Помогите Эмме

Изабелла смотрит на заснувшего ребёнка и накрывает её одеялом, белым, накрахмаленным. Запах детского порошка выветривается во время сушки. Как-то бабушка сказала юной Изабелле, что демоны не любят перебивать аромат человеческой плоти и даже игрушки делают из материала, не накапливающего такое количество пыли, как обычный плюш. К тому же их положено обрабатывать. Эмма всегда напоминала ей об этом воспоминании потому, что девочка, улыбчивая и активная, яркая, как рифовая рыбка, с рыжими волосами, светлой кожей ярче, живее. Такую, как она, не обработаешь из баллончика, не уложишь волосы так, чтобы выглядело опрятно, естественно, но не выбился ни один волосок, не поставишь на полку в тайной комнате к другим игрушкам. А теперь она уходит от мамы живой. На лице Изабеллы расцветает пугающая ухмылка, широкая и холодная, она полна радости, и в её горле застрял смех, заливистый, как колокольчик, звонкий, першит и вырывается хрипами, но стоит маме моргнуть, как все исчезает, оставляя на лице лукавую улыбку и хитрый прищур. — Спокойной ночи, Эмма. Девочка без сознания, что Изабелле только на руку. Детские глазки не будут подглядывать, как освобождается дверь от загромождавшего пространство шкафа и тихонько отворяется ключом, тут же запираясь изнутри. — Третья плантация. Найден соулмейт Эрцгерцога Льюиса. Жду дальнейших указаний. На той стороне начинаются помехи, и вместо привычного голоса осипшим голосом интересуется бабушка: — Протокол говорить, спрашивать, уверена ли ты. Я знаю тебя слишком хорошо, и, девочка, если это окажется саботажем, — весь товар старше шести, включая тебя, я отправлю лично. Проследи за ними, Изабелла, проверь книги и всех охранников моста. К утру прибудут учёные из центра изучить метку — тревожить Эрцгерцога пока не будем. «Если метка настоящая и двусторонняя, он приедет сам посмотреть на ребёнка, получит игрушку в безвозмездное пользование и будет развлекаться с ней в те дни, когда охота в золотом пруду приостанавливается для сохранения популяции детей». Эмму ждёт жизнь на поводке у самого сумасшедшего из пяти семей регентов, но нарадоваться на единственное свое дитя, что будет жить, не может — да, каждый её день будет наполнен страданием, и её любимая Эмма сломается, оставшись тенью себя прежней, но это все для мамы не важно. Женщина вешает трубку с дежурной улыбкой на губах и напевает самую красивую мелодию на свете. Моцарт, Бах, Чайковский и другие любимые композиторы мам и сестёр не трогают струны её души — сердцу милее несколько незамысловатых нот, что так легко вырываются из гортани, рассеивая звук из-под сомкнутых губ. Изабелла выключает тусклый свет, оглядываясь на прикрытую лестницу в комнату с игрушками, думая, что Эмма будет единственной, содержимое чьего чемоданчика там и останется. Сбежит вместе с хозяйкой, и пусть Льюис разгрызет его напополам, разломает игрушки, оставит рваные раны на белых листах Изабеллы… А что она сделает? «Даже если метка односторонняя и все закончится, этим все равно будет заниматься кто-то другой, а противный случай тоже не мое дело, не мои заботы — все, что делает шаг за бетонную стену, живёт само по себе, по законам, что ещё более чудовищны». Мысль о скорой кончине не ужасает — совсем нет. В живых в этом мире остаются только мамы и сестры, а какая она мать, если не смогла вырастить ни одного ребёнка, который бы выжил, и чьи крылья не сломал бы забойщик скота — их сломает брат королевы. Направляющаяся обратно в свою комнату, ступая по темно-коричневому деревянному полу, слышит слабую трель звонка и спешит взять трубку. — Через пятнадцать минут у ворот, возьмите образцы у 6ХХХХ. Послышались короткие гудки. Изабелла тихо приоткрывает дверь, чтобы не разбудить девочку, и материнское сердце тревожно сжимается. Эмма часто, неглубоко дышит, вздрагивает, бледная, с лихорадочным румянцем, и Белла должна остаться с больным дитя, разбудить его во что бы то ни стало и осмотреть, но Белла слабая, скрупулёзно расписывающаяся в своей несостоятельности как мать. И все-таки она проводит рукой по холодному лбу, убирая мешающую челку, и тихо шепчет: «Ну же, милая, просыпайся». Трясёт за плечо и обессиленно смотрит на часы, следящие за состоянием детей. Если ребенок сильно ранен, его точка становится красной, но точка Эммы все такого же ярко-зелёного цвета. Стрелки неумолимо двигаются вперёд, отсчитывая пятнадцать минут, и мама, бросив последний обеспокоенный взгляд на мучающуюся кошмарами девочку, оставляет её одну. Это даже ей на руку — не придется уговаривать полежать смирно и не мешать брать соскоб. Маска железной леди снова закрывает душу; Изабелла видит только мягких белых зверушек. Они должны быть послушными и безропотными, позволяя Изабелле собой управлять, а если противятся, подают голос, отводят головку от нежной маминой ладони, дарящей ласку — впору зашить белыми ниточками и ротик идеальными мамиными стежками поперёк чёрной ниточки и прибить лапки гвоздями намертво к полке, поглаживая успокаивающе по беленький макушке. Изабелла идёт в кромешной темноте, и только лиловые глаза, ловя отблеск луны всполохами лавандового, замечают подогревающийся бульон, из которого тоненькая детская ручка тянется к прохладе. Отрубленная от тела кость белеет, а кожа в приготовленном шеф-поваром блюде так и не слезла. Может, как мама она ужасна, никчемна как женщина, но как заготовитель скота Изабелла — лучшая на всех пяти плантациях Благодатного дома. Тёмный коридор кажется черным, обуглившимся, стук каблуков приглушенный — способен разбудить только Рея. Кажется чужим без любимой лампы собственное владение с сотней углов для пряток непослушных детей. Без света ей всюду мерещатся белые одежды, и так с ходу и не поймёшь, живые это или отведенные собственной нежной рукой на бойню. И вот наконец медпункт. Всё в Благодатном доме спрятано на виду, так и регенты покоятся в белых гробах слишком высоко для детей. Изабелла проходит мимо мойки, одинокого скальпеля, вороха одноразовых шпателей, а здесь — бутыль дезинфицирующего средства с дозатором. Забирает все необходимое из-под магнитного замка и уходит в темноту коридора — Белла, как кошка, в темноте видит даже после слепящего глаза белого люминесцентного света. Эмма лежит на боку, комкая одеяло ручками. Её личико нельзя назвать умиротворенным, но ничего страшного — страданий на нем нет. Только серьёзная сосредоточенность, как за партией в шахматы: «Постарайтесь не проиграть в эти пять минут, Эмма, Норман и Рей». Изабелла грустно улыбается и прежде, чем соскоблить немного чёрной демонической буквы, ласково проводит по плечу зашевелившийся малышки. И на всякий случай вводит аналог наркоза, но мягче, безвреднее, ведь ничто не должно повредить мясо. И открывая острие для снятия верхнего слоя кожи, проводит по метке пару раз, кладя образец в стерильную среду. И уходит, оставляя девочку мирно спать. Возможно, они видятся в последний раз — не важно, убьют Эмму или отправят Эрцгерцогу — для Изабеллы это конец их истории, и хочется вновь напевать ее мелодию, отдаться ей целиком. Своей фальшивой жизни в тепле и уюте. Крепким кофе под набат счастливых детских голосов, звону в ушах отголосками мёртвых преследующих, но спать железная леди может и под хор. Изабелла выходит из своей комнаты, бросив последний взгляд на ребёнка и закрывая с тихим скрипом дверь. Эмма резко открывает глаза, судорожно осматривая пустую комнату. Тяжело дыша, девочка спрыгивает с кровати и осматривается. Она слишком низкая, чтобы посмотреть, что лежит на столе, и дотянуться до высоких полок, а всем известно, что там самое интересное. Это нужно ей, чтобы составить план побега. Рей говорит, что без него никуда, и если Эмма не справится — они все умрут, так что она должна постараться, чтобы спасти всех. Сначала надо забраться на самую вершину и посмотреть, есть ли там сложные книги, ведь чем труднее их понять, тем более нужные вещи там написаны. Сначала Эмма прыгает, но только антенкой касается толстого синего корешка. Еще один прыжок, и антенка задевает соседний том. Так-то девочка едва дотягивается пальчиками до его высокой спинки, но важно берет его за сведение обеими руками и тащит на плече маленькими шаткими шажками к нужному месту, ставит на пол с громким звуком; ножки проезжаются по древесине, и Эмма с опаской оглядывается, ища кого-нибудь взглядом. Никого. Взбирается на стул и вытягивает сразу три самых толстых книги, пошатнувшись, неловко спрыгивает на пол, опускаясь на колени.

***

Ночной воздух вдыхается лёгкими. Вдох. Изабелла дышит, как обычно. Не забывает о такой мелочи, как дыхание, только надеется, что ветер не растреплет её волосы, и перед бабушкой она предстанет без ползучих гадов, извивающихся на форме. Перебирающими сороконожками по плечу, мурашки досаждают женщине. «Просто стряхни остатки любящей мамы, оставь себе жестокость, сохрани корысть». «Что было бы забавнее, Белла, иди ты с той же лампой, с которой ведёшь на съедение очередного ребёнка по протоптанной тропинке через луг, или в темноте совсем одной пробиралась по лесу, не видя образы коричневых бабочек с пушистыми крыльями, летящими на свет?» От стоянки тянет холодом даже сильнее, чем от ночного леса, окружающего их вокруг. Монстры рядом с грузовиком настоящие, не детские страхи, обретшие свою жизнь в тенях причудливо изогнутых веток. Воздух оседает к бетону, и мама почти что видит, как он кружится, оседая, чтобы только не смотреть на них, чтобы не найти здесь никого. Вдох. Изабелла сглатывает. Его свита. Прикрывает на мгновение глаза. Бабушка. Уголки губ подрагивают. Питер Ратри. Изабелла заискивающе улыбается, загадочно сверкая фиолетовыми глазами, пряча прохладные руки в подоле, и смиренно опускает голову. — О, не скромничай, Изабелла, ведь это ты возрастила товар для Льюиса. Лицо женщины искривляется в снисходительной усмешке, и Изабелла поднимает жёсткий взгляд аметистовых глаз, также растягивая губы. — Да, бабушка. — Думаю, мы можем не задерживать вас и сразу перейти к результату, да, Питер? Йовек протягивает руку Изабелле, её пальцы не дрожат, когда она вкладывает в его когтистую уродливую лапу образец. Глаз быстро вращается, не обращая на женщину никакого внимания. Заранее приготовленную колбу демон опускает в контур, фолликулы вспыхивают чёрным. Метка настоящая, ведь это цвет демонической любви — кромешный, вязкий, чёрный, как кровь этих существ. Мама никак не реагирует на происходящие, как и остальные люди. Настолько срослись со своими ролями, что нечего там уже отделать, все однородная зловонная масса в трехсоставных пальцах. — Изабелла, приведите товар. — Да, бабушка. Женщина разворачивается на каблуках, но не успевает сделать и шагу, как звук скребущих когтей заставляет взглянуть через плечо. За свои тридцать два года Изабелла видела только однажды, как демоны сжирают добычу — то была белка, и охранник на спор заглотил её целиком. Тогда ещё мама была способна на отвращение. Бедное создание. Тебя расчленяют сразу после того, как прорастешь, и проведут ритуал. Зрачки непроизвольно сужаются. Это не белка. К ним бежит дымчатая розовая обезьянка, держащая в зубах освежеванную детскую кисть с окровавленными пальчиками и стесанными ноготками. Обезьянка швыряет письмо Йовеку, а кисть стоящему позади демону с маской чуть скромней. Письмо вскрывается длинным когтем, и, пробегаясь по строчкам, зрачок увеличивается, а когти же замерли над бумагой. Питер уже подошёл к Йовеку, как обезьяна, до этого притаившаяся под грузовиком, издала низкий хрипящий смешок. — Извиняюсь перед вами, Йовек, что письмо в таком плачевном состоянии. Видите ли, мой фамильяр завернул в него гостинец, и только ваши благочестивые охранники нашли ему конверт. Поэтому говорю сейчас, читая присланное Питером Ратри самую интересную его часть: «Прошу вас, дайте вашему соулмейту шанс на счастливое детство в мире людей и позвольте заключить помолвку в 16 лет, как того требуют законы человеческого мира. А до того девочка будет воспитываться под моим пристальным наблюдением», — и так далее, и тому подобное. Питер весьма поэтичный, на мой вкус же — ужасающе переигрывает. Думаете, я не смогу дать малышке самое лучшее образование? — сказала она голосом Льюиса. — А зря, убеги от меня пигалица и выживи она одна в лесу десять минут… — обезьянка копирует оскал своего хозяина. — Это я вам цитирую все тоже письмо от Ратри. Видите ли, господин Питер видит меня насквозь. — Одинокая девочка в лесу с перебитыми от неудачного падения ножками, вся в крови от впивающихся в кожу колючек, зареванная и держится за крошечный револьвер, сердцу милее пышного платьица на балу в мою честь под пристальным взором сестрицы. — При всем уважении, Эрцгерцог, оставить своего соулмейта в опасности не позволят вам инстинкты. — Инстинкты — удивительная вещь! Если ты рядом, они будут молчать, а уж поверьте, я глаз с неё не спущу. А теперь Питер. Можешь забирать шестилетку к себе, — обезьянка внезапно смотрит прямо в глаза замершей Изабеллы. Уродливые жёлтые клыки в крови, трупная вонь и голос, от которого хочется поморщиться, закрыть на секунду глаза, помассировать виски. Каждый демон вызывает в женщине уже не страх, лишь пепел остался от пепелища. Но пальцем выводит благодарность за такой щедрый подарок на их языке, владея в совершенстве безбожно урезанным вариантом для черни. Даже жаль, что для демонов набор из немых жестов покорности, смирения и подчинения. Хотя кого обманывает эта слабая женщина — никогда не взглянет страху в лицо, не начертит: «Идите, господин мой, к черту». В отличие от одной маленькой шестилетней девочки, предлагающий ей умереть, но Эрцгерцог поманил фамильяра костлявой рукой к себе, где бы он не был, весело скалясь. — Я бы лучше забрал эту даму на плантацию к дорогому Баниону. Вы же не против, Бабушка? Бабушка сжимает руку на плече Изабеллы, вцепляясь в плотную черную ткань, и обезьянка Эрцгерцога снисходительно наблюдает за этой картинкой и чего-то ждёт, в нетерпении елозя безобразным чёрным языком по зубам. Старая женщина кривится, и глубокие морщины нависают над учтивой улыбкой, когда старые кости ломаются под издательством демона. Беллу это никак не задевает, удар даже не касается моложавого личика. Всего лишь клубок бабушкиных интриг под когтистой лапкой — всего лишь учтивая улыбка и прямой взгляд, всего лишь крошечные фиолетовые синяки на плече. Вот он — конец. И Эмма. Эмма — девочка с третьей плантации будет жить. Не в центре сестёр, пожирая своих одногодок, заглатывая с хорошо прожеванными костями, не пару часов за стеной до первого копья, пробившего хребет плотоядного или дикого дерева, не в окруженном слухами, не в ногах брата королевы — в мире людей. Эмма — в мире людей!