленно обводит его томным взглядом. — Ты мне кое-кого напоминаешь. — Да-а? Как я выгляжу? — поддерживает шутку, не переставая тереться. — Честно? Марлов с вызовом щурится. — Так, как будто тебя уже очень давно никто не... — Утренняя Звезда специфически щелкает губами, не договорив «трахает». — О-о, — Марлов заходится возмущенным смехом. — Худи-то твое, мой любимый! — Забирай. Тебе идет намного больше. — Ты отдаешь его, потому что я его извазюкал, да? — Ты правда хочешь этого, потому что чувства? Выстрел в упор. Слава аж стоном давится. Впрочем, уже через секунду страх отступает, освобождая место для новой правды. Правды, к которой он еще и сам не привык, но в которой он не сомневается. — Ты еще вчера называл меня лжецом, — фыркает Марлов, закусывая сердцевидную губу. — Теперь готов верить словам? — Кажется, готов. — Тогда правда. Глаза загораются в унисон. Утренняя Звезда снова нашла своего утреннего созерцателя. — Тогда иди ко мне, — на страстном выдохе. Слава давным-давно пришел. Наконец-то подошли ключи от Рая... Пончики. Странно, что они всплыли в голове, но... Они остались забыты на балконе и, кажется, пришло их время. Голову Славы пронзает забавная мысль — кокетливая и, по его скромному мнению, невъебически сексуальная. Сахарная пудра еще в обед напомнила ему кокаин. Иронично это — размазать порошок по губам, его ввек не видившим, и заявиться так к человеку, чьи губы от него едва-едва обсохли. В стиле первого секса, который, правда, годами плавал в голове травмой... Страшное дело — психика. Несчастный десяток тех самых касаний способен выключить мозг. Включить мышечную память. — Подожди секунду, — Марлов спрыгивает с колен и, лукаво улыбаясь, сторонится к балконной двери. — Убегаешь! Мокрый Алишер провожает его раскаленным от шутливого возмущения взглядом. Он весь взмок... Вот бы глаза могли фотографировать. — Курить приспичило? — низко усмехается Утренняя Звезда. — Типа того. Жди. Маленькие ноги скачут на балкон. Слава падает на колени и, стараясь не шуметь картонной коробкой, наклоняется к пончикам. Влажные губы касаются пудры — первый слой тут же плавится в карамельную пленку, но потом иней начинает наслаиваться. Пыльная сладость щекочет нос и нёбо; происходящее кажется все более смешным. Интересно, он отличит? А если нет, почувствует ли желание? Наверное, с таким нельзя баловаться, ведь можно разогнать триггер... Впрочем, Алишер и так постоянно про это шутит. А еще он собирается целовать алкогольный рот. Собирается ведь?.. Никто его за язык не тянул. Готово. Оставив пончики распахнутыми, Марлов выпархивает обратно в комнату. — Алишер. Черный взгляд немедленно к нему тянется. — Слава? — Поцелуешь меня? Они спрятались в темноте, так что обстоятельства, разделяющего губы, сейчас не видно. По комнате разносится мерный и тягучий, будто патока, смех. — Это самый глупый вопрос, который я от тебя слышал. — В прошлый раз ты отказал. — В прошлый раз ты был в стельку пьяный. — Если честно, я и сейчас не совсем трезв. Игра продолжается. Зачем? Слава сам не знает. У него сосет под ложечкой, так необходимо что-нибудь выкинуть. Может, это мандраж перед долгожданной близостью, забрезжившей на горизонте, а может еще что-то... Марлов принимается сокращать расстояние между ними, стараясь не расставаться с черными глазами, горящими, кажется, любовью. — Ты что, припрятал на балконе бутылку белого вина? — Алишер снова смеется, да так сексуально, что бедра вот-вот пустятся в судорожный пляс. — Ну... Совсем рядом. Схватившись за крупные плечи, Марлов снова запрыгивает на колени. — Типа того. Губы зависают в сантиметре. Алишер наконец-то замечает порошок. Как замечает — немедленно пытается отпрянуть, но его мокрый затылок пораженно сталкивается со стеной. Птичка в клетке. — Это кокаин? — голос Моргенштерна заметно твердеет. — Не знаю. Тебе виднее, что это. Как же сложно не облизываться! Сладкая струйка бежит вниз по подбородку; скоро фальшивка растает полностью. Марлов осторожно улыбается, стараясь не растягивать губы. Его чайные глаза загораются коньяком, а сердце бьется чаще, как будто он бежал, не оглядываясь. Он такой красивый. Он такой желанный. Он такой родной. Возле него и пудра кокаином станет, настолько вставляет. Всегда вставляло. Ни разу в жизни не было похуй. — Ты... Кажется, Алишер потерял дар речи или что-то в этом духе. Он выглядит совершенно потерянным: его глаза распахнулись до наивных значений, а ресницы порхают, будто голубые крылышки. — Поцелуешь? — Ты... — Я. Смотри, Алишер, второй раз предлагать не буду. Он и так во второй раз предлагает. Снова ложь. Это ведь так легко... Так легко догадаться, что происходящее всего лишь игра. — Нет. Слезь. Серьезность Алишера, смешанная с улыбкой, лишь подтрунивает. — Если слезу — больше никогда меня не поцелуешь, — щурится Марлов. Его руки оставляют плечи и хватают бессовестные кудри. — Ни-ког-да, — играючи качает чужую голову. — Слав... — Что тебе дороже? Медалька за сто пятьдесят дней или я? Ой. Изо рта вылетел откровенный бред. Бред подобного масштаба в святой Софии не рождается, и Слава прекрасно это понимает. Он врет настолько нарочито, что раскусит его любой, и уж тем более это под силу человеку, который знает его, как облупленного. Который долбил годами. Долбил именно кокаин. Но почему же он такой серьезный? — Что это за вопрос? — еще больше теряется Алишер. Его ладони легли Славе на талию, и теперь Марлов чувствуют, как они становятся влажными. У обоих сбивается дыхание; становится несказанно жарко. — Выбирай, — Марлов зазывающе приближается. — Если не можешь вырвать мои губы из этого плена, получается, не так их... И хочешь? — Ты и вправду не трезв. — Но и не пьян. Пока. Если откажешь — я с удовольствием оближу губы. — Ты шутишь? — Как я могу? Все взаправду, — интонация, наполненная сарказмом всклянь. Ну же. Тебе понравится. Твоим кокаином всегда был я. — Не делай этого, — тихо просит Алишер. — Смой. Не делай. Он прячет взгляд в пол. Его плечи трогательно колеблются, тяжело вздымается и опадает мощная грудь. Ладно... Алишер, похоже, не настроен играть... Славе правда показалось, что это забавно. Неужели ему в голову все-таки забрались какие-то флешбеки?.. Марлов обмякает и понижает градус сексуального накала, расставаясь с идеальной осанкой. — Ладно, хуй с ним, — усталый вздох. — Не хочешь игр- Миг. Алишер просыпается, хватает славино лицо в ладони и накрывает белоснежные губы исступленным поцелуем. Живот наполняется кипятком, руки впиваются в кудри сильнее. Все тело Славы подается вперед, к алишерову; две грудные клетки льнут и друг по другу размазываются. В голове — ураган чувств, знакомых наизусть, которые вырвались из золотой клетки. В темноте закрытых глаз бегут годы... Годы жизни без него. Бессмысленные и пустые годы. Ничего лучше этого в жизни не было. Слава тут же отвечает на поцелуй, сходя с ума от вкуса, растекшегося на губах. Будто больной, он хватается за Алишера, как за кислородный баллон в открытом космосе, пока в животе собирается тот самый узел. Сладость желанного поцелуя завладевает языком, и тот отчаянно просится к другому... И вдруг связь с грохотом разрушается. Алишер хватает маленькие плечи и разрывает их голыми руками. Ничего не понимающий Марлов ловит мертвый черный взгляд. ...Нет, не мертвый. Убитый. Не может быть. Если подобное может существовать в реальности, то и он может крылья отрастить, не меньше. Но нет. Это есть. Алишер не понял шутки. Он не понял, что это сахарная пудра. Не понял, что Слава просто балуется. Он решил, что Марлов и вправду сейчас слижет несколько фатальных грамм, что он больше никогда Алишера не поцелует, и поэтому... И поэтому... С головой накрывает ужас. — Я тебя люблю, — выпаливает напуганный мальчик. Поздно. Последнее, что он видит — слезы в уголках черных глаз. Уже через секунду его сталкивают прочь с колен, и он неуклюже приземляется на пол. Алишер вскакивает и убегает на балкон, оставляя за собой лишь оглушающий хлопок дверью. Это пиздец. Других слов в голове не находится. Слава остается лежать на полу в той же позе, в которой приземлился, с разбухшими спагетти вместо мозгов. Мир двоится, а потом и множится калейдоскопом. Пустые глаза глядят в чужой потолок, грудь с трудом поднимается, пуская порции холодного воздуха. Дрожат руки и ноги — жук застрял на панцире. Мозг из последних сил вытесняет накатившую вину. Он идет на любые уступки здравому смыслу — все, что угодно, лишь бы не выйти в этом расследовании на самого себя. Вместо того, чтобы произнести пресловутое «прости», в сторону балкона летит нечто совсем иное: — Мне больно! Я головой ударился. Отвечают не сразу и глухо. — Я не хотел. — Все ты хотел! — морщит губы Слава, чувствуя, что вот-вот заплачет от обиды. На себя… — Тебе, видимо, вообще все в этом мире виднее. Все больше ледяных клинков вонзается в тело. Размечтались... Поймали идиллию. Счастье — самая хрупкая вещь в мире, и смерть тому, кто про это посмел забыть. Раз горит, пусть догорает. — Ну конечно. Зачем слушать меня! Как ты мог поверить? Я всем видом показывал, что шучу! — По-твоему, это смешно?.. — Но ты меня не слушаешь! — понесло. — Ты теперь только святош своих слушаешь, да? — Замолчи, — давят с балкона. В ответ — гомерический хохот. — И дцпшников сраных. Вот они-то всегда молодцы. Они тебе компания: отсталые дети- ...Слава понимает, что только что сказал. Понимает. Наверное. Нет ничего хуже замороженного Алишера. Нет ничего хуже тех глаз, которые он увидел перед тем, как болезненно приземлиться. Нет уж, пусть лучше будут крики и оскорбления — пусть будет гореть огонь, как вчера, раз иного им, видимо, не дано. Пусть всю жизнь летают тарелки и вазы, пусть трясутся оконные рамы и разбиваются люстры. Пусть так, только так Слава, видимо, и умеет. Но вдруг происходит совсем не это. Нет ни криков, ни возмущений. Происходит событие в сотни, тысячи раз хуже. На балконе щелкает зажигалка. Выпавший из рук меч пронзает сердце хозяина. Слава вскакивает с пола так, будто услышал выстрел. Чудом не поскользнувшись, он несется на балкон. И снова поздно. Везде опоздал. Алишер уже сделал затяжку мятной сигареты. Это становится ясно, когда из его рта вырывается сизый дым. Ядовитый и страшный, он совсем не женится с его образом. Это не он... Вернее, это он прошлый. Он две тысячи двадцатый. Перед ним Моргенштерн... — Что ты сделал? — сокрушенно скулит Марлов, неверяще пялясь на картину маслом. ...Все сделал он сам. Алишер не отвечает. Рукой он уперся в раму, а взгляд отдал городу. Его заметно взяло — это читается по дрожащим пальцам. Еще бы, после такой завязки. «Вторая сотня дней»... Леша предупреждал, наставлял, и вот, как оно... Как оно... Как оно... This can't be real. Not in a single Universe. This can't be happening with them. This can't... Слава затравленно ломится к любимому, а получает очередной толчок, который почти сносит с ног. — Выкинь. Молчание. — Выкинь! Нахуй тебе это не надо! Затяжка. Отчаяние перехватывает дух. Будто в бреду Марлов пятится к холодной стене и сползает на пол. Во все глаза он смотрит, как заканчивается сигарета из его злополучной пачки... Сука, и почему он не убрал ее с глаз? Это было так сложно? Стыд и вина больше ничем не задавятся. Зрелище слишком впечатляющее. Красноречивее любых слов. Ну вот, он наконец-то сломал игрушку. Окончательно убедился, что у этой куклы не было шарниров. Самого трясет и тошнит — поделом. Это было чрезвычайно слишком. — Прости. Есть ли смысл? Половины сигареты уже нет. Он такой красивый... — Прости, Алишер. Милый. Слезы брызгают из глаз; Марлов давится словами, которые должен был сказать на пол вечности раньше. — Прости, Алишер. Пожалуйста, прости. Я не должен был. Я, блять... Я поступил как конченый уебок. Мне нет ебучего прощения. Слава, что ты сделал, что ты сделал, что ты, блять, сделал... Он так виноват... Всю дорогу виновен. С самой первой встречи в «Параграфе». Вроде бы, не тупой мальчик, но тогда, получается, слепой. А если не первое и не второе, то, выходит, просто... Злой. Алишер делает еще одну глубокую затяжку. Смотреть на это — как ножом по сердцу. — Ты говоришь, что не хочешь, как раньше, — тускло заговаривает Утренняя Звезда. — Хочешь себе человека здорового, осознанного и так далее. Боишься меня «плохого». Было. — Но делаешь все, чтобы меня сломать. Зачем? К чему весь наш сегодняшний разговор, если сразу же после него ты проверяешь меня на прочность? Бьешь в самое больное... Снова. Секунду назад говорили про черное и белое… Слав… Отвратительная правда. Добавить нечего. Только вот на этот раз Слава не хотел сделать больно. Правда! Ничего подобного и в помине не было в голове, там были только шутки! Соблазн, игра, цирк, если угодно... Видимо, он уже на автопилоте гадит. Не самое лакомое осознание. — Я никогда больше так не буду, — испуганный взгляд прожигает злосчастные пончики. — Мы такими темпами доиграемся, — беспощадно режет, выдыхая дым. — Мы уже доигрались, потому что я сделал это, уверенный, что это ебучий кокаин. И это еще тебе страшно. А представь, как страшно мне? — Потому что кокаин?.. — Потому что я выберу тебя вообще всегда! — столетняя усталость. — Да у меня... Даже нет привилегии выбирать, походу. Это ты у нас можешь прибежать и убежать, бросить и вернуться, а я... А я вылетел на первом же раунде. Ты тому свидетель. Пиздец... Пиздец обидно. Докуривает до фильтра. — В твоих руках страшная сила, Слава Мэрлоу. И ни один рехаб с этим не поможет. Ни под одной крышей какого бы то ни было храма не будут способны помочь. Хоть волю подключай, хоть замещение, хоть гештальт-терапию — что хочешь, делай, только смысла не будет. Большая сила в крохотных руках — самое непредсказуемое, всегда смертельное оружие. Теперь Слава это понял. — Знаешь, что. Алишер переводит на него обреченный взгляд. Слава громко шмыгает, бледнея. — Все даже хуже, чем мне казалось. Мы поменялись местами, — выносит приговор. Он кивает на сигареты. Пачка летит ему в руки. Выловив зубами ментоловую предательницу, Марлов закуривает так же рьяно и глубоко. Пытается разделить ядовитый момент, хотя и понимает, что между ними в этом плане пропасть. — «Моргенштерн» с немецкого — «Утренняя Звезда», — неспешно произносит Алишер, так и пялясь на город. — Одно из имен Дьявола. «Готлиб» переводится как «любимый Богом». А Бог и Дьявол — это, по сути... — Одно и то же. Они замолкают на вечность. Оба нуждаются в осмыслении. Прокуренный маленький балкон почти физически отсоединяется от многоэтажки и улетает в другое измерение, которое никто никогда не видел. Может, так и выглядит путешествие во времени, о котором написано так много книг. Кажется, будто они вдвоем, но это лишь первое впечатление... Поверхностный взгляд. Нет, вместе с ними здесь стоят десятки призраков, и каждому есть, что сказать. Каждый считает своим долгом дернуть за нос, потрепать за волосы, порой — ударить по щеке. Некоторые из этих ударов Слава едва сносит. Думать о Леше с Азизом — особенно жестокая пытка. Но не думать он больше не может. — Не прощай меня. Алишер устало поворачивается. — Не прощай меня, — повторяет Марлов, вылавливая третью сигарету. — Я тебя не прощал. Так что и ты... — Не прощал? — Нет... До недавних пор. Наверное. Не знаю. Не прощай. Секунду назад обрел, миг назад потерял. Не успел и глотка сделать — стакан выскользнул из рук, и окропь досталась всем окружающим. Ему же не достанется ничего... Досталось бы, держи он крепче. — Капитулируешь, не начав сражаться, — отвечает Алишер, опускаясь со стула на пол. То и дело кашляя, он ползет ближе. Собирает со стены всю песочную пыль. — В твоем стиле. Он всюду прав. Зачем спорить? — Насражался в двадцатом. — Правда хочешь провести всю жизнь в жертве? Под дых и в яблочко. Заметив Алишера в преступной близости, Слава тушит сигарету. От нового греха. — Жертва сейчас ты. — Я? — грустно усмехается Алишер. — Ты ведь дал мне выбор, а не заставил. — Разве это был выбор? Ты ведь думал, что если откажешься, то я... Гадко. Слава давится словами, но его понимают и без них. — Всегда выбор. Выбор быть или уходить, думать или делать, бить или бежать. — Но почему ты тогда... — Потому что это ты. Марлов глотает слезы. Чайные глаза не сводятся с любимого лица: на нем цветет несметное множество эмоций, но все они прячутся под вуалью спокойного принятия. Как же быстро Алишер проглатывает боль и обиду… На Славу всего миг позлились, а теперь снова пытаются оправдать, хотя он по всем фронтам проебался. Это путь в один конец. — Я или не я — дело второе, — голос обретает силу. — Я поступал с тобой, как конченый урод. Я мстил и играл. Я хотел доказать, что только такого ты и заслуживаешь. Думал, что поделом... Судил его, включив блядского Бога. Был слеп, глуп и зол. — Не знаю, где ты набрался такого терпения, как ты все это проглотил, но теперь я понимаю... Что я не хочу. Не хочу тебе такого. Не хочу. — А какого тогда хочешь? — ...Лучшего. In vino veritas — «Истина в вине». Именно оно толкало Славу в нужном направлении, хотя он и отказывался это видеть. Ну прямо Бог — посылало ситуации, снимающие маски. Теперь ясно, что происходило с Кариной. Ясно, что случилось в «Параграфе». В туманных горах, в прохладном Бентли, на диване, оставшемся за спинами... В голове и сердце. Звенит долгожданный будильник. — Ты прав. Всюду прав, Алишер. Спасибо, что открыл мне глаза. Ты смог до меня достучаться. Я все понял. Раз понял, смогу исправиться. — Исправиться… Чувствуешь, что нужно? — Знаю. Теперь я вижу и своих демонов. Так что... Осекается и прячет взгляд. Куда ему тягаться с Алишером — дотягался до того, что развязал его. Ему не нужны здоровые и осознанные, ему нужно выздоравливать и осознавать. С переносицы скатились огромные женские очки... — Так что не прощай, правда. Прощение нужно заслужить, как это сделал ты. С этими словами Марлов обмякает и притихает. Мозги кипят, сердце колет. — Хорошо, не буду, — отвечают не сразу. В прохладной темноте Алишер протягивает ему руку. — А любить можно? Слава вылетает из транса, превозмогая болезненный страх. Чернота родных глаз встречает теплом и кокетливым юмором, который кажется совершенно неуместным в нынешнем положении дел. — Чего? — Любить тебя можно? — Что... — Боже. Алишер сам хватает славину ладонь. Он тянет Марлова на себя, и тот, будто плюшевая игрушка, шлепается в его объятия. Не верит. Дрожит и боится. Сам не понимает, чего. — Тебе что двадцать, что двадцать шесть, — хихикает Алишер, устраивая Славу поудобнее. — Та же песня. — Ну, я музыкант... — Гениальный. Как прекрасно, что мой. И все начнется с чистого листа, когда я открою глаза… Глаза в глаза. Лоб в лоб. Холодное молоко в горячем песке. Алишер берет его лицо и снова целует. Целует ласково, податливо, оглаживая розовые мочки ушей и косточки скул. Слава пытается отстраниться — не может поверить, что его пускают в подобную близость после того, что случилось. Не дают. Прижимают сильнее. — Люблю, — шепчет Алишер в улыбчивый поцелуй. — Ну и дурак... — Зовешь ты нежно дурачком... Запрещенный прием! Слава хочет возмутиться... Алишер спускается ниже. Его губы находят горящее ушко. Раскаленный кончик языка оставляет сверкающую дорожку на скуле и подбородке, а потом сумасшедшие ощущения обрушиваются на шею и ключицы. Требовательные руки лезут под худи, не встречая никакого, даже слабого сопротивления. Марлов тает во властных ласках, которые так ему нравились. Он кошкой прогибается под напором, на каждый укус отвечая соответствующим мурлыканьем. Ненужная кофта в считанные секунды слетает через горло, в компанию к ней отправляется такая же ненужная футболка. Одна обнаженная грудь встречается с другой для того, чтобы разделить бушующий жар, который теперь можно потушить одним-единственным способом. Прекраснейшим из всех. Как в тумане они перебираются на диван. Слава падает на спину, и уже через миг над ним нависают. Так же, как вчера... Сон стал явью. Дрожащими руками он расстегивает чужой ремень; тот выскальзывает из брюк и улетает на простыни. Туда же отправляются сами брюки. Давясь поцелуями и ласками, Алишер освобождает Славу от всего, что осталось на его теле. В воздухе коротко порхает шелк шорт, и теперь в нем остается только ток прожитых порознь лет. Все. Больше ничего не разделяет их друг от друга. Очередная серия поцелуев заканчивается на моменте, когда Алишер наклоняется ниже, и два изнывающих члена прикасаются друг к другу упругими стенками. Немедленно сливаются идентичные тихие стоны. — Я... — хрипло заговаривает Утренняя Звезда, зависнув в миллиметре от славиных губ. — Вынужден спросить. — Боюсь представить, что, — скулит Марлов. Его и вправду не на шутку пугает намерение о чем-то поговорить. — Какую ты предпочитаешь позицию? Мы никогда не обсуждали это, ну и... Услышав суть вопроса, Марлов облегченно обмякает на простынях и позволяет себе просмеяться. — Подходящую тебе, — находится с ответом. — Ты уверен? Я не хочу тебя подавлять. — Помню. Знаю. А я не люблю быть сверху. Вопросы? Кажется, попал. Губы Алишера изгибаются в улыбке облегчения. — Хорошо. А как ты люб- — Алишер! Ты можешь уже просто выебать? Пошло и грубо, зато честно. Славик ни о чем не жалеет. Он сгорает от нетерпения, желания и счастья. — Извини. — Да пиздец. — Раз хочешь, получай, мальчишка. С этими словами Алишер хватает его за плечо и швыряет на живот. Из Славы вылетает сразу весь воздух, что остался в легких, лицо врезается в подушки, а позвоночник послушно прогибается, поднимая бедра. Вот так, значит, тебе нравится. Мне тоже. — Где у тебя... — Марлов озирается на прикроватку. — Как будто ты не знаешь. Все тут сегодня перерыл. Лишенные романтики шебуршения дают возможность отдышаться и собраться с силами. От слабого опьянения не осталось и следа: секс всегда был лучшим способом протрезветь. Разум, свободный от сдавленности и головокружения, сам пускается в мысли об Алишере. Развернувшись к балкону, Марлов бросает влюбленный взгляд на горящий Тель-Авив и чистое, будто только что сотканное полотно, небо. Он и правда во все это безумно влюблен. Странный момент для подобных выводов, на самом деле. Скажи об этом Славе два дня назад — в жизни бы не поверил. — Иди ко мне. Любимое. Томный голос тянет к себе неведомой магией. Славик, кажется, понимает, что от него хотят; он выпрямляет руки и покладисто на них упирается. Но он ошибается. — Ко мне, — повторяет Алишер, пока его рука обвивает маленькую талию. Марлов поддается давлению и выпрямляется, оставаясь на коленях. Его лопатки врезаются в горячую грудь, а макушка опускается на мокрое острое плечо. — Удобно? — любимый оставляет нежный поцелуй за ухом. — Да... Спасибо. Алишер медленно вводит смазанные пальцы, желанные сейчас практически так же, как член. Едва не теряя сознание от забытого удовольствия, Слава разливается в протяжном мычании и влюбляется заново. — Это сотрудничество. За него не говорят «спасибо». Чувств становится так много, что появляется желание рыдать. Если все это когда-нибудь снова бесславно оборвется, значит, ни в чем другом тоже не будет смысла. Послушно кивая, Слава льнет ближе и ближе, мечтает, чтобы он мог пройти сквозь Алишера, слиться с ним целиком. Он старательно насаживается на пальцы сам, не сдерживая ни одного звука, просящегося наружу. Не пряча ни одной эмоции, не контролируя ни одну из мышц в теле. Больше не играя. ...Об этом так хочется сказать. — Слуш- Не успевает. Пальцы покидают нутро, и в следующую секунду Марлов получает то, чего так хотел. Горячая головка желанного члена проскальзывает внутрь, вызывая в теле крупную дрожь и боль. От первого же толчка перехватывает дыхание, исчезают силы оставаться стоя... Но Алишер ловит. Ладонь его руки, обвившей нежное тело, крепко прижимается к груди, и Слава с удовольствием расслабляется в надежной хватке. Каждый новый толчок вырывает все более глубокий стон; Марлов и забыл, что так умеет. А еще он забыл, что можно чувствовать себя так прекрасно без допинга... Алишеру и напоминать ничего не надо. Он идеально чувствует Славу. А Слава чувствует, что улетает к звездам. Собственные звонкие стоны перемешиваются с другими, низкими и хриплыми, требовательными и оттого восхитительными. Славик умудряется выклянчить поцелуи: мокрые касания губ усиливают эффект. Темп, который умудряется держать Алишер, поражает воображение. Находится лишь одно нарекание... Которое Марлов не успевает озвучить. Будто читая мысли, Алишер обхватывает его изнывающий без внимания член и теперь делит одинаковый темп между рукой и бедрами. Пальцы его ладони, держащей славину грудь, добираются до одного из вставших сосков. А темп ускоряется еще, кажется, вдвое. Очередной глубокий стон на ходу обрывается, Марлов судорожно хватает ртом воздух, а ошеломляющий дикий импульс вжимает его мокрое тело в Алишера. Вспышки перед глазами — космос побелел. Крупная дрожь пронизывает бедра насквозь, белоснежные капли одна за другой марают хрустящие простыни. Чего-то лучшего, чем это, еще никогда не случалось. Никогда... Или когда-то бесконечно давно. Потеряв последние силы, Слава соскальзывает с члена и падает на подушки. Он глубоко и часто дышит, раскинув руки, потерявшись в мыльных кудрях и звездочках перед глазами. — В порядке? — летит в спину запыхавшийся вопрос. — Нет, — выдавливает. — Что случилось? — Умер. Алишер тихо смеется, а потом ложится рядом. — Ты не все? — Славик виновато выглядывает из-за подушки. — Нет. — Надо исправить. — Отдохни. — Алишер. — Успокойся. Марлов сдается. Собрав крупицы потерянных сил, он подползает к Алишеру поближе и осторожно ложится на его грудь. Притихнув, они молча слушают дыхание друг друга, которое постепенно становится ровным. Славик рисует цветочки, сердечки и молнии на забинтованном животе Алишера, а тот, в свою очередь, запускает руку в его лохматые волосы. — Что скажешь? — тихо спрашивает Слава. — Только честно. — А ты? — Я первый спросил. — Ты прав, — Алишер приподнимается и коротко целует его в макушку. — Честно, говоришь? — Угу. — Не встречал мужчины, лучше тебя. — М. А женщины? — Ты издеваешься? — Естественно. Оба смеются, пряча смущение, в определенной степени накатившее после страстного взрыва. — Ну, а ты? Что скажешь? Слава ненадолго задумывается, подбирая слова. — Ну, — ухо с трепетом прислушалось к чужому сердцу. — У меня тоже не было никого лучше. — Видимо, нам обоим очень долго не везло в постели, — шутит Алишер, проводя пальцем по молочной скуле. — А я не только про постель. Секс никогда не был моим приоритетом... — М? — У меня просто никого не было лучше тебя. Правда. Эта искренность дается так легко, что даже страшно. Осознав, что уверен в сказанном на все сто, Слава пугливо заглядывает в лицо того, кому эти слова впервые за годы посвятил вновь. Наконец-то смог. — Знаешь, я все никак не расскажу... — Алишер подтягивает его ближе. — За пару дней до «Параграфа» я был на тех островах. — М? — Там, где мы были в двадцать втором. Ого... К чему это он? — Я там такое увидел. Ты ахуеешь. Моргенштерн тянется за телефоном, потерянном в комке штанов. Пока он ищет какую-то загадочную фотографию, Слава перебирает варианты того, что же такого там обнаружила бешеная Звезда. — Смотри. Да ну нахуй. Марлов аж вскакивает, выхватывая телефон. Зрачки в трогательных глазах расширяются настолько, что съедают радужки. Кровь приливает в уши и принимается отбивать оглушительный набат. Зачаток безумия благоухает, готовый взорваться в следующий же миг. На месте могилы цветет одна белоснежная Астра. — Это... — Я тебя тоже люблю, — довольно отвечает Алишер. — Погоди. Это реально? По сияющим черным глазам, отражающим собственные, Слава прекрасно понимает, что это правда. Но ведь это не может быть реальностью? Все это слишком хорошо для нее. Кругом ведь хаос, проблемы и бедствия... Видно, правду говорят: и у Богов есть любимчики.