Помогите Эмме

День выдался солнечным. Настолько, что лучи слепили глаза, но это не мешало маленькой девочке. Эмма смотрит на тонкую бледную руку огромными зелеными глазками. В них отражаются солнечные блики, сверкая градом ослепительных бусин. Похоже на то, что кто-то взял и тяжёлым молотком раздробил в крошку изумруд, оказавшийся таким же хрупким, как стекло, и теперь эта пыль состоит из крошечных осколков со множеством граней, поймавших яркое полуденное солнце. Так девочке и до блестящих от слёз глаз недалеко. А все потому, что она рассматривает свое предплечье, подняв его высоко-высоко, не отрывая взгляд и не моргая. Непонятные чёрные символы никак не хотят складываться в единое слово, даже самое сложное, которое и не используется вовсе, только пылится на страницах толстого, пожелтевшего листьями словаря. Это раздражает, но Эмма не бросает своего дела, как и всегда — она же взрослая, а взрослым все по плечу! Рука уже затекла, но её настырности можно только позавидовать. Эмма слюнявит пальцы и сильно-сильно трет ими кожу до красных пятен, но чернила подшутившего над ней брата никак не смываются. Она хмурится забавно, сводя рыжие брови к переносице, чем-то очень озадаченная. Собственно, есть чем. Слова на руках её братьев и сестричек — это всегда весело: мама улыбается нежно, если искомый ребёнок приютский, разрешает им спать на соседних кроватях и даже не ругается, если находит их забравшихся друг к дружке под одеяла! И Эмма слышала, что взрослым можно даже целоваться! Ну, не таким, конечно, взрослым, как, например, мама, а другим, подросткам! Целуются они не в щеку, как маленькие, под мамины счастливые улыбки и ласковые слова про нежных, очаровательных ангелочков, а в губы! По-настоящему! Главное, чтобы дети не видели, а уж их любимая мамочка-то не расскажет. И цветами кашлять тоже нормально. Тебе просто быстрее находят усыновителей, и Изабелла чаще тебя обнимает, разрешает тихонько играть во время тихого часа и даёт обезболивающие капли. Так что ничего такого в кракозябрах нет. Тем более, когда Эмме, наконец, стукнуло шесть. Значит, она не дуреха, она… «Будешь сдирать корочку, никогда родственная душа не появится!» — стучит набатом в ушах. — Сам ты дуреха, Рей! — Эмма громко кричит, опускает руку и со всех ног бежит в библиотеку, перепрыгивая через сорванные летним ураганом ветки. А в голове у главной проказы иероглифы тем временем быстро-быстро заменяются на английские буквы, которые медленно складываются в слова, и девочка резко останавливается от осознания, неловко взмахивая руками и ломая ветку ногой с громким хрустом. — А-а-а! — от неожиданности вырывается как-то само. Эмма даже не успевает руками прикрыть рот. Глаза расширяются, а губы начинают мелко дрожать от еле сдерживаемой широкой улыбки, ведь теперь она знает его имя — Эрцгерцог Льюис! Такого точно нет в приюте, и он наверняка уже старый. Если он только не последний отпрыск знатного рода, конечно… Эмма улыбается, но почему-то вместе с улыбкой по щекам текут горячие крупные слезы, застилая взор влажной пеленой. Эмма быстро-быстро вытирает их и пытается вернуть себе улыбку, но ничего не получается. Девочка знает только один способ исправить это плохое, ужасное недоразумение — плакать навзрыд, как маленькая, когда она, наконец, получила метку, а не больно режущие горло цветы. Развернувшись, девочка бежит к маме, что есть мочи, желая как можно быстрее рассказать новости Изабелле. Малышня играет у приюта на мягкой зелёной траве. Рей говорил, что сегодня весь день пробудет в библиотеке, потому что на прошлом тесте он получил всего 296 балов, и это уязвляет его эго. «Не злись слишком сильно, Эмма», — вспоминается успокаивающий голос Нормана. Пробежав мимо пустующего дерева, собрав на себе все любопытные взгляды, девочка видит всполох цветного платья с белым передником между верёвками, на которых развешаны простыни, и бежит туда. — Мама! Можно с тобой поговорить? Почему-то, увидев занятую женщину, она смущается, щёчки краснеют, наливаясь ярким румянцем, и даже антенка как-то поникает. — Конечно, милая. Что-то случилось? Мама разглаживает белую простынь и манит пальчиком за собой в лабиринт из выстиранного белья к оставленной там корзинке. — Ничего, я просто… В книжке увидела жирафа, и он такой хорошенький! И представляешь, пятнышки у них совпадают только у родственных душ, а вот у воблы… — Да, они различают друг друга по цвету глаз. Изабелла подходит вплотную к Эмме, бесшумно ступая по мягкой земле, и спина девочки покрывается мурашками, а плечи вздрагивают. Слезы застывают в испуганных зелёных глазах, когда Изабелла нагибается так, что их носы практически соприкасаются. Кончиками пальцев мама начинает нежно гладить мочки девичьих ушей, успокаивая. — Ты о чем-то ещё хотела мне рассказать? Не бойся, я не буду сердиться. Улыбка сверкает, а из её рта тянет жжённой карамелью, подстрекая детский мозг искать причину маминого поведения. В голове тут же всплывает сцена.

***

— Джереми, ты ходил к воротам? Изабелла держит мальчика за плечо, и притаившаяся за углом Эмма, прячущая в ладошках пригоршню шоколадных конфет, накопленных за несколько дней к сегодняшнему ужину, замирает. — Да, мама. — И ты понимаешь, что это неправильно? — Да, мама. — Не будешь больше там лазить? — Нет, мама. Изабелла тяжело вздыхает, прикрывая васильковые глаза. — Джереми, там очень опасно. Мы живем не в самой спокойной стране. Боевики не могут пробраться за стену, но туда могут попасть гранаты. Ты же знаешь, что это такое? — Да, ма… — женщина, до этого сидевшая на корточках перед мальчиком, резко подалась вперёд, крепко обнимая его и что-то утешительное шепча на ушко, нежно гладя по голове.

***

Будто опомнившись, девочка возбужденно говорит: — Мамочка, нет! Это не то, что ты думаешь! Вот, посмотри! Эмма протягивает правую руку. Такой их любимую маму не видел никто. Все эмоции будто соскальзывают с её лица, фиолетовые глаза широко распахнуты, руки мелко дрожат. Аккуратный ноготь большого пальца оставляет на маленькой ручке белый полумесяц, наливающийся синевой на бледной коже. — Эмма… Моя Эмма… Ты больше никому это не показывала? — Нет, ма, ты же самая умная! Я к тебе прибежала, чтобы ты прочитала, но пока бежала — сама все поняла. Эрцгерцог Льюис! Наверняка он очень красив и галантен. Это же как герцог, да? — Это брат королевы. — Даже если он уже дедушка, мы с ним сможем читать книжки под пледом. Как думаешь, ему понравится слушать про африканских зверей? А если он будет плохо слышать, мы с Реем и Норманом соберём ему слуховой аппарат… Эмма тараторит, не останавливаясь, и не слышит тихого ответа Изабеллы, смотрящей поверх рыжей макушки. Оцепенение такой женщины, как мама, не может длиться вечно, и мгновение спустя на побледневшее лицо возвращается добрая улыбка. Изабелла радостно улыбается и кажется совсем молодой девочкой, как и все остальные в их приюте. Глаза такие неестественно яркие, будто в них зажгли потухшее много лет назад пламя, и мамин фонарик сияет крохотным кусочком солнца. — Это замечательно, Эмма! Прекрасно, моё дитя, моя дочка, ты вырастишь, ты проживёшь долгую жизнь, и ни один демон не позарится на тебя. Ты, единственная из всех моих детей, выживешь, Эмма… Я не могла о таком даже мечтать, чтобы ребёнок с моей фермы… Что демоны вообще способны быть в паре с человеком… — Мама! О чем ты говоришь? Единственная выживу? Что это значит… Что это значит?! Изабелла зажимает ей рот и нос ладонью, держит крепко, как бы девочка не вертелась от острой нехватки кислорода. — Послушай меня. Уверена, ты и сама уже поняла… Никто не выходит с этой фермы живым, кроме тебя, обещанной самому Эрцгерцогу, если, конечно, на его руке тоже появится метка. Если же нет, тебя отправят как премиум лот на следующий год. Да, Эмма, моя малышка… Мы все тут еда для монстров из твоих любимых страшных сказок, — улыбка Изабеллы настолько сладкая, что на языке горчит. Хочется сглотнуть вязкую слюну, заесть её конфетой, а потом запить чаем, но маленькие пальчики, сжимающие разноцветную фольгу не слушаются. Их не разогнуть. А мама говорит, забывшись в этот краткий миг, что выживут здесь только очень умные, сообразительные и послушные девочки, те, кто будут слушаться маму, научившись принимать истину. Пускай жестокую, ужасающую. Ты жива, пока от тебя есть прок, пока ценность выращенного тобой товара превосходит твою, а стоит оступиться — займешь его место. Любители старого мяса всегда найдутся. — Угх-х-х… — Эмма чувствуют, как горят лёгкие и немеют руки, четно уцепляющиеся за мамину ладонь. — Скоро ты упадёшь в обморок от недостатка кислорода, так что кивай, — взгляд у Изабеллы стальной, уголки губ опущены: ни капли не осталось от маминого счастья. У Эммы слипаются глаза и немеют ноги; сил хватает только на то, чтобы кивнуть, надеясь, что мама сжалится, если она будет той самой хорошей девочкой из маминой сказки. — Умница. Девочка оседает на колени и надрывно кашляет, выплевывая густую белую слюну, и белый же склизкий налёт на губах вытирает рукой. Тяжело, надрывно дышит и не может остановить слёзы, шмыгает влажным носом и часто-часто всхлипывает. Вдохнуть глубоко не получается, и сознание продолжает темнеть. — Ну-ну, Эмма, не плачь. Я уверена, у него есть метка. И как только ты подрастешь, выйдешь за него замуж, то проживёшь до глубокой старости. Изабелла приседает рядом с ней. — Если… Если монстры едят детей, они не могут… Не могут любить! Не могут! Слёзы снова застилают собой свет зелёных глаз. Женщина поднимает ослабевшую девочку и несёт в сторону входа в приют, оставив развевающиеся на ветру простыни. Идёт мимо них, оттеняющих голубизну небес после бури. К ним тут же подбегает Норман, с испугом смотря на потерявшую сознание Эмму. — Мама, Эмма поранилась? Если она упала с дерева, это очень серьёзно, но я не вижу никаких следов, значит, это гематомы или сотрясение мозга, крови на затылке нет, и это хорошо… Его знания в медицине ограничиваются теорией, и то он прочитал далеко не все книги по данной тематике. Ему нужно будет проконсультироваться с Реем, чтобы убедиться, что с Эммой все в порядке. — Она всю ночь ждала появления своей метки, сидя у открытого окна, и, судя по всему, простыла, поэтому пока полежит в моей комнате. Ты же знаешь, как она не терпит постельного режима, а там дверь закрывается на ключ. Не делай такое лицо, у вас же есть ваши стаканчики. Изабелла подбадривающе улыбается и просит мальчика открыть ей дверь, что взволнованный Норман делает незамедлительно. По деревянному коридору с тёплым приглушенным светом идут они втроём. Эмма делает вид, что не приходит в себя. Изабелла мирно отстукивает такт каблуками. Норман неотрывно смотрит на девочку и, когда хочет попросить у мамы ключи, видит, как сзади подходит Рей. — Йоу. — Эмма заболела. — Я говорил дурехе зажечь лампу, а не совать руку под лунный свет. — И тогда бы нас всех нашла мама. Кстати, это же ты помогал ей найти окно посветлее. — И сказал, что света ей все равно не хватит на чёрный цвет. Норман на перепалку отвлекается, но взгляд с Эммы не сводит и доводит до того, что Рей, выспросивший у мамы всё о её состоянии, приобнимает мальчика и тянет его усовершенствовать их стаканчики. Норман, предпочитающий решать проблемы раз и навсегда, уходит с Реем, бросая последний не по-детски серьёзный взгляд на Эмму. Ведь ключи у мамы можно будет выкрасть лишь раз, что повлечёт за собой ужесточение режима. Именно поэтому ребята пока отказываются от этой идеи. Рей отпускает, как только отпадает необходимость физически контролировать друга. Изабелла ловко перехватывает на их глазах Эмму и открывает свою комнату, не спеша закрывает на ключ изнутри и аккуратно укладывает на кровать девочку. Рыжие волосы тут же волной рассыпаются по подушке, несфокусировавшиеся зелёные глаза смотрят на женщину. — Мама, как ты могла их убить, тебе нужно было умереть самой… — хрипло говорит шестилетняя девочка, смотря так наивно и просто. Изабелла с грустью понимает, что дети не способны до конца осознать, что такое смерть. Даже такие умные, как Эмма. В том числе и Изабелла. После потери Лесли она плохо понимала, что такое смерть, как может мальчик улыбаться ей, а в следующий час пройти через невыносимые муки и стать вырезкой на столе для монстров. Неужели так бывает?! Неужели, раз открыв глаза грудничком, непременно их закроет навсегда, и ей будет так больно. Она будет биться в агонии, пока из тела не выйдет душа, а разум её потухнет… — Со временем во всём разберёшься сама, Эмма, а сейчас мы вместе придумаем игру. Правило первое: на руке ты нарисовала несмываемым маркером. Правило второе: твоя вторая половинка умерла, и поверх её имени ты и нарисовала это. Позже ты попросишь меня сделать так, чтобы оно не смывалось, и я сделаю. Правило третье… Ты и так знаешь, какие дети не хранят секреты, но только наши будут особенными. Все, кто узнают — умрут, ты никогда больше не увидишь их, особенно это касается Нормана и Рея. Изабелла тихонько приглаживает рыжие хохолки. — И четвертое: улыбайся, Эмма. Изабелла убирает руку. Её выполненные в тёмных тонах комната, рабочий стол, шкаф с книгами и лампа на столе должны хоть как-то волновать девочку, но взгляд её пустой, а веки тяжелеют с каждой секундой, наливаются свинцом, и глаза закрываются, стоит маме убрать руки.

******

— Вот мы и встретились, Эмма! — чудовище, маленькое чудовище говорит. Не открывая рта и широко распахивая руки. — Кто ты? Откуда ты знаешь моё имя? Ты обезьянка? Девочка в белой форме с любопытством наклоняет головку, словно райская птичка. Ярко-рыжие волосы, как лесной пожар, пытаются дотянуться до девственно-чистой зелени глаз, щеки покрыты румянцем. — Нет, я простой демон, который превзошел сородичей! А ты, человеческое дитя, было выбрано мной. Вы веками не могли ничего решать, и вот я даю роду человеческому шанс. Попробуйте забрать то, что у вас отняли, разрушить ваши клетки, Эмма. Пока-пока, тебе пора вставать. — Нет, постой! А как же… А еще… — Все же шестилетки слишком малы для меня. Давай, человеческое дитя, задай один вопрос, только такой, чтобы я захотел ответить! — Льюис! Льюис будет меня любить? — Девочка, он не сможет причинить тебе боль и съесть тебя он тоже не сможет, — говорит существо и подпирает голову лапками, кружа вокруг девочки. — Это и есть любовь, впрочем, ты и сама могла бы догадаться, когда говорила со своей мамой. — Это вовсе не она! Любовь — это тёплое, хорошее чувство, оно светится и искрится блёстками! Она широко разводит ручками и машет ими, изображая любовный звездопад. Маленький демон пролетает ещё один круг. — Вот оно как? Тогда меня ожидает так много веселья, 63194! Эмма резко открывает глаза…