Помогите Эмме

      Эмма смотрит во все глаза на свою новую семью — женщина тепло улыбается, увидев это. У неё большие темно-карие глаза, загорелая кожа и очень красивая помада на пухлых губах, скромный хвост прямых каштановых волос, джинсы и простая фиолетовая кофточка. Она тут же приседает на корточки и открывает перед Эммой объятия, и та со счастливым визгом кидается ей на шею, едва не повалив на крыльцо. — Добро пожаловать домой, Эмма! — А откуда ты знаешь, как меня зовут? — девочка щебечет, не вслушиваясь в свои слова, они вылетают сами, как маленькие тропические птички и скрываются в листве, пока девочка вдыхает сладко пахнущий апельсином шампунь. Мягкий цитрусовый аромат, как сказал бы её друг. — Конечно, я знаю, как тебя зовут. Мне очень много о тебе рассказал твой брат. А ещё я знаю, что ты очаровательная юная леди, не так ли? — А мы пили с тобой чай, мамочка? Когда я говорила о кенгуру, братик сказал о том, что любит меня и нашёл мне маму.       Взгляд мамы потемнел и пауза затянулась, но она быстро вернула себе самообладание. — Конечно, помню. — И нежно гладит по волосам. — Ты завалила меня вопросами о кенгуру, и я впервые в жизни задумалась о том, сколько всего не знаю, несмотря на своё «отлично» по биологии.       На самом деле ничего этого не было. Они видятся в первый раз, стоя у крыльца большого японского дома, на котором прибита табличка с иероглифами.       Она не помнит даже своих друзей, с которыми рассталась не больше часа назад.       Они говорят, что они с братиком долго летели на самолёте, и что Эмма ещё не отошла от своих таблеток, но девочка хорошо помнит, как они шли по белым ступеням, а потом сразу оказались здесь.       И странно искать ей новую маму, когда у неё есть совершеннолетний брат, который её очень любит. Она же такая хорошая сестра: дождалась бы его с работы и нарезала ему бутерброды…       Так было у Эммы — товара с человеческой фермы, а у новой Эммы джинсовый комбинезон и желто-розовая кофточка с весёлой кошачьей мордочкой и ушками на капюшоне. Она помнит всю свою жизнь, начиная с рождения, помнит, как листья гигантских деревьев шелестели под рокот цикад. Девочка знает, что родилась она тут, на Кюсю, а папа её был не очень хорошим человеком, приехавшим сюда в командировку из Хоккайдо. Он бросил маму беременной. А когда она плакала ему в трубку, что не вытянет ребёнка без его помощи, он приехал, только чтобы забрать малютку Эмму и тут же отдать её в приют, все эти годы говоря женщине, что сам растит дочь. Хотя, нужно отдать ему должное, все присланные на день рождения игрушки он непременно передавал в приют. Но однажды мама, найдя хорошую работу, захотела забрать дочь и заявилась к нему на порог.       Эмма часто представляла свою маму в летнем платье и с огромным зайчонком в руках, пришедшую к папе и обнаружившую только незнакомую пьяную женщину в его квартире и никаких признаков жизни ребёнка. И так же явно она представляла ярость в глазах, таких добрых, искрящихся счастьем, медленно потухающую, когда гнев вырывается наружу.       И вот спустя столько лет женщина нашла её, и Эмма наконец-то стоит здесь, обнимает свою маму за плечи и не может сдержать слез радости, отчего совсем не видит чёрных пятен в этой истории. — Держись, Эмма! — она поднимает смеющуюся сквозь слезы девочку на руки и заносит в дом.       Дом внутри традиционный, с перегородками из рисовой бумаги, обеденным столом и открытым залом с мягким диваном. Они проходят на кухню, и Эмму усаживают на стул, пока мама роется в холодильнике в поисках холодных напитков. — Если что, тут за углом автомат, я сбегаю.       Мама с Эмминым братом шепчутся у холодильника, пока она болтает ножкой в сандалии и пьёт лимонад с какой-то экзотический ягодой, мечтательно смотря в окно, изредка с интересом поглядывая на парочку. Они стоят очень близко друг к другу, и Питер улыбается, как и мама, но в глазах их холод и сталь, но Эмма этого не видит. — Момо-сан, вы дали ей пилюлю? — Содержимое растворила в её напитке, перед этим проконсультировалась с доктором, их можно принимать и при её эпилепсии. — Мы с вами только вошли в наш новый дом, а вы уже разочаровали меня, Момо-сан. У девочки нет эпилепсии, у неё есть воспоминания, которые надо уничтожить, и ваша задача состоит в одном: беречь её от них до 16-летия. — Но в письме говорилось, что девочка знает что-то важное, и ей нужно помочь это вспомнить.       Питер замирает, как змея перед уксусом, его светлые глаза смотрят холодно, зубы будто бы заостряются, и так он нависает над худенькой мамой. — Эрцгерцог предостерег меня, что он бывает не слишком терпелив и очень потом об этом сожалеет, и поручил мне охранять его дорогую Эмму до их брака. — Они стоят рядом — люди из разных миров, статный мужчина в белом костюме и женщина в простой одежде, кажущейся крестьянской на его фоне.       Ее пальцы не дрожат напротив самого могущественного человека в демонической иерархии.       Страх проникает под кожу, змеится узором, как раскаленные иголки под ногти, мешает нормально вздохнуть, но женщина смотрит ему прямо в глаза.       Он будет таким лишь до того момента, как подопечная выйдет замуж за Эрцгерцога и займёт его место. — Я выращу из неё герцогиню и клянусь вам, она не узнает всей правды до своего совершеннолетия, — дежурная улыбка леди. — И снова вы неправильно меня поняли, Момо-сан. Я уже думаю найти вам замену… Нам не нужна герцогиня демонов, нам нужно элитное мясо для почтеннейшего Эрцгерцога Льюиса.       Момо крупно вздрагивает, и страх полностью ею овладевает. Она не может больше смотреть прямо, не может выдержать этого ужасного взгляда — да, они едят детей, но они едят тех, у кого нет ни разума, ни души, едят безмозглых, уродливых младенцев, а не таких, как Эмма. Она поворачивается к ней, пока та выстукивает непонятную мелодию, и Момо понимает, что к глазам подступают слезы.       Она такая красивая, эта маленькая рыжая девочка с ярким цветом волос, как закатное солнце. И так красиво с кудряшками играют последние его лучи.       Мясо.       Он собирается съесть ее.       Свою наречённую.       У них в реальном мире родственных душ не бывает, их бог предпочитает молчаливо наблюдать. Они для него дети, которым надо дать свободу, даже если они уничтожат вселенную собственными руками. — Эмма… — Мама? Что случилось? Ты плачешь? — Девочка соскакивает со стула и бежит к женщине. — Питер! Это ты её обидел? — Твоя мама просто рада вашему воссоединению, разве я мог так поступить с ней? Она мать моей любимой младшей сестры, которую я наконец-то нашёл. — Прости, — девочка и правда выглядит виноватой, — я знаю, ты очень хоро…       Ее обнимают, тяжело упав на колени и шепчут только одно: «Эмма…». Горячие слезы капают на ткань, женщина буквально не даёт маленькому тельцу вздохнуть, пока её не оттаскивают очутившиеся рядом дяденьки в костюмах, на что Эмма непонимающе моргает, обнимая плачущую маму. — А я говорил вам, что только квалифицированная мама справится с таким сложным заданием, а не мелкая сошка из бухгалтерии. — Не преувеличивайте, Питер, Момо-сан — одна из лучших среди молодых специалистов и одна из самых лучших математиков нашего времени, к тому же в отличной физической форме. — Девочке не хватило ума не верить словам Эрцгерцога, он несомненно хотел бы получить вашего математика к себе на стол в качестве закуски к основному блюду.       Эмма видела, как её маму жёстко придерживали за плечи, и она вся дрожала, смотря совершенно разбито. Чёрные ресницы слиплись от влаги, и тяжёлые крупные капли вот-вот готовы были сорваться вниз по щекам.       Эмма решительно набросилась на одного из мужчин и ударила его в колено, вынуждая отпустить маму, и ловко избегает его рук, пока тот зовёт её брата.       Он выглядит взбешённым на один короткий миг, но быстро подходит к сестре, пока та пытается освободить маму. — Эмма, что ты… — Мама не хочет с ними идти, ей нельзя, нельзя по белым ступеням, — девочка сама не замечает, как прекращает драться, смотря во все глаза на Питера, так что он спокойно подходит к ней, берет на руки, и тогда она доверчиво прижимается к нему. После его короткой команды отпустить Момо, женщина тяжело опирается о стену и загнанно смотрит, как в детскую шею вонзается шприц, и два изумруда глаз гаснут. Но прежде она видит, что несчастная девочка все знает и осознает, помнит, вопреки всему, и беспокоится за неё — члена клана Ратри, назначенную нянчить её, чтобы позже скормить демону.       Ее       Же       Тоже       Съедят?       Такого просто не может быть. Демоны не могут есть людей из их родного мира. Это против обещания.       Она не больше, чем мама на одной из ферм — скот заготавливает ровно до тех пор, пока не компенсирует собой скудные запасы в голодные года или не станет прихотью аристократов.       Момо не может вздохнуть. Ей безумно жаль эту девочку, Эмму; но в особенности себя — потому что её съедят сейчас, её убьют, она просто разменная монета. Ей писал Эрцгерцог, и она никому ничего не сказала, как и было велено, а теперь её убьют в назидание.       Господи, как люди в этом мире, зная правду, могут дышать?       Как они могут просто шевелить руками, как могут даже смотреть в глаза этим тварям, когда понимают, что их обвели вокруг пальца и теперь сожрут, а они были слишком глупы, слепы, что весело шли под насвистанную озорную мелодию крысоловом прямо в когти демонам с нежной материнской рукой на плече. — Что теперь со мной будет? — А ты что думаешь, Момо? Ты пыталась что-то получить от Эрцгерцога? Ловко жонглировать информацией у нас за спиной, проворачивая свою маленькую игру, прямо как мама? Знаешь ли, ты более беспринципная и изворотливая, чем мамы с ферм премиум качества? Ни один политик с ними не сравниться. А ты слаба, Момоко, твоя маска слетела, стоило ребёнку на тебя жалобно взглянуть. Ты не мама и даже не сестра, ты…       Она уже слышит: «маленькая ничтожная слабачка, глупая, неприспособленная, мягкотелая», — и закрывает глаза, ожидая приговора, что последует за ними игла, и они уже пронзили её кожу. — …человек, и именно ради тебя мы приносим этих детей в жертву, — он говорит так уверенно, таким успокаивающим голосом, что она вдруг понимает — это все правда, она — человек, самый настоящий, а эта девочка — нет.       Да, она милая, она добрая, и она может обмануть кого угодно своими невинными глазами, но она — чудовище. Человек в неволе не выживет, человек такого обращения не выдержит, человек делает их общество, а без него они просто звери, ведь самые красивые цветы растут только на клумбе и в ботанических садах, а в лесу одни мелкие уродливые ромашки с лепестками, как крылья у моли, так что… — Мы с Эммой поедем в Токио. Насчёт Момо я посоветуюсь непосредственно с Эрцгерцогом, и если потребуется, то запрошу аудиенции у королевы, а пока… Сами разбирайтесь с плодами своей некомпетентности, — повисло в воздухе.       Питер Ратри по праву считал себя главой клана Ратри, и как бы не пыжились они — его люди, его слуги — именно из их числа отбирают учёных в мир демонов и солдат, так что им придётся слушать его, в два раза моложе и умнее, как минимум, на сто двадцать единиц IQ, практически следующая ступень эволюции.       Он несёт девочку в машину, она в полудрёме, как фарфоровая куколка, и в её фарфоровой голове под скальпом синтетических волос все меньше воспоминаний о благодатном доме и мире демонов, только имя Эрцгерцога, забитое сверху татуировкой под цвет кожи.       То, что он планировал сделать с этой девочкой, можно назвать милосердием — ведь больше ей не нужно будет видеть истерики своей любимой матери, видеть неуверенность в её глазах и наблюдать рядом с собой слабого оппонента, обвести которого вокруг пальца — как раз плюнуть. Нет, он уважает ум этого ребёнка, её сообразительность, силу, то, как она приспосабливается и может затаиться и нанести один, но смертельный удар. К его счастью, этого он пока не видел, но тот багрянец, что разгорается порой в невинных зелёных глазах, то, как на губах расцветает холодная усмешка, опасная и кривая, на миловидном детском личике, заставляет его вспомнить дражайшего Эрцгерцога и его любимую игру в кошки мышки — только глупец поверит, что он не сдержан и импульсивен, яростен и жаден в своём желании испить первоклассной человеческой крови, нет, этот демон может ждать столетиями свою идеальную жертву. И он дождался.       Спектакль будет разыгран точно по нотам к радости Эрцгерцога, ко всеобщий радости, и аристократы могут поднять кубки за них. Среди своих людей он может позволить себе пригубить виски, а великая и справедливая королева наконец сможет вздохнуть спокойно, зная, что её дорогой брат при деле на несколько десятилетий — выиграют все, разве что придётся оставить одну из самых прибыльных и опасных ферм на заботу другой маме, обязательно назначить ей сестру, попросить бабушку присмотреть за ними. Можно было сделать гораздо легче: отослать сюда сестру Крону или молодую перспективную маму из центра, но безумие может быть опасным в долгосрочной перспективе; это сейчас самая перспективная после неё, но её психоз, начавший цвести после вживления ей устройства слежения, делает её кандидатуру ненадежной. Много лет он прятался от взора надзирателей и креп в темноте, прорастая в подкорке, пуская корни все глубже в её сознание, пока не начал цвести — да, он не мешает ей быть лучшей во всем и гордо носить звание «достойный приёмник Изабеллы», но как она отреагирует на свободу — относительную, конечно — сквозь прутья решётки в мелкую клетку, такую, что не просунуть даже пальца, и за стеной, невидимой взору, но выше и прочнее той, что окружает их фермы? Ни какие самодельные верёвки не помогут её преодолеть.       Нет, он не может так рисковать, её крылья оторвали не полностью, и женщина, вдыхая в свои лёгкие свободу мира людей, его чистый и будто бы сладковатый, цветочный аромат, просто не зарежет девушку, а затем себя, желая остаться на свободе вечно.       Самоубийства в центре сестёр — не редкость.       Нет, он возьмёт сюда женщину, что по-настоящему ценит свою жизнь, что любит каждого своего подопечного, но при этом со спокойной материнской улыбкой на лице ведёт их на бойню.       Изабеллу.       Питер выточит из неё идеал, совершенство, фрейлину, достойную герцогине демонов.       Мужчина усмехается, как от хорошей шутки, искренне — ему все ещё смешно, каким титулом наградила элитное мясо та женщина, Момо.       Девочка пару раз открывала глаза, безжизненные и блеклые, смотрела в никуда и снова провалилась в полудрему. Наркотический сон, морок от целого поля крупных красных маков, как в сказке.       До их второго нового дома какой-то жалкий час, и на сей раз это будет то, что он планировал изначально, прежде, чем ему предложили поселить их в глуши под Токио, в одной из тех тихих деревень с прелестной молодой женщиной с Окинавы — квартира в элитном корпусе, хорошие соседи и шумная жизнь мегаполиса с тысячей развлечений — вот как будет жить эта девочка в прелестном кукольном доме, счастье и достатке.       Они уже подъезжает, паркуются около не самого высокого из небоскрёбов столицы, где Эмму ждёт огромная, в двести квадратов квартира, особенно для девочки из приюта, с видом на море.       Он аккуратно берет ребёнка на руки, так, чтобы её прелестная головка не болталась и нести её было удобно.       Через консьержа, в чей улыбки сквозит нервозность, по новеньким хромированным лифтам, за одну секунду оказавшись у нужной квартиры, он, отперев скромную дверь, проходит внутрь, с небольшим усилием захлопывая двери, не разуваясь, проходя в спальню спящей красавицы, бывшую пару часов назад пустой, а сейчас на мягкой бежевой двуспальной кровати живут зайчики, мишки, котята и пару лиц с их благодатного дома, а на другой стороне лежат её рисунки, и раскиданы детские вещи. Мгновенье застыло. Маленькая девочка, разбивавшая самостоятельно свои вещи. Пока роботы стоят неуверенно, наблюдая за хозяйкой, не смея вмешиваться без команды.       Один из них держит капельницу. Она не даст малышки проснуться до приезда матери и абсолютно безвредна.       Питер подзывает его, максимально не похожего на человека, чтобы подъехал по идеально ровному полу. Он цвета, будто кто-то разлил мед, золотистый и тёплый, и наступая, ты подсознательно ожидаешь вязкость, тем более, что пахнет в комнате чем-то сладким, нежным, убаюкивающим.       Когда он укладывает девочку поверх покрывала, в её правую руку вонзается иголка, а сама она сворачивается в клубок, отчаянно ищет тепло, и Питер закутывает её в покрывало.       След от иголки робот обработает регенерирующим гелем, и прокол исчезнет.       Он оставляет её так и надеется не пожалеть второй раз за день в окружении маленькой армии роботов и своих людей в каждой комнате квартиры комплекса, и каждый слышит её неловкое движение по скользкому покрывалу, вернее, слышат такие же роботы, передавая хозяину всю мало-мальски важную информацию, и пара человек живьем.       Ее бледно-красные губы приоткрыты, и в локонах играет тёплый жёлтый цвет, будто уберегая ребёнка от всех невзгод, и даже от второй половинки убережет, если она останется такой на всю жизнь, и от свернувшийся багряной крови в медных волосах её убережет солнечный свет, алебастровая кожа не покроется сеточкой шрамов, ладошки останутся мягкими и не узнают мозолей, а на губах останется лишь сонное умиротворение.       Питера такой беззащитный её вид не трогает — она может быть красивым милым ребёнком, но пока на её шее цифры, он не забудет ни на секунду, что она не принадлежит человеческому миру и человеком не является, а гладить по непослушным рыжим кудряшкам и молится Богу за благополучие безгрешного дитя можно только за отпрысков человеческих.       Они могли стереть ей уродливый номер, клеймо скота, но оно навеки останется на её шее. Питер отчетливо видит чёрные цифры на тонкой шее, а значит, у так называемой Эммы даже нет души, за спасение которой можно помолиться.       Он брезгливо морщится на то, как девочка почти улыбается во сне, тихо посапывая, и уходит.