tell me

[ Сизи́гия — астрономическая ситуация, когда Солнце, Земля и Луна выстраиваются на одной прямой. В эти моменты гравитационные силы Солнца и Луны складываются, а не противодействуют друг другу, приливы на Земле достигают максимума — их называют весенними (хотя к весне это не привязано), и океан приходит в движение с особой силой. ]

«Один храбрый лучик озаряет красивое лицо Утренней Звезды, а милый Славик смотрит на причину своей погибели и своей вечной жизни. На Алишера Моргенштерна.

Случившееся сегодня становится подтверждением, что самый темный час — перед рассветом».

🇮🇱🍐🌊

18.08.2025

11:42am

Алишер привык спать один. Годами сон в одиночестве был его Ахилессовой пятой — чье-то присутствие было обязательно если не на соседней подушке, то хотя бы в квартире или доме. Особенно сильно привычка развилась в отношениях со Славой, ведь стоило им сойтись — раздельный сон ушел в прошлое. Каждую ночь их убаюкивали разговоры ни о чем, теплые объятия и, конечно же, взрыхленные от собственных сумасшествий простыни. Когда Слава исчез, его место заняла Дилара... И многие другие. Лишь сейчас, в двадцать пятом году, усилием воли получилось выработать полярную привычку: Алишер жил один, почти не терпел ночевок и не укладывал никого возле себя дольше, чем на пару часов. Сегодня он впервые за долгое время снова спал с любимым Славой. Организм сразу почувствовал родное и отреагировал соответствующе. Алишер давным-давно сжал Марлова обеими руками, притянул его лопатки к своей груди, уложил голову на маленькое плечо и отпускать не собирался. Так они и проспали целую ночь, не ворочаясь: двигаться было страшно. А вдруг он расцепит руки, и мелкий дурак сбежит, не прощаясь? Его исчезновение после секса стало бы финальным ударом, который вряд ли получилось бы вынести... — Ты меня задушить решил? — кряхтит Славик, просыпаясь в крепкой хватке. Они оба взмокли, у обоих затекли бока и бедра. Алишер сонно промаргивается, но рук не расцепляет. — Кто знает. — Дурак. Промурлыкивают еще пару междометий. Зевают, щурясь теплому солнцу. Слава расплывается в улыбке, совершенно не веря в реальность происходящего. Ни о чем не думая, он вертится в объятиях... Поворачивается к Алишеру лицом. Зависает, не в силах и слова вымолвить: сонная красота любимого сражает наповал. Это точно сон. — Чего улыбаешься? — тихо спрашивает Алишер. Вместо ответа — краткий поцелуй в губы. Таращатся друг на друга, как на диковинных зверьков. — Пиздец. — Пиздец. Прижимаются ближе. Так и остаются лежать нос к носу, котенок в кольце значительного кота. Все дела, что только были, пока посланы: страшно даже дышать, что уж говорить про «вставать». Кажется, что этот теплый момент настолько хрупок, что может разбиться обо что угодно. Ну вот же, вот, сейчас будет скандал... Вот, сейчас кто-нибудь неудачно употребит слово с несколькими значениями, встревожит раненый нерв, а потом... Потом по страшной накатанной... Алишер осторожно гладит славину спину и плечи, а Славик то и дело трется о его нос своим, поддаваясь каждому из касаний. Лежали бы еще с вечность, если бы не завибрировал дурацкий алишеров мобильник. Он тянется к прикроватной тумбе, и теперь они вдвоем смотрят на сверкающее на экране «Азиз брат». — Еще бы, — хмыкает Алишер, прикладывая телефон к уху. Слава тихонько усмехается и подбирается ближе: подслушивать. — Алло? — Алло, епта! Десятый раз звоню! Ты где? Только и остается, что нервно прыснуть со смеха. — Дома. Спал. — Почему ты спишь до обеда? Что происходит, не пойму? Мы поедем или как? Опаздываем! Интересно, куда они собирались? Слава перестает ешкаться, прислушиваясь усерднее. — Не знаю, посмотрим, — уклончиво тянет Утренняя Звезда, засовывая руку в марловские кудри. Дура-ак. — Че смотреть? Люди ждут. Что с тобой? — Со мной все просто отлично, — лисий прищур, прицельный выстрел в чайные глаза. — И нет, я не бухаю и не жру таблетки. — Ага. Расскажешь мне. Я еду. На том Аминович и сбрасывает. Лениво подобрав ноги, Алишер поудобнее укладывается на изголовье и подтягивает Славу к себе на грудь. Лежат. Смотрят красочный ТикТок. — Что он хотел? — невинно спрашивает Славик, будто не грел уши. — Да по делам надо. Приедет. — Понял. — Если хочешь, никуда не поедем. — Да нет, почему. Дела есть дела. Марлов бросает смущенный взгляд на взъерошенную постель, вишенкой на которой выступает их обнаженный тандем. — А мы... Так его и встретим? — Как захочешь, так и встретим. Смеются с бегущей коровы в качестве 144р. — А я не знаю, как хочу, — признается Марлов после десятка бессмысленных вертикальных. Он все еще обнимает перебинтованный живот, все еще подслушивает татуированное сердце и шумное дыхание. Все еще вдыхает взмокший алишеров запах, но, к своему сожалению, начинает думать. Произошедшее за пару дней в Тель-Авиве вскакивает в голове яркими вспышками. Сцена за сценой — танцпол, кремовый болван, запах розмарина в ночном воздухе, оранжевые огни, украшенная розой рука, забравшаяся во все самые личные места... «Последняя Любовь» из Алисы, скандал на балконе и залетная сигарета, чудом не вышедшая роковым боком. Или вышедшая... Так много точек было, и вот, все скатилось в знакомые троеточия. — Ну, у тебя есть время подумать, — совершенно спокойно отвечает Алишер. Он ровно дышит, лениво улыбается, заглядывает в директ без еканий в сердце: Слава знает, потому что подслушивает его сквозь ребро. Собственное же сердце все заметнее сходит с орбиты. И снова он что-то сделал... — Пусти-ка, — Марлов просится на свободу. Выбравшись из теплых объятий, он принимается собирать одежду вокруг кровати. Мешает их с Алишером вещами в один ком, полагая, что все уйдет в стирку, и лучше это сделать до прихода Азиза. Моргенштерн молча за ним наблюдает, не одергивая. Алиса разражается на очередную напоминалку, включается умный чайник. Обоюдное молчание становится более осязаемым, а потом и вовсе тяжелым, так что Славик убегает от него сначала в ванную, а потом на балкон, к своим сушащимся шмоткам. Здесь он торопливо одевается и, накинув капюшон, берется за сигарету. Где-то за спиной возится Алишер. То ли постель застилает, то ли что... Слава слушает вполуха. Все его внимание бултыхается в экране почти севшего телефона. В заваленном Телеграме, вылизанной ленте Инстаграма, покрасневшем журнале звонков. Снова нет сил ответить хоть кому-то... Даже матери. Ее сообщения бездомно валяются в шторке; тошнит от каждого. Почему-то к горлу подступают слезы. Сглотнув ком, Марлов бросает телефон на подушки и переводит взгляд на солнечный Тель-Авив. Известковые многоэтажки вдруг напоминают ему Мурино... Странная ассоциация, ведь здесь дома обрамляет не борщевик и российский автопром. Нет, здесь апельсиновые деревья и вереск, китайские кроссоверы и мужчины в странных шапочках. Чужой двор, чужие муравейники. Чужая жизнь. — Можно? — стучат по балконной двери. Марлов кивает, не оборачиваясь; зацепился взглядом за чью-то белоснежную собаку. — Принес попить. Держи. В руках Алишера дымятся две ароматные кружки кофе. — На кокосовом, — Моргенштерн тянет изумрудную. Помнит. Алишер присаживается на диванчик, в компанию заброшенных пончиков. Он совершенно невозмутимо берет их на колени и, почитав состав, откусывает накануне облизанный. — Бомба, — довольно лыбится Утренняя Звезда. — Купил в лавке возле дома? — Ага... Слова стоят поперек горла. Слава эти пончики видеть не может, так претит неловкое воспоминание, а Алишер, он такой... Алишер. Хомячит за обе щеки. — Ты расстроен? Простой вопрос Утренней Звезды только раскачивает желание расплакаться. — Нет... Не знаю. — Выслушаешь меня? Ни напора, ни упрека. Заслышав интонацию, воздействующую удивительно успокаивающе, Славик кивает и прячется в кружке кофе. — Могу предположить, что ты сейчас тоже растерян, — осторожно начинает Алишер, подгибая ноги в коленях. — Если честно, я и сам в ахуе. Утро вечера никуда не мудренее, походу. Хмыкает. — Кучу надумали, наговорили, понимаю. Но ты не бойся, ладно? Торопиться некуда. Ты мне ничего не должен, я ничего не жду. Ты волен делать все, что хочешь. — Без тебя знаю. Знает, но не чувствует. У Славы на сердце повисло забытое обязательство — оставаться рядом. Или желание. — Ну и отлично, что знаешь. Как разберешься, чего хочешь, дай знать. Так и сделаем. — А ты? Затравленный чайный взгляд ловит черный. Слово опередило мысль, что вызвало в теле Марлова уже родные мурашки. Сколько ни трись об этого Моргенштерна, трепет никуда не уходит... Вина и печаль — тоже. Алишер отвечает не сразу. Он сербает кофе и доедает пончик, покачивая сбитыми кудрями. Пусто поглядывает на сигареты: наверное, вспоминает себя вчерашнего. Очевидно, думает. Его простой ответ сжимает воздух в легких: — С тобой. Я тебя люблю. И вроде бы, никакое не открытие. Вроде бы, было время привыкнуть к этому заново... Все было ясно с первой встречи, трезвому рассудку уж точно. Все сомнения в искренности Алишера развеялись, хоть и позже, после череды испытаний, которые сам Слава неосознанно устроил. Так почему тогда слова кажутся нереальными? Что именно смущает? Неужели, трезвость его ума? Его взращенная из дохлого ростка мудрость? Его кисельные берега?.. — Эти слова ни к чему тебя не обязывают, — Алишер повторяет раздражающую мантру. — Знаю. Обя... — Что именно со мной? — робко уточняет Слава. — Что угодно? Как я и сказал, я сам в ахуе. Дереализация ебнутая. — Что угодно? Драться будем? — усмехается. Выдавил из спины знакомые иголки, но они вдруг стали пластиковыми. Почему — ежу понятно. — А хочешь? Можем, — подыгрывает Алишер. — Ты сам сказал, что угодно. — Ну уж нет. Что угодно, только не ссориться по сотому кругу. Мы поссорились уже на все темы, которые только существуют в мире, нет? И то правда. Слава выражает согласие характерным вздохом, и больше они не разговаривают. Молча пьют кофе, переглядываясь, иногда показывая друг другу смешные рилсы. Делят оставшиеся пончики: голод не тетка. Переписываются со своими новыми кругами общения, которые, тем не менее, то и дело пересекаются. Ничего не планируют, ни о чем не договариваются. Теплят в груди огромные букеты слов и чувств, но не берутся их озвучивать... — Всем привет! Вы ахуели? Азиз врывается без стука. Интересно, давно у них с Алишером такое панибратство? «Прошло шесть»... Считанные секунды — Аминович уже в дверях балкона. Взъерошенный, пропотевший по самый желудок, с двумя полторашками минеральной воды. Черные очки едва держатся на мыльных смольных волосах. Его обеспокоенные глаза бегают с одного лица на другое: разыскивают признаки какой-нибудь катастрофы. — И чего это мы ахуели? — Алишер тянется пожать руку. И без того незаметный Славик притихает окончательно. — Да так, — язвит Азиз, падая рядом с другом. — Два дня ебанины. Что происходит? Все точно нормально? Его тревога приторно искренна; в груди Марлова начинает разрастаться странное чувство вины. Насколько же он поднял всех на уши. — Да, — уверенно отвечает Моргенштерн. — Все точно нормально. Сидим, кофе пьем, — кивает на кружки. — ТикТок смотрим. — Ты поздно встаешь, — Аминович упрямо всучивает ему минералку. — Не отвечаешь на звонки. Как будто ты... Не здесь. Вместо ответа Алишер выразительно смотрит на Славика. Тот неосознанно сжимается — готовится отражать потенциальную атаку от защитничков любимого. Однако атаки не происходит. Азиз лишь вздыхает, тяжело и устало, но все-таки с облегчением. Не учуяв алкоголя и табака изо рта Моргенштерна, он расслабленно разваливается на подушках. Недолго молчат. — По делам поедем, славишеры? Марлов аж сигаретой давится, а вот Алишер нежно смеется, шлепая телохранителя по плечу. — Какие дела? — удается выдавить Славику. Он застегивает зипку по самый подбородок. — Всякая праведная скукотища, — мурлыкает Утренняя Звезда. — Зато покатаемся и поедим. Погуляем. — Мне костюм нужен, — напоминает Нуриллаев. — Купим. — И сланцы. — И сланцы купим. Бытовуха... Чужая, а когда-то, в Троицке, была их общая. Славик мало понимает, чем будет полезно его присутствие, ведь ни с чем помочь он не сможет. С другой стороны, сейчас заниматься больше нечем. Ему либо в квартире сидеть, либо шляться в гордом одиночестве. По-хорошему, нужно паковать рюкзак и возвращаться в Москву, дел там по горло, и с Алишером у них нет ничего общего. Переспали, да и дело с концом, верно? Жизни их разделились. Не то время... Давно не то. Однако. — Да поехали, — уговаривает Алишер, поднимаясь с диванчика. — Успеешь улететь. Один день тебе погоды не сделает. Тель-Авив покажу, в конце концов. Однако как улететь после такого? Не дать им ни одного спокойного дня? Не слишком ли это радикально? Радикального определенно хватит. — Ладно. Раз прилетел, нужно и вправду город посмотреть нормально. Да-да, город. — Вот-вот, — подмигивает Утренняя Звезда. Тянет свою трепетную руку. — Вставай. Собираться будем. В таком прикиде ты пиздец запаришься. ...Рука в руке.

🇮🇱🍐🌊

Собрались оперативно: Славе удивительно хорошо сели первые попавшиеся льняные шорты и футболка. Азиз на скорую руку сделал яичницу, так же быстро взъерошенные парни ее сточили. Привели себя в относительный порядок, прыгнули в белоснежный Мерседес — очередная арендованная машина, — и отправились по тем самым делам. Славу разместили на переднем пассажирском (на этот раз даже не пришлось ломать комедию), за руль сел сам Алишер. Азиз удивительно послушно разместился сзади. Так и помчались мимо известковых домов. Слава находился в омуте противоречивых чувств — вернее сказать, он не понимал вовсе, что и в какой степени чувствует. Происходящее упрямо смахивало на сон, в котором материализовалось его прекрасное прошлое. Катаясь от заведения к заведению, Алишер с Азизом, сбивая языки, рассказывают Славику о городе. Тот пытается слушать: приятно все-таки понимать, что эти двое хотят сделать личный опыт общим. С другой стороны, уши заметно вянут... Если бы не работал кондиционер, сегодняшний день был бы очень похож на ту автобусную экскурсию с мамой. — Сколько здесь население? — спрашивает Славик, понимая, что город не настолько велик, насколько ему изначально казалось. — Где-то полмиллиона, — отвечает Алишер. — А иностранцев много? — Не-а. Почти все евреи. Но есть, в целом. Я знаком с компанией арабов, и русских мы с Азизом тоже быстро нашли. Мерседес выплывает на большое шоссе, с обеих сторон обрамленное зеленью и осевым ограждением. — Смотри. Как я и говорил, глобально Тель-Авив можно поделить на благополучный и дорогой Северный и уебищный Южный, — воодушевленно начинает Алишер. — Разделение, конечно, очень грубое... Но во многом справедливое. — И что там, на Юге? Бываете там? — Бываем, — Азиз просовывается между передними сидениями. — В больницы ездим. Ресторанчики там прикольные. — Библиотека шикарная, — напоминает Алишер, вскидывая палец. Библиотека, нахуй. Марлов чудом не усмехается... Ничего не может с собой поделать. — Почему еще я выбрал Тель-Авив, — продолжает довольная Утренняя Звезда. — Он во всех отношениях френдли. Можешь одеваться как хочешь, выглядеть как хочешь, вести себя как угодно... В рамках разумного, конечно. Здесь у ЛГБТ-сообщества все в порядке, свобода и защита. Это ЛГБТ-столица Ближнего Востока в целом. И животных все любят. Ты вот знал, что можешь прийти с Бонни почти в любой ресторан, усадить его хоть за стол, и тебе ничего не скажут? — Нифига. Такую тушу разместить на столе еще попробуй, — хихикает Славик, с теплом вспоминая любимого питомца. — В следующий раз приезжай с ним. Скучаю по этому белому дурачку! Он сильно изменился? Ой. Они уже зарекаются о следующем разе. Марлов не спорит, но и не обещает: хватит с него трепаний. — Ну... Он уже давно спокойный стал. Много лет дурачку. Не буянит больше, давным-давно с ним ничего не ломали и не разбивали. Но он стал чувствительнее к одиночеству... Сразу скулит, когда одного оставляем. Постоянно ноет. — Не оставляйте! Мне его жалко, — дует губы Алишер, уверенно закидывая Мерседес в поворот. Славик тихо хмыкает. — Постараемся. — Видишь, — указывает на практически идентичные белые высотки. — Там спальный район закончился, это новый Север. Там я и живу. А вот отсюда начинается старый Север. Здесь новостроек мало, в основном вот такие старые малоэтажки. И улицы уже — на Европу похоже, правда? Здесь по ночам уже вообще не тихо, потому что здесь как раз куча заведений. Ночная жизнь тут кипит... Пару минут на средней скорости — старого Севера как ни бывало. Город и вправду оказался очень маленьким. — Это центр, — продолжает фристайл-экскурсию Алишер. — Самое популярное место, ну, как и везде. Тоже бары-рестораны-клубы... Куча людей, всегда. О-очень много истории. Он очередью оглашает какие-то пугающие сочетания букв — названия местных площадей, храмов, музеев. Алишер правда думает, что Слава что-нибудь запомнит? Его голова пошла кругом уже после «площади Ицкаха Рабина». — Я извиняюсь, кто это? — поначалу Марлов еще пытается разобраться. — Ицках Рабин? Бывший премьер-министр. Он был здесь убит. Теперь здесь мемориал, видишь? Символ потрясения этим убийством. — Понял. Можно что-нибудь повеселее, а не про убийства? — Принято, хорошо! «Белый город». Смотри внимательно: перед тобой по-настоящему культовая архитектура. Хуевы сотни домов в стиле «баухаус». Район целиком внесли в ЮНЕСКО. Впечатляет, а? — Что такое «баухаус»? — растерянно моргает Славик. — Скажем так, функциональный минимализм, — помогает Азиз. — Чистые линии, идеальная геометрия. Видишь, в форме одни круги, квадраты и прямоугольники. Материалы естественные, бетон, стекло, дерево. Никаких темных углов. — Короче, трэп-дом без черных молдингов, — заключает Марлов. — Вполне. — Что ж, симпатично. Но трэп-дом круче. Напевая песни Аэросмит и Нирваны, они плывут дальше по городу. Следующий район Слава предсказывает за секунду до того, как размыкаются алишеровы губы. — Юг. Колоритно, что пиздец. Грязно, заброшки, нелегалы. Криминал и бомжи, ну, все по классике. Все прелести. И правда: прямо перед носом на обочине съежился лохматый дед, обнимающий коробку. И конечно же, возле этого деда Алишер останавливается. Конечно же, он вытаскивает из кошелька побольше купюр. Конечно же, пожимает этому наверняка заразному персонажу руку, в нее и вкладывает деньги. Конечно же, с полжизни разговаривает с ним на ломаном иврите, параллельно здороваясь с прохожими. — Он же все равно эти деньги пробухает, — скептически щурится Славик, оборачиваясь на Азиза. — Зачем? Тот несогласно мотает головой. — Мы этого не знаем. Наше дело помочь, а его — правильно распорядиться. — Не лучше продуктов купить? — Может, ему лекарства нужны. Ага. Как же. Слава бы подискутировал на эту тему, но лень. Вытянув ноги на торпеду, он сползает вниз по креслу, прячась от палящего Солнца. — Стремно, конечно, на Юге, но все равно прикольно, — продолжает Алишер, вернувшись в машину. — Здесь есть пиздатый огромный рынок. Там все, что угодно найдешь, и пахнет там невероятно вкусно... Короче, днем здесь очень даже нормально. Ночью можно прикурить. — Граффити красивые, вот что, — Славу рынки не особо интересуют, а вот за пестрые стены он цепляется. — Крутой визуальный код. Это какой-то именитый художник, или народное творчество? — Ох, это по твоей части, — жмет плечами Алишер. — Погугли, расскажешь нам. За неспешными разговорами об уличных художниках добираются до очередной цели — Древний город.

🇮🇱🍐🌊

— Думаешь, он как обычно выберет черный костюм? — Конечно. Если нет — Солнечная система из равновесия выйдет. Оставили Азиза в ателье и отправились на прогулку по Древнему городу. Спрятавшись под панамами, купили по огромному стакану лимонада и теперь шагают по узенькой мощеной улочке. Взглядов не собирают: одеты по местной моде, медийности здесь почти нет. За спинами только-только остался блошиный рынок, и теперь они держат путь к какой-то смотровой площадке, которую насоветовал Алишер. На душе подозрительно спокойно. — Знаешь, какое у Тель-Авива полное название? — спрашивает Алишер, сербая лимонад. Славик пожимает льняными плечами. — Тель-Авив-Яффо. — И что значит «Яффо»? — Здесь, где мы сейчас гуляем, был древний город-порт Яффо. В двадцатом веке здесь начали строить новый квартал, который назывался Ахузат байт — «родной дом». А потом, очень скоро, его переименовали в Тель-Авив — «Холм Весны». — «Холм весны»... Красиво. — Весна у меня, кстати, с тобой ассоциируется. — Почему? — искренне удивляется Марлов. — Я осенний парень. — Не знаю, — сворачивают на еще более узкую улочку. — Может, потому что весна — это перерождение. Пробуждение от сна. Ты то и дело меняешься, и все время кажется, что ты спишь, а потом ка-ак просыпаешься... Хмыкают, вспоминая такие «пробуждения». — Тогда ты тоже вполне весенний парень, — замечает Марлов. — Сколько раз ты восставал из пепла? Сколько раз менялся? — Пожалуй, — соглашается Алишер. — Кстати говоря, мы так и не встречались весной. Мы успели повстречаться только осенью и зимой... Цветение сакуры не встречали. И день защиты детей не праздновали. И день России. Это намек? — Вот уж упущение, — тихо усмехается Славик. — И как мы без этого справились? — Смешно тебе, — журит Утренняя Звезда. — Нормальные праздники, со смыслом. — Помнишь, когда у меня день рождения? Внезапный вопрос, такая же внезапная остановка посреди улицы. Оттормаживаются оба. Так и стоят, перегородив проход, забавно друг на друга таращась. — Ты издеваешься? — возмущенно цокает Алишер. — Когда? — не унимается. — Слав. — Когда? — Двадцать седьмого октября тысяча девятьсот девяносто девятого года. Мило... Марлов довольно кивает. — Ты реально думал, что я забыл твой день рождения? — возобновляют прогулку. — Как я могу забыть? — Не знаю. Иногда такое бывает. Защитный механизм психики, когда она вытесняет травмирующие события, чтобы справляться с болью. Ну... Ты знаешь. — А почему моим травмирующим событием должен быть твой день рождения? — Да не только день рождения. В целом я и обо мне. Кажется, Слава затронул безумно грустную тему, которая вот-вот свяжет их с Алишером по рукам и ногам, не оставив места беззаботности... Это осознание заставляет жалеть о сказанном, только вот сказанного, как и всегда, не воротишь. Но вдруг опасения не подтверждаются. Вместо тоскливого серьезного ответа Алишер расплывается в беззаботной улыбке: — Ты и о тебе — травмирующие события? — Ну... — Шрамы украшают мужчин. Снова протягивает руку. Слава неосознанно оглядывается, словно кто-то может выпрыгнуть из верескового куста и принести новые неприятности. Алишер терпеливо ждет. Это терпение пленит и покупает. — Так уж и быть, — паясничает Марлов, вкладывая свою ладонь в родную. — Ой-ей-ей. Спасибо за одолжение. — Пожа- Чуть не падает! Алишер львом срывается с места, и остается лишь поддаться. Вдвоем они несутся вдоль по улочке, то и дело перепрыгивая взбухшую глиняную кладку и цветочную рассаду. Глупости вылетают из головы вместе с загонами, и остается лишь яркая эмоция. Гонимый ею, Славик сжимает ладонь Алишера крепче, зачем-то обещая себе никогда больше от нее не отказываться... Смотровая площадка. Известковый парапет, обрамленный пушистыми деревьями, группки туристов в ярких панамах, с полдесятка огромных пушистых собак. Яркий запах цветов и соли. Перед глазами расстилается огромное Средиземное море — его бирюзовые переливы напоминают любимое мороженое со вкусом жевательной резинки. Слава пытается оттормозиться в паре метров от парапета... — Куда? — дергает смеющийся Алишер. — Полетели! — В стену?! — Сабвей Серф! Давай, душа моя, прыгаем! Господи... Ноги бы не переломать! Набрав побольше воздуха, Славик послушно съеживается и прыгает. Миг — они одновременно заскакивают на парапет и тут же оказываются по другую его сторону. Сбегают по крошащейся насыпи куда-то прямиком к пляжу, переполненному туристами даже больше, чем центр города... Собирают, кажется, все взгляды до одного. Кто-то свистит вслед — Алишер изящно разворачивается и показывает незнакомцу придурский язык. Языки его рубашки часто болтаются на средиземном ветру, добавляя облику свободы и дерзкой развязности, в которую Слава когда-то давно и влюбился... Они чудом оттормаживаются в метре от береговой линии, на белоснежном песке, в толпе пузатых и не очень зевак. Уперевшись в колени, пытаются восстановить дыхание и не умереть от потенциального теплового удара. — Придурок, — выдавливает Марлов, накрывая ладонью смеющуюся грудь. — Убить хочешь? Вместо ответа — любимый рассыпчатый смех. — Хо-очешь. Вот вы гад, Алишер Тагирович. — Кто? — Гад! Моргенштерн только фыркает, распрямляясь и подходя ближе. — Новое обзывательство в копилку. — Я чуть было не свалился с той насыпи! — Слава продолжает смеющийся скандал. Он кое-как расправляет кошмар на голове и, восстановив дыхание, оглядывается в поиске хоть каких-то торговых точек. — Воды хочу. Такой ты... — Долго еще возмущаться будешь? — Долго! — немедленно дует губы. — Сколько захочу, столько и буд- Не будет. Алишер бросается в ту самую близость, хватает Славу на руки и, крепко сжав, тащит в прозрачное море. — Эй. Эй-эй-э-эй!!! Алишер! — М? — скинув кеды, заходит по щиколотку. — Даже, нахуй, не думай, — Марлов крепче в него вжимается: вырываться незачем, бежать некуда. — О чем ты? — черные глаза сияют детской невинностью. — Ты не сделаешь этого. — Уверен? — Алишер делает новый шаг. — Мы не в тупом аниме! — в отличие от черных, чайные глаза все больше распахиваются от ужаса. — Это не будет мило и все такое!!! Алишер уже половину шорт намочил. Марлов кое-как подбирает ноги, позволяя схватить себя под коленями. — Смотри, какая вода красивая, те-еплая, — мурлыкает Алишер, не переставая хитро хихикать. Кому не похуй! — Не бросай меня! — почти умоляет Славик, таращась на алишеровы ноги. — Хорошо-хорошо, не брошу. Можем так и постоять, если не возражаешь. Как? Как придурки? Вспоминая о существовании кого-то, помимо их с Моргенштерном тандема, Славик заметно смущается. Он лежит на руках у Алишера на виду у несметного множества людей, среди которых может быть кто угодно... В радиусе нескольких метров бултыхаются страшно раздражающие дети и чуть менее раздражающие собаки. Сюр ебаный. — Смотри, какая яхта красивая, — Алишер кивает в сторону горизонта. Марлов нехотя прослеживает его взгляд. — Ага. Ничего. Мы выйдем отсюда, нет? — Ты куда-то торопишься? Лица оказываются совсем близко: вот-вот поцелуются блестящие носы. — Нет. Просто вайбик странный. — Напрягает лежать на руках у топ-1 придурка во всем мире? Даже возмутиться не выходит! Алишер настолько обворожителен, что наружу просится только кокетливый смех. — Слав? — Ну что? — Можно я кое-что сделаю? Моргенштерн вдруг становится подозрительно серьезным. Улыбка пропадает с его прекрасного лица, уступая место хмурости, контрастирующей с окружающим солнечным зноем. Что он задумал? Поцеловать?.. — Что ты хочешь? — неосознанно перенимает чужую эмоцию. — Кое-что. Пиздец хочу. Ты не представляешь, насколько. — Да что такое ты хочешь? — Ну пожалуйста. Блять. — Я не понимаю... — Слав! Ну пожалуйста. — Как я могу согласиться, если я не зн- — Пожалуйста! — Ладно! — сдается Марлов рваным рыком. — Давай, делай свою гадость! Подозревая, в чем дело, он собирает губки бантиком и сам тянется к бессовестному татуированному лицу. Если у этого будут последствия — пусть разбирается сам, но они, вроде как, достаточно отвернулись к морскому горизонту, чтобы остаться незамеченными... Ага. Как бы не так, нахуй. Вместо поцелуя Алишер покрепче Славика сжимает, а потом присаживается и с особенным рвением выбрасывает его в воду!!! Хуесос! Марлов неуклюже распластывается сначала в воздухе, а потом в Средиземном. Вот урод, да как далеко запустил! Слава пролетает над морем, будто белка-летяга... Уходит под воду полностью и через считанные мгновения выныривает — будто кот, случайно свалившийся в ванну. Естественно, мокрый до нитки вместе с телефоном. Естественно, соленая вода заползла в каждый изгиб распаленного тела. Естественно, попало в глаза и рот. — Чтоб ты сдох! Марлов обреченно смотрит на линию воды, лижущую его живот, а потом бешеные чайные глаза встречаются с победными черными. — Предвосхищая твои комментарии: самоутвердился и полегчало, — подмигивает бессовестный Алишер. — У-е-бан!!! Твоей мечтой было утопить меня?! Кое-как убрав с глаз волосы, Слава зачерпывает побольше воды и брызгает в придурка. Выходит не настолько эффективно, но рубашка Алишера украшается мокрым орнаментом, и от этого становится чуть легче. — Мстительный ты человек, — притворно печалится Моргенштерн, уводя взгляд. — Я? — возмущение не умещается в соленый рот. — Ты в курсе, что у меня теперь кроссовки испорчены? Придурок! — Куплю новые. — Ничего другого от тебя услышать не ожидал. — Ты очень милый. Блять. Возмущение снова застревает поперек горла. Алишер научился обезоруживать, и теперь постоянно этим пользуется... Любого другого за подобную выходку Слава бы убил. С ним просто повыебывается. — Ты покупаешь мне новые кроссовки, шорты и рубашку. — Ты и так в моей одежде, — хмыкает Моргенштерн. — Я не буду ходить в мокром! — требовательно складывает руки на соленой груди. — Да высохнет, хватит ныть. — Ты. Покупаешь мне. Новые кроссовки, шорты и рубашку. Чай раздраженно вскипает; Слава делает шаг в сторону бессовестно улыбающейся Звезды. — Ясно? — с вызовом смотрит снизу вверх. Алишер умилительно к нему наклоняется. — Ясно, — резкий чмок в нос. — Любимчик. Какое нежное слово... Чтобы не улыбнуться, приходится изо всех сил напрячь скулы. — Ты мне зубы не заговаривай. Ищи магазин с нормальными штанами. — Бу-бу-бу, — передразнивает Алишер, наконец-то направляясь в сторону берега. — Попаясничай мне еще! Оказавшись на песке, Слава пытается выжать хотя бы часть воды. Выкручивая лацканы и оборки, он не без отвращения наблюдает за тем, как соленые струйки стекают по коже. Он весь липкий... — Что за желание такое — выкинуть меня в воду? — решает поинтересоваться. — Да так, — Алишер присоединяется к отжиму шорт. — Как-то давно читал фанфик про нас. — Кого? — укол искреннего удивления. — Фанфик? Тебе жизни мало? — Тебя годами не было! Что мне оставалось? Так-то, сука, прав. — И что, — Марлов снимает с рубашки кусочек склизкой водоросли. — Там меня в воду кидали? — Не-ет, там интереснее. Идем? Я, кажется, вижу магазин. Алишер указывает в сторону торговых рядов. Обреченно убедившись, что без душа и новых шмоток день продолжаться не может, Марлов послушно устремляется за бешеными лопатками. — «Краш Круиз» называется. Там, короче, ты упал за борт на яхте. А потом я тебя спас. Такой вот я крутой там. — Ты? Почему не Азиз? — Давай честно: он и в жизни особо нас не спасал. Автор смотрел не в бровь, а в глаз... — Да откуда автору знать, как все было на самом деле? Это же фанфик! Алишер несогласно мотает головой. — Идеальной картины никакой автор не составит, но в психотипы и ситуации попасть вполне может. Ты бы лучше почитал, а потом плевался. Славик скептически хмурится. — Там одни озабоченные. — В «Краш Круизе» вообще нет секса. — Мама написать не разрешила, вот и не написали. — Слава! Нормальный фанфик! Хватит плеваться в творчество желчью. — Хватит защищать какую-то девчонку! — Их две, это раз. Ты не читал, а я читал — это два. И три: этот фанфик написали еще до того, как про нас узнала общественность. Ясно? Боже. — Все, все, я понял, — закатывает глаза Славик. — Читай, что хочешь, только не жди, что я пойму. Я как минимум в воду улетел из-за этого фанфика дебильного. — Ладно, но я все равно потом расскажу, что еще прочитаю! — Расскажешь мне, расскажешь. Успокойся. «Краш Круиз»... Сила интернета не перестает впечатлять. В безостановочных пререканиях они добираются сначала до магазина, где подбирают симпатичный изумрудный комплект из гавайской рубашки и шорт, а потом и до пляжного душа. Приведя себя в относительный порядок, Слава заметно успокаивается. Он вынужден признать: водные приключения освежили голову и тело. Еще и шмотки перепали, приятно! Пока Алишер болтает по телефону, Марлов находит этот «Краш Круиз» и, пролистав пару страниц, почему-то решает его скачать. По приколу. Смешно ведь.

🇮🇱🍐🌊

Обошли почти весь Древний город, но Азиз так и не освободился. Подумав, решили наведаться в продуктовый — идею ужина в ресторане оставили на вечер, а пока договорились побаловаться снеками. Алишер берет лепешку с розмарином — выбор, который он раньше никогда не делал. Берет спрайт без сахара, а раньше был всегда только с ним. Заглядывается на винтажную посуду... Винтажную, мать его, посуду. Старый Алишер бы рассмеялся в голос — в трэп-хаусе он предпочитал хаотично питаться из пластиковых контейнеров доставок. Весь его стиль и образ потеряли «стрит», «хип-хоп» и гламур. На их место пришло совсем другое — средиземноморская утонченность, рассыпчатые ткани, легкость и воздушность. Слава его одновременно его и узнает, и вовсе нет. В голове отстукивают слова о «новых чертах» — хорошо же Алишер вчера описал происходящее. Знакомятся заново, только вот влюбились еще до этого. Уникальный опыт. — Купи, — Марлов невзначай бросает в корзинку Алишера перманентный маркер. — Куплю, а зачем? — тот разглядывает глянцевые фрукты. — Напишу на стене, что ты придурок. — Эй! Для такого дела покупать не буду. Глаза в глаза. Славик дует губы и требовательно кидает в чужую корзинку молочный коктейль. — И это. В черных глазах пляшут игривые искорки. — Теперь мне можно тебя баловать, я правильно понял? Забавно сейчас вспоминать июньские пререкания. — Не задавай лишних вопросов, — Славик создает иллюзию занятости, переключаясь на прилавок. — Пф. Они внимательно выбирают фрукты, со всех сторон разглядывая груши, инжир и грейпфруты. Долго разглядывают гранат... Вспоминают то, что вспоминают, и смущенно хихикают. Набирают полную корзинку вкусностей, и Алишер с легкой руки ее оплачивает. Слава даже не чувствует угрызений совести — наоборот, в душе становится как-то тепло. С полными руками покупок они возвращаются в Мерседес. Разваливаются на передних сидениях, включают кондиционер и музыку, и принимаются за еду. Перемешивают подпевания с жеванием и болтовней о каких-то глупостях. — У тебя осталась наша переписка? — задумывается Слава, крутя на языке сочную грушу. — Чтобы с самого начала. — Да, — ответ удивляет. — Все осталось. — Почему не удалил? — В смысле? Рука не поднялась. — Моя вот поднялась, — жмет маленькими плечами. — Хочешь посмотреть? Немного подумав, Марлов кивает, и Алишер отдает ему свой телефон. Отдает так легко и беззаботно, что хочется носом шмыгнуть. Трогает. Он даже не смотрит, что Слава в нем делает — вместо этого пялится на свой любимый город сквозь лобовое и медленно жует, покачивая кудрями в такт музыке. — «Гена Горин» ему, значит, понравился, а не «МоргенМарлов», — хмыкает Славик, хаотично выбирая сообщения по поиску. — Вот козел, а. Мои подписчики так старались, спамили тебе! — Ты всегда любил подписчиков больше, — улыбается Утренняя Звезда. — И да, «Гена Горин» мне тогда понравился больше... Да и вообще, что за «МоргенМарлов»? Славишер канон. Смеются. И сообщения, и вложения будят в животе бабочек. Давно забытые фотографии и темы для обсуждения вспыхивают яркими красками — вспоминаются те моменты, когда фото были сделаны, а сообщения написаны. Попадается все больше старых локальщин: здесь и «вот сюда», и «Я опять в твоем экране, если ранил, прости...», и «а как?», и «ебнешься!»... Болтовня о новых битах, Леше с Настей, километровые списки покупок в Ленту и тысячи фотографий Кэсси. А потом, пониже, и вовсе... Оголенные животы, сфотографированные под оранжевым светом, дурачащиеся селфи, гримасы в первых попавшихся зеркалах... Кольца с Луной и Солнцем, закат из поезда в Новосибирск... Свадебный костюм и украшенная колхозными рюшами Нексия... Могила двадцати трех астр. Казбек. — Интересно, если сесть и перечитать прямо все, это на сколько часов? — задумывается Марлов, делая скриншот смешной перебранки из-за кальяна. — Где-то на сто семнадцать. — Думаешь? — Я читал. Театральная пауза. Слава пропускает выдох и заглядывает в сверкающие глаза Алишера. — Все? — Все. — Когда? — Марафоном — в июне. Кусками когда только не читал. Божечки... — Вот придурок, — надувается сердцевидная губа. — Ну тебе чего, заняться нечем было? Алишер только плечами пожимает. Своими большими, острыми, бессовестными плечами, за одно из которых Славик и хватается. — Заняться нечем было? — повторяет чуть тише, приближаясь к утреннему лицу. — Сам как думаешь? — Нет ответа. Задаю вопр- Не договаривает: Алишер хватает его за загривок и притягивает ближе. Накрывает сердечко нежным поцелуем — сначала губы сталкиваются и замирают, а потом медленно начинают друг друга ласкать. Делая медленные вдохи и выдохи, Алишер сказочно нежничает, то и дело давая замурлыкать и языку, и Славе остается только поддаться. Звездочки и бабочки, бабочки и звездочки: он тает в крепкой руке, даже не пытаясь барахтаться. Переменный ток все больше косит под постоянный. — Тебе, — хмыкает Алишер, отстраняясь на пару сантиметров. — Подгон. Невероятное наслаждение. — Дурак, — улыбается как. — Обзываешься? Тебе все мало? Набрасываются снова. На этот раз более требовательно. Марлов теряется во властных объятиях, которых так сильно не хватало. Обнимает не он, а его, целуют его губы, чешут за его ушком, тормошат его волосы, мурлыкают в его адрес... Ох уж этот инстинкт. Не оставляет ни единого шанса. Ноги крупно колотятся, кадык подрагивает вместе с блестящими от слюны губами, которые Алишер так и продолжает целовать и кусать. Сон ли, сказка, может, приход. Что бы это ни было, лишь бы не заканчивалось. Лишь бы осталось с ним, и больше никогда не было больно. Лишь бы... — Где Кадиллак? — открывается задняя дверь Мерседеса. — Нам только его не хватает. Азиз. Слава стрелой устремляется прочь от Алишера — сбежать не дают. Тот крепко держит его лицо в ладонях, лениво поворачиваясь на телохранителя. Ничуть не смущенно, скорее даже довольно... Да уж, среди обилия новых черт определенно осталось то самое «старое». Так и смотрят на Аминовича через промежуток между передними сидениями. Тот и бровью не ведет. — Вы вместе, нет? Бля-ять. — В каком плане? — невинно уточняет Моргенштерн. — Биты пишете. Альбом в прямом эфире будет? Переезд в трэп-дом? — Кто знает. — Я понял. Я купил костюм, — Азиз кивает на огромную коробку. — Супер. На чем остановился? — Кучинелли. Последний писк. А почему Славик в других шмотках? — По приколу. — Понял. Мокро и на губах, и в шортах. Одновременно окрыленный и смущенный близостью, Слава прячется на пассажирском. Такой же окрыленный Алишер заводит Мерседес, и снова они устремляются по бытовым делам, к которым Марлов не имеет никакого отношения... Но постепенно привязывается. Они доезжают до Юга, который Славик успел краем глаза увидеть утром и в Интернете. Здесь Азиз уходит вместе с Алишером — у них какая-то душная встреча в душном здании, которое больше смахивает на лачугу из вьетнамского гетто, чем на многоквартирный дом. Славе оставляют ключи от Мерседеса и остатки снеков. Он доедает груши, читая несчастный «Краш Круиз»: «— Я пришел с Беллой, это моя жена. Во-он она, в голубом платье, — Даня указывает на нос яхты. — Я здесь просто слежу, чтобы с ней ничего не случилось. Слава не знает, что на это отвечать, а потому он предпочитает молчание. Глупости это все. — Все равно, ты не выглядишь счастливым, — мужчина смотрит на Славу с искренним состраданием. — Просто сейчас четыре утра. Я спать хочу. А здесь шумно. Еще минутка взаимной тишины и смущения со стороны младшего. — Скажи, тебе правда нравится писать музыку Моргенштерну? — интересуется Даня». Кто-о это, а? Что за Даня с Беллой? А самое интересное: какую в этом сюре увидел ценность Придурок Тагирович? Слава пялится на текст с лицом Кизару из культовых эфиров Перископа: кто через какие деревья бежит, кто кому лицо сломает? — Скажи, тебе правда нравится писать музыку Моргенштерну? — передразнивает писклявым голосом. — Господи. Глаза сначала закатываются, а потом взгляд падает на торпеду Мерседеса. На ней бесхозно валяется перманентный маркер... — Писать мне нравится, Даня, — на губах медленно расцветает заговорщицкая улыбка. — Нравится. Ой, как нравится. Вспоминает свою пакостную идею. Хватает маркер, срывается с места. Выпархивает на жаркую улицу — она встречает единичными прохожими и запахом роз. Слава торопливо оглядывается, и совсем скоро находит подходящую для пакости стену: она уже разрисована пестрыми граффити, но чуть выше есть место для творчества. Думает. Думает. Думает. Придумал. Шлепается за руль Мерседеса и осторожно перегоняет его вплотную к стене, попутно проваливаясь в огромном сидении и едва дотягиваясь до педалей. Ну и кони Азиз с Алишером. Припарковавшись, Марлов стягивает кроссовки и, чудом не поскальзываясь, забирается сначала на капот, а потом и на крышу. Горячая! Очень хочется скакать, но страшно оставить вмятины. Что ж. Довольно зажав зубами колпачок, Слава встряхивает маркер и берется за свое незамысловатое дело. А, Л, И, Ш... Маркер быстро бледнеет, страдая от соприкосновений с шершавой стеной. Славик не сдается — то и дело трясет им, как маракасом, выдавливая пигмент. Усердно обводит буквы по несколько раз, чтобы вышло как можно ярче. Улыбается все довольнее: какая, все-таки, прекрасная пакость. — Ты дебил, Славик? Прилетает в спину неожиданно, но не слишком. Марлов не смущается: знает, что увидит, если обернется. Там будет Алишер с руками в боках, Азиз с поджатыми губами и телефон с многосерийной съемкой. Е, Р... — Ты в курсе, на какой стене пишешь? — На и так обосранной, — уверенно парирует Марлов. С именем закончил: отлично вышло. Пора браться за «П». — Слав, — не унимаются с земли. П, Р... — Тут на всю стену цитата из «Песни Песней» царя Соломона. Кого? Чего? — «Ани ле-доди ве-доди ли». — Ничего не по-оня-ял, — кое-как выговаривает, не роняя колпачок. — «Я — моему возлюбленному, и мой возлюбленный — мне». Это из Ветхого Завета. Из Библии. Самый святой текст о любви. Слав... Эти граффити полицией охраняются. Ты уверен?.. Марлов ошарашенно застывает. Чего, нахуй? Библия? На стене гэнгста-парадайза? Заметно смутившись, он разворачивается к устало вздыхающим спутникам. Виновато опускает маркер. — Реально?.. — озирается на «Алишер Пр». — Реально, — поджимает губы Моргенштерн. — Радуйся, что мозгов хватило не писать поверх. — Ты меня наебываешь! — пискляво возмущаются с крыши. — Не может тут такого быть написано! — Ага. Поэтому, наверное, из стены торчат бумажки. Тело Марлова все больше покрывается мурашками по мере того, как он замечает все больше записок, торчащих из щелей в кирпичной кладке. — Это же не Стена Плача! — он из последних сил продолжает защищаться. — Что за дела? — Записки оставляют не только на Стене Плача. Возможно, возле этой стены когда-то умер праведник, ну и... Пиздец ебаный. Славик на всю улицу вздыхает, смешивая воздух со стоном. Осознав масштаб глупости, он тоскливо сползает вниз по Мерседесу и виновато прячется на переднем пассажирском. — Завоз, конечно, — Алишер заносит ему кроссовки. — Да ладно, не переживай сильно. — Можешь считать, что тоже оставил своего рода записку, — добавляет ерзающий сзади Азиз. Ага. — Дебильный ваш Тель-Авив. Иврит тоже дебильный, я откуда должен знать вот! — Ну все, успокойся, бывает. — Идите в задницу. Скрестив руки на груди, Марлов обиженно вжимается в дверную карту. Алишер терпеливо поглаживает его по плечу, но, не дождавшись резонанса, возвращается к рулю и педалям. Немногим позже включается Азиз: он просовывает в промежуток между славиным сидением и дверью плюшевого зайчика. — Что это? — пренебрежительно фыркает Марлов, разглядывая бусинки-глазки. — В магазе дали. Алишер всегда берет, вот и тебе взяли. Бери! Мы назвали его Дудка. — Дудка?.. Кстати, о дудке! Новая волна возмущения. Слава забирает зайчика и тут же сует его Алишеру в нос, мешая вождению. — Когда ты меня утопил, у меня нахуй промокли сигареты! Тебе повезло, что Айфону ничего не стало, но теперь я хочу курить! — Боже, — хрипло смеется Утренняя Звезда. — Ты не курил с самого утра, а теперь приперло? Ты просто вредничаешь. — Мне виднее! Ты торчишь мне сигареты! — Да купим, купим! У тебя столько требований на квадратный метр, что стало? Марлов многозначительно качает зайцем. — Вспомнил, что вы за люди. — А по-моему, просто расслабился, — усмехнувшись, встревает Азиз. Сердцевидные губы готовятся к мгновенной язве, но остаются беззвучно разомкнутыми. И то правда…

🇮🇱🍐🌊

Ужин они, как и уславливались, проводят в ресторанчике в сердце города. По словам Алишера и Азиза, здесь подают великолепные морепродукты и десерты, а приправляется все чудесной живой музыкой. Они выбирают отдаленный столик на террасе, где и рассаживаются в круг. Выбор блюд не занимает много времени, и совсем скоро поверхность стола оказывается скрыта от глаз. В центре стола возвышается огромная тарелка с мраморной крошкой льда, на которой сияют свежайшие устрицы — крупные, с перламутровыми створками, пахнущие йодом и морем. Рядом рассыпались миниатюрные мисочки с тертым хреном, кисло-сладким соусом, дольками лимона — такими тоненькими, что насквозь просвечивают. Возле Алишера расположили румяные креветки — сантиметров по пятнадцать каждая, облитые чесночным соусом с петрушкой; ближе к Азизу поставили башенку из свежих мидий в белом винном соусе. Славе под нос разместили тарелку с запеченными до хрустящей корочки осьминожьими щупальцами и дольками молодого картофеля, приправленного розовой паприкой... Не обошлось и без вина. В серебристом ведерке принесли бутылку ледяного совиньона, запотевшую так, что этикетку не прочитаешь. От нее тянутся тонкие струйки холодного тумана, оседающие на его одиноком стройном бокале. — Ну и жара сегодня, — жалуется Азиз, отпивая безалкогольный фреш. — Я весь насквозь. Воняю? — Неа. А я? — Алишер косится на свою вспотевшую грудь. Его кудри сбились в пьяные спиральки — хоть кто-то поддержит славино употребление. — Ты — да. Парфюмом бы пользовался, не вонял бы, — журит Аминович. — Кстати, — встревает Славик, сделав первый умопомрачительно вкусный глоток. — Ты реально с двадцатого года парфюм не сменил? Или мне уже мерещится? Азиз удивленно на него таращится. — Не менял. Ты помнишь, какой у меня был парфюм? Попробуй забыть хоть что-то с две тысячи двадцатого. Слава пожимает плечами, чувствуя, как по телу прокатывается первая волна расслабления. — Сам в ахуе. В унисон они принимаются за еду. Растаскивают деликатесы по тарелкам, то и дело помогая друг другу дотянуться. Славик несколько раз роняет креветки и мидии, зато ни разу не путает виды соусов и не проливает ни капли вина. Очень аккуратно ест, пока Азиз с Алишером вымазывают в масле и чесноке носы, щеки и пальцы. Классика. — Мама назвала бы вас варварами, — важно заявляет Марлов, кивая на петрушчатый нос Утренней Звезды. — Я хотя бы не уронил креветку на пол, — парирует ничуть не смущенный Аминович. — Все сказал? — А ты? Шутливо толкаются под столом. Содрогается тарелка с оставшимися креветками: чуть не подавившись, Алишер в последний момент ее ловит. — Угомонитесь. Мы сейчас всех собак соберем. — И змей, кстати, тоже, — добавляет Азиз. — Фу-у, — морщится Марлов, с тревогой глядя на погибшую креветку. — Здесь бывают змеи? — Бывали, — кивает Моргенштерн, вытирая рот. — Лиза, например. — Эй! Не стыдно так про женщину? — Да стыдно, стыдно, — вытягивается на стуле, раскидывая ноги. — Шучу я. На самом деле, очень хотел бы с ней поговорить и извиниться. — Какой свой грех считаешь главным? — Что врал, что любил. — Да уж, — смущенно вздыхает Азиз. — Никогда в жизни ничего не буду больше советовать. Вечно жопой выходит. Алишер ободряюще шлепает его по плечу. — Совет бросить пить и долбить был отличным. Не наговаривай, дружище. — Да ну, это тебе все советовали. Помните, в трэп-дом новосибирские приехали? Как они тогда охерели от количества алкоголя у нас... — О-о, — заходится смехом Славик. — Помню. Они тогда подумали, мы в боулинг бутылками Хеннесси играем. — Ага. Из пушек по ним стреляем. Вместо голов ебучих фанатов за воротами. — А помните, как мы... — Ты лучше вспомни, как ты... — Ебать! А помните, когда... Слово за слово, они сбивают языки, вспоминая одну восхитительную историю за другой. Смеются до слез в уголках глаз, до боли в животах, до мурашек на предплечьях и бедрах. Воспоминания — мощная штука. Могут и добить, и к жизни вернуть, смотря какие под руку попадутся. — Как же оно успело так закрутиться, — задумчиво тянет Славик, приканчивая второй бокал и пятую устрицу. — Моргнуть не успели, как все закончилось. Откуда-то появились свадьбы, разводы, скандалы, проблемы с законом... Столько лет прошло, а кажется, что вчера все это было. — Время беспощадно, — просто отвечает наевшийся Алишер. — Ни за что не остановить. — Ага... Верно. Не сговариваясь, они оба переводят взгляд на музыкальную группу. Миловидный парень с гитарой стоит у микрофона на высокой стойке, а сзади него бьют по тарелкам и барабанам. Нежное звучание живой музыки разливается между столиками, смешиваясь с персиковым закатом, таким теплым и почти осязаемым. — Раньше мы так часто играли на таких сценах, — вспоминает Славик. — И Дилара с Азизом всегда где-то рядом были... И Андрюха. Нас постоянно куда-то звали, а потом терпели твои выходки, — смешок. — Но всегда все были довольны. — Классно было, — вторит Утренняя Звезда. — В «Джипси» мы тогда считай прописались. «Джипси»... — Может, попросим сыграть? — вдруг предлагает Алишер. Слава хмуро на него косится. — Чего? — тот не унимается. — Сыграем что-нибудь, как в старые-добрые! Прикольно ведь. Погнали. Он уверенно поднимается со стула, забыв о еде. Слава не торопится следом — в чайных глазах плещется смятение. — Это будет странно, Алишер. — С хера ли? — Ну ты дурак? Кто-то тут хочет «Кадиллак» слушать? Марлов обводит взглядом интеллигентную публику, лишь больше удостоверяясь, что их с Алишером музыка будет лишней. — Я хочу, — чавкает Азиз, ободряюще кивая Моргенштерну. Тот и плечи расправляет, и подбородок гордо вздергивает. — Вот-вот. Кому какое дело, Славик? Пошли! — Да не хочу я! — упрямится Марлов, вжимаясь в стул. — Дайте мне поесть... И вообще, я курить хочу. Мне еще и маме написать надо. Так чт- — Ну, как хочешь. Алишер уходит к сцене в одиночестве. То и дело кивая столикам, он получает в ответ такие же обворожительные улыбки, как и его собственная. Излучая уверенность и изящное мужество, он останавливается возле гитариста и скромным жестом обращает на себя внимание. — С каких пор ты не хочешь музыки? — тянется к Славику озадаченный Азиз. Тот усердно мотает головой. — Не так, не тут и не с ним. — Почему? Боишься, что толпа заулюлюкает? Может быть. А может, чего-то совсем другого. — Отстань, — фыркает Марлов, запихивая в рот большущий кусок картофеля. — Ладно-ладно. Кринжулик. — Кто? — Никто. Алишер добивается своего. Гитарист забирает из его руки несколько купюр и освобождает персиковый пьедестал. Утренняя Звезда взбирается на него с выражением лица абсолютного победителя — Бог знает, где и кого он победил, но зато он доволен. Перекинув ремень гитары через голову, Моргенштерн несколько раз стучит по микрофону, чем привлекает внимание доброй половины гостей заведения. Смотрят и Слава с Азизом. — Ну прямо «Параграф», — шутит Аминович. Боже. — Не вспоминай, а. — Буду. — Хватит язвить! — Кто бы говорил- — Всем добрый вечер, — по террасе растекается пленительный голос Алишера. — Не знаю, много ли здесь говорящих на русском языке... В ответ доносится несколько присвистываний — некоторые из присутствующих его узнали. Еще бы — не узнать подобного масштаба легенду. Сейчас и Азиза со Славой найдут, а ведь они так хорошо сидели в тени зонтика... — Рад видеть! — обращается Моргенштерн к кому-то возле сцены. — В общем, я сегодня хотел бы исполнить несколько треков. Для настроения, вашего и моего. В честь красивого заката, вкусной еды, прекрасных людей, которые сегодня собрались здесь на средиземноморский ужин. Надеюсь, вам понравится. Что ж... Ему даже на барабанах не аккомпанируют, но его это, кажется, ничуть не смущает. Подтянув пару струн, Алишер устраивает пальцы на ладах, и Слава догадывается, какую песню он выбрал, еще до того, как вступает первый аккорд. «Дом». Едва ли от этого трека получится оправиться. Он вышел настолько искренним, что уже на первой минуте Слава грустно вздыхает, почти беззвучно подпевая. Мощный припев, а потом второй куплет и взгляд глаза в глаза. Алишер обезоруживающе улыбается, продолжая петь трогательные строки. «Мне нет места на Земле...» Эти слова особенно сильно укололи еще во время самого первого прослушивания. Слава сам не замечает, как завороженно на любимом зависает. Кажется, даже рот приоткрывает в своем оцепенении. Этому человеку и правда нет места на Земле. Он везде выделяется — в любом городе, на любой сцене, в любой компании. Настолько нейроотличный и сказочный, иллюзорный и до слез настоящий одновременно. В такого нельзя не влюбиться — так и вышло, что в него влюблен весь мир. Мир, в котором ему нет места. Иронично. И он, зная, что в него влюблен каждый от мала до велика, почему-то выбрал мальчишку в дурацкой шапке и огромных штанах, с острым языком и сомнительном вкусе в музыке. Выбрал в любом из годов, когда они пересекались. В любом из мест. Выбрал бы и во всех Вселенных, наверное. Если еще не. Это осознание трогает, влюбляя по-новой. Первая слеза просится наружу, и она бы обязательно скатилась, если бы не закончилась песня. Но вот, Алишер доиграл «Дом»... Ему живо аплодируют, тем самым мотивируя продолжать. — Спасибо! Следующая. ...«Снова я напиваюсь». Козел! Позорит! Слава нервно улыбается, вскидывая возмущенную ладонь: был бы ближе — хорошенько бы треснул. — А ты считаешь день-ги в моем кошель-ке-е, — тянет Алишер, флиртуя с автором все более бессовестным взглядом. Подступает дереализация. Алишер посреди Тель-Авива поет ему «Напивашку», а присутствующая русскоязычная диаспора все увереннее подпевает. На одной гитаре песня звучит куда более камерно и живо, а рыжее солнце идеально окольцовывает романтику. В этой романтике уши Славы горят от смущения, а глаза от, кажется, любви... — Ты знаешь, что он тебя любит? — огорошивает Азиз. Слава механически на него поворачивается. Бокал в его руке сжимается чуть сильнее. — Посмотри на него, — кивок на сцену. — Видишь, как он тебя любит? Бабочки в животе атакуют дыхательные пути, норовя вырваться наружу. — К чему ты... — Видишь, знаю. Больше дурачка включить не получится. — Да я и не... — Не получится. Нервно сглотнув, Слава возвращает взгляд Алишеру. В «Параграфе» он прятал глаза и затыкал уши, а сейчас все в точности наоборот — слушает, смотрит, подпевает. Влюбляется еще сильнее, хотя казалось, что некуда... Алишер толком никогда ему не играл и не пел. Все шутки были, да концерты. «Напиваюсь» спето до последнего слова. Алишер широко улыбается публике; своему самому важному зрителю — особенно. Покачивается туда-сюда, дергая струны и переводя дух. Выглядит так же прекрасно, как на видео с его концертов, которые Марлов взахлеб посмотрел, пока ждал их с Азизом из очередного скучного здания. — Чего бы еще исполнить... — кокетничает Утренняя Звезда. — Признаюсь, я вошел во вкус. Его поддерживают аплодисментами. Раскланявшись, Моргенштерн берется за парочку своих новых треков. Слава с Азизом начинают его снимать, то и дело гордо переглядываясь. Атмосфера все больше теплеет, и весь оставшийся мир бледнеет на фоне ожившей от прекрасной музыки веранды. Вкусно, красиво, талантливо. Чего еще можно пожелать в этот вечер? — Хватит с вас Моргенштерна, — смеется Алишер, допев «Повод». — Куда этому дураку столько экранного времени? Хочется классики. Следующий трек посвящается... Момент. Взгляды сталкиваются, чтобы испытующе друг друга прожечь. Что происходит? Это что, премия «Палеха»? Или все-таки «Параграф»? Он ведь не настолько глуп, чтобы сейчас повторить? Или сейчас все совсем не так?.. Странное волнение накрывает с головой, но так же быстро Слава оттуда выныривает, потому что следующие слова не стреляют, а выпархивают. — Любви. Моей и вашей. Алишер внимательно нащупывает аккорд, заносит пальцы с медиатором... Слава не верит своим ушам. По веранде разносятся первые ноты «Still Loving You». Песня-запрет. Песня, находившаяся в черном списке в компании пары десятков подобных, и все-таки самая страшная. Такая, в которой каждое слово бьет точно в сердце, и в каждом слове находишь себя. Роковой ящик Пандоры. — Time, it needs time... Запевает со сцены сказочным голосом. Медленно, будто под водой, водит плечами в воздухе и пальцами по грифу. Прячет лицо в сверкающих кудрях... Воздействует, будто наркотик. Слава бросает снимать. Вместо этого он в немом оцепенении пялится на любимого, чувствуя, что вот-вот расплачется. Окружающие один за другим поднимаются со стульев — мужчины приглашают женщин на медленный танец. Все больше пар принимаются медленно кружиться по веранде, восторженно косясь на Утреннюю Звезду... Он на них не смотрит. Он полностью поглощен игрой, прекрасно звучащей и без должной настройки. Ему приходит на помощь барабанщик — видимо, с этой песней он знаком. Стоит ему лишь раз ударить по тарелке... Стоит Алишеру лишь... — If we go again all the way from the start... Это все. Слезы. — I would try to change things that killed our love... Дыхание пропадает. В голосе Алишера проскальзывает интимная хрипотца — та, которую знает только Славик. — Your pride has built a wall — so strong that I can't get through... Горло сдавливает от боли. Песня о вечной муке слишком сильно сходится с жизнью. Слава затравленно оглядывается на Азиза — тот кладет на его плечо руку и понимающе улыбается. Марлов отвечает на улыбку своей, и она мигом заливается хрустальными слезами. — Is there really no chance to start once again? I'm loving you... Слезы и боль, счастье и любовь. Все снова смешалось в единое целое, не найти ни начала, ни конца. Марлов возвращает внимание на Алишера, прекрасно зная, что будет дальше. На Утреннюю Звезду устремлены десятки взглядов, а он, вынырнув из кудрей, смотрит в один-единственный — чайный. Никого не замечает, кроме своего единственного адресата. Баллада разрастается, как медленный взрыв, и в конце всем обязательно придет конец... Красивый конец. Как та самая астра. — You should give me a chance... This can't be the end... Добивает. — I'm still loving you. Алишер выгибается в спине, заходясь великолепным соло. Идеально попадая в каждую ноту, он добирается до самого славиного сердца, оставляя там чувственный поцелуй. Дорожки из слез становятся только шире, а звук все льется, все нарастает, обволакивая всех и каждого. I'm still loving you too. Доигрывает. С заметным надрывом тянет последние слова вместе с последним аккордом. Публика оглушительно аплодирует — никто не остался равнодушным. Барабанщик в последний раз бьет по тарелкам, и в следующий миг его заглушают восторженные возгласы. Слава хлопать не может: руки не слушаются. Они сжали коленки, которые норовят выскочить из чашечек. Во все глаза Марлов наблюдает за тем, как Алишер медленно наклоняется, а потом падает на колени... На колени? Он застывает, склонив голову. Слава с Азизом озадаченно переглядываются: все нормально? Наверное, восстанавливает дыхание? Как бы не так. Происходит кое-что похуже: цветные плечи начинают характерно дергаться. Эхом разносится первое шмыганье... Ну нет. — Он?.. — на выдохе произносит Славик. ...Да. К Алишеру уже сорвались какие-то девушки. Облепив его с обеих сторон, они тоже опустились на колени, и теперь пытаются заглянуть в его лицо. Марлов чувствует, как подступает тошнота, а в следующий миг ему хорошенько заряжают по плечу. — Подойди! — шипит Азиз. — Я? Вместо того, чтобы сорваться с места, Марлов с тревогой оглядывает публику. — Ты! Подойди! Ты видишь, он тебя ждет! Видит... Но... Но... — Нас могут узнать, — глупо тараторит Славик, удостаивая Азиза жалобливым взглядом. — И? — И то! Нуриллаев неверяще округляет глаза. — Ты ведь это не серьезно сейчас? — Я... Марлов сглатывает вязкий ком. Он судорожно мотает головой, лицезрея то истерику Алишера, то разъяренный взгляд Азиза. Он сейчас с ума сойдет. — Азиз... — Поверить не могу. Наотмашь ударив по столу, Аминович поднимается с места. Провожаемый виноватым чайным взглядом, он сам принимается прокладывать путь к Алишеру. Тот никак не успокаивается: кажется, слова и поглаживания девушек никак не меняют ситуацию к лучшему. Сука. Сука. Сука. Голова идет кругом, а сердце заходится сумасшедшим набатом. Марлов вжимается в подлокотники, наблюдая за спиной Азиза — единственным, что не расплывается. Сделал как хотел, но почему так больно сильно? Почему? Почему... Потому что долбоеб. Проснувшись, Слава срывается с места и на последних скоростях несется к сцене. Ему не удается избегать столкновений, но зато удается перестать думать. Он лишь чувствует — сильно и ярко, и на крыльях этих чувств в одно судорожное движение запрыгивает на сцену. Летит. Заныривает прямиком в родные руки. Налетает на гитару, отбивает голые коленки, чувствуя острую боль от скольжения по дереву. Тем лучше: заслужил за свою трусость. Хватается за дрожащие лопатки, касается губами раскаленной шеи, вбирает в свою кожу биение любимого сердца. Плачет... Плачет вместе с ним. И хоть кто будь с вертикальной съемкой. Стоило лишь его коснуться — все остальное потеряло значение. — Так красиво спел, — сквозь слезы выдавливает Слава. Алишер заходится новым рыданием. Он вдруг кажется таким маленьким и слабым... Со всех сторон уязвимым. Воздух розами пропах. Розами и любовью. — Ну, — мурлыкает Марлов, отстраняясь. Толкнув локтем неуместную девчонку, он берет алишерово лицо в трясущиеся руки. — Хватит плакать, — тихо просит, сглатывая слезы. Плачущие черные глаза так пугающи и сказочны одновременно. Размыкаются любимые губы: — Славик, ты мое сердце. Любовь повсюду, придает особый вкус любому блюду. Любовь спасет, любовь изменит все, как чайный гриб растет. Любовь как трип, любовь подобна чуду. Даже Иисус любил Иуду. Таких историй миллиард... — Ты мое сердце, — повторяет Алишер, подаваясь ближе. Дрожа и плача, пытается мурлыкать. И как только Слава посмел его бросить. — Прости, — срывается с губ. Марлов снова бросается на любимую шею. Теперь успокаивать нужно его. Столько чувств физически не помещается в его тело. Скоро его просто разорвет на части, и он растворится, будто звездная пыль. Сердце. Львиное... — Не за что прощать, — шепотом убеждает Алишер. — Не за что, Славик. Я пиздец как тебя люблю. Пиздец. И я... — И я тебя люблю. Люблю. Люблю, люблю, люблю, — сжимает так сильно, как только может; кажется, вот-вот захрустят молочные кости. — Люблю, люблю, люблю, люблю, люблю... — Люблю, люблю, люблю, люблю... — Люблю, люблю, люблю, люблю... Ну вот, снова космос стал белоснежным. Так и плачут еще полвечности. Никто не вмешивается и не подгоняет — то ли Азиз вмешался, то ли публика оказалась достойной. Прекращают только тогда, когда оба начинают чувствовать острую жажду. Взявшись за руки, плетутся к столику под добрые и снисходительные взгляды, в надежной тени Нуриллаева. — Весь мокрый и сопливый, — отшучивается Алишер, присаживаясь первым. Недолго думая, Слава переставляет свой стул впритык к его. — Давай хвостик соберу, — предлагает и тут же берется за дело. Собирает мокрые кудри в тугой букет на макушке... И ахуевает. — Ебать, — громкое шмыганье. — Да это же Моргенштерн! Протягивающий воду Азиз с ухмылкой косится на Пальму. — Одно лицо. Пейте. — Да ну нахуй, и правда Моргенштерн! — подыгрывает Алишер, хватаясь за щеки. — Он, оказывается, не сторчался! — Да ну нахуй! — Да ну-у-у на-а-ахуй! Все громче смеются. Кое-как засунув в себя воду, они продолжают дурачиться: хвост собрать нечем, так что Слава то гульку сделать пытается, то салфетку скрутить. Ничего не помогает, так что в конечном итоге он использует свою серебряную цепь. Выходит вполне сносно и даже мило. — Пальма, го фит? — Марлов шлепается на стул, вытягивая ноги. Алишер не дает им приземлиться — хватает за щиколотки и укладывает на свои бедра. — Пизде-ец, что с коленями, — с тревогой присматривается Моргенштерн. — Вот это ты проехался... Болит? — Да не особо. — Заражение может быть. Давай спирт попросим? — Да там чуть-чуть, ну что ты? — Ничего не чуть-чуть, тут кровищи, мама... — Боже. Я за перекисью, — скорчив шутливо кислую мину, Аминович оставляет голубков в желанном уединении. В этом уединении они предпочитают молчать, то и дело игриво переглядываясь. Слезливая тоска отступила, и на ее место пришло беззаботное умиротворение. Единственное, что теперь гложет Славу — его робость, проявленная в столь ответственный момент. Жаль, что порой ты перестаешь быть хозяином своего тела и, следовательно, поступков. Постоянно он на это напарывается. Азиз приносит перекись с ватными дисками, и Алишер, с особой педантичностью обработав руки, берется за пострадавшие колени. Под недовольные шипения и ерзания он терпеливо обрабатывает каждый миллиметр ран, а потом прячет каждую из них под чистые ватки. — Все. Сиди. — Жжет! — жалуется Марлов, но Алишер прижимает диски сильнее. — А как ты хотел? Пораниться легко, а вот лечиться... И то верно. Втроем они забалтываются по-новой. Посреди разговора о «Кайф Секьюрити» и его бесславном расформировании Алишер куда-то пропадает — прикрывается туалетом, а отсутствует дольше раз в пять. За это время Слава с Азизом успевают даже пособачиться — не сошлись мнения о, как ни удивительно, музыке. — Как можно слушать такую дрисню? — так Азиз именует многострадальный «Липстик». — Дрисня? — возмущается Слава. — А «Пососи» тогда что? — Так это перформанс! Логика понятна, и слова, между прочим, тоже. А там что к чему? Где кони, где люди? Не смешно и не интересно! — Почему же тогда все это слушают? — Кто «все»? Я не слушаю. — Но знаешь ведь! — ловит Славик, довольно указывая в черную грудь. — Знаешь, слышал и обсуждаешь. Понимаешь? — Я знаю ее из твоего интервью! — Не ври! Слышал по-любому. И вообще, это смешно, Азиз! Годами трешься с Алишером, чтобы так отзываться о непонятном для себя творчестве? Ты сам-то себя слышишь? — Перформансы и музыка — разные вещи! — Разные, но это тут причем вообще? Я тебе про то, что такая музыка тоже вызывает эмоцию... Слава зависает с открытым ртом — за спиной Азиза материализовался улыбающийся Алишер. В его руке красуется огромный букет белоснежных астр. — Нет, — на ошарашенном выдохе. — Да, Славик. Да. Пользуясь замешательством, Моргенштерн огибает Азиза и подходит ближе. Игриво замахнувшись букетом, он касается им славиной груди: тот самый запах бьет в нос, и голову немедленно простреливает флешбеком. Нигде и никогда с тех пор он не имел дела с белыми астрами, и вот, они вернулись в его руки... Такие же простые и добрые, искренние и мечтательные, в изумрудной обертке с белым кружевом. — Хочешь, чтобы я тебя ими треснул? — нервно шутит Марлов, смотря на любимого снизу вверх. — Хочешь меня треснуть? — вторит интонации Алишер. — Подумываю. Собравшись с духом, Слава принимает букет. Обхватив цветы обеими руками, он прижимает его к себе, не решаясь лишний раз на лепестки вздохнуть. Пока Азиз уходит на поиски вазы, Алишер присаживается рядом. Прижимается своим виском к другому: — Красивые? — Глупый вопрос, — еле слышный ответ. — Спасибо большое... — Не за что. Я тебя очень-очень люблю. Простые слова, от которых каждый раз передергивает. Слава сильнее прижимается к Алишеру: охотится за теплом, которое недополучал годами. Все это и правда происходит с ним... Все это и правда происходит с ними. — И я тебя. — Друзья! — Азиз возвращается с наполненной вазой. — Администратор интересуется, не хотите ли вы сыграть еще что-нибудь. Публика просит! Марлов нехотя расстается с цветами. Теперь они стоят в сердце стола, а цветут — в его собственном. — Что-нибудь — это что? — воодушевляется Алишер. — У них есть запросы? — А у них есть диджейский стол? — вдруг выдает Слава. Спутники удивленно на него поворачивается. — Да ну! Поиграть захотел! — ахает Моргенштерн. — Только если есть стол, — смущенно хихикает Марлов. — Петь не буду! Не просите. — Будет. Найдем. Ура-ура-ура, на сцену со Славиком! Алишер резво вскакивает на ноги, взбалтывая многострадальные кудри. — Ну, идем! Покрутим ди-ди-ди-ди-иски! И как тут не пойти? Бросив влюбленный взгляд на астры, Славик отбрасывает последние сомнения и вприпрыжку несется за любимым. Совсем скоро веранда наполнится новыми музыкальными решениями, живыми танцами и волной аплодисментов, а потом наполнятся любовью и ласками и без того перевернутые простыни... Сорвется голос, выпрыгнет и вернется на место сердце, насквозь промокнут шорты. И Рай будет, и Ад будет, и ангелы будут петь, не будет только вечной темноты. Как там писали в том дурацком фанфике? Так намного проще.

🇮🇱🍐🌊

19.08.2025

11:42am

После незабываемой ночи Слава, скрепя сердце, берет обратный билет до Дубая. Уже на следующее утро он, сдерживая неуместные слезы, пакует свои скудные пожитки. Алишер с Азизом собирают ему пакет с гостинцами — тискают, кажется, все подряд, от мармелада до специй для рыбы. Они же отвозят его в аэропорт. Дорога проходит удивительно весело: хорошее выходит комбо из сырной шаурмы, музыки на полную громкость и распахнутых окон. Шутки и смех, планы и болтовня о вечном с карикатурно набитым ртом... Очередной момент, который отпечатается в памяти и будет вызывать ту самую ностальгию. Веселье заканчивается в тот момент, когда Слава прощается с Азизом, и вместе с Алишером они проходят в аэропорт. Последний так и норовит чем-нибудь помочь — забирает и тащит совсем не тяжелую ручную кладь, придерживает за плечи на абсолютно безопасном эскалаторе, трижды перепроверяет табло и билет в телефоне Славика. Постоянно напоминает о самых очевидных правилах безопасности, дважды заставляет перепроверить паспорта... Провожает до самой стойки регистрации. Здесь Славику без приключений и нервотрепки выдают посадочный талон. — Какое место? На большом самолетике полетишь. — Ага... Сорок два А. Молча смотрят на корешок билета, торчащий из паспорта. В унисон ухмыляются, а потом проходят к стульчикам возле входа в зал ожидания: туда Славик должен идти один. — Еще раз прости, что так быстро улетаю, — неуверенно начинает Марлов, постукивая носиками кроссовок. — Я все бросил, у меня там и отель капает, и Эльдар уже заждался, ну... — Все нормально. Не переживай и не извиняйся. Хороший. Хороший и родной. В попытке расслабиться Слава укладывается Алишеру на плечо. Родной запах бьет в нос, потворствуя расцвету тоски, которая накатывает только сильнее. — А что же мне делать с твоими цветами? — тихонько усмехается Моргенштерн. — Лучше бы забрал, наверное. — Засуши? Красиво впишутся тебе на стол. — Думаешь? — Думаю. — Тогда так и сделаю. Когда в следующий раз приедешь, они будут тебя ждать. Трогательное осознание выбивает улыбку. Алишер делает глубокий вдох: — Ты ведь приедешь? Не прозвучать вопрос не мог. Слава понимает это, поэтому совсем не злится, хотя раньше подобное недоверие раздражало. Триггерило на свои же косяки... Сейчас эти триггеры кажутся конченой глупостью. — Приеду, — заверяет Марлов, укладывая руку на алишерово колено. — Или вместе куда-нибудь приедем. — Нью-Йорк? — Ой, это было бы очень круто. Еще можно в Японию. Знаешь, как там красиво? — Все мне покажешь. А еще у меня тур вот-вот. Приходи на концерт, может, даже билет подарю. Ладонь с розой накрывает молочную. Любимые притаиваются — даже дышать начинают тише, чувствуя, что вот-вот наступит разлука. — А мог бы в России турить, если бы за языком следил, — грустно шутит Славик, с тоской поглядывая на табло. — Мог бы. Глупый был и юный. — А я сразу говорил, что ссориться с Тимуром Ильдаровичем — хуевая затея. — Говорил, говорил. Умница моя. — Знаешь... Славик льнет ближе. — Это были такие же прекрасные три дня, как в Нью-Йорке, — признается, поглаживая плечо Алишера своей щекой. — Жаль, конечно, что мы ссорились... Слишком много эмоций кипело. — Мне больше жаль значок, — печально цокает Моргенштерн. — Значок? — За трезвость, помнишь? Сорвался все-таки. — Чего-о? Даже не начинай! — Слав... Славик требовательно сжимает алишерову ладонь и хмурит брови. — Не считается. Что хочешь мне говори, не считается! Это была моя сигарета, не твоя. Моргенштерн было открывает рот, чтобы возразить, но Слава прожигает его таким упрямым взглядом, что до возражений не доходит. Принимая правила игры, Алишер ведет кокетливым уголком губ и послушно кивает. — Как скажете, мое сердце. И снова кружит голову. Сидели бы вечность, но время, как и всегда, не останавливается. Марлов нехотя поднимается на ноги и так же нехотя забирает свои вещи. Навьючившись, он топает до нужного прохода вместе с Алишером и за пару шагов к нему разворачивается. — Пора, — печальная улыбка, смущенный чайный взгляд. Алишер шутливо дует губы. — Ну вот. Дудкина забирают. — Кого-кого? — Смотри не обблюйся там, а то налакаешься винища, а потом «пиидуркам» написываешь. — Алишер! — заливается персиковым румянцем. — Все-все. Иди ко мне. Моргенштерн загребает его в огромные объятия, в которых снова стало тепло и уютно. Слава льнет к любимой груди — льнет и обещает, что как можно скорее прижмется к ней заново. — На связи, получается. — Получается. Отстраняются. Улыбаются. Одновременно вскидывают руки: — Вот сюда? Смех и оглушительный хлопок. Как по команде сквозь панорамное окно проскальзывает солнце — один храбрый лучик озаряет красивое лицо Утренней Звезды, а милый Славик смотрит на причину своей погибели и своей вечной жизни. На Алишера Моргенштерна. Случившееся в Тель-Авиве становится подтверждением, что самый темный час — перед рассветом. Пряча грустный чайный взгляд, Слава в последний раз показывает Алишеру язык и, получив в ответ похожее на свое кривляние, отворачивается к стойке. Он вернется. Обязательно. Вернется к этим глазам и рукам, родинкам и кудрям, запаху и вкусу. К этим приключениям и страсти, к этому городу и заведениям, к этой квартире и белоснежным цветам в той самой вазе. Алишеру не о чем переживать — сколько бы Слава ни уходил, он всегда возвращался.