Помогите Эмме

— Смотри, не закашляй цветами.       Мама смеётся тихонечко про себя над их жалкими попытками играть в дружбу и любовь. Ведь только скажи, что выжить может лишь один, и они перегрызут друг другу глотки. Человечество слабо и зависимо, потому их и загнали на фермы.       Мама из ведра берет следующую рубашку, и взгляд её падает на корзины, полные простыней.       Белла молится, чтобы её дети не наделали глупостей в её отсутствие.

***

— Рей, ты сейчас не занят? — Чего тебе, Норман? — для вида бурчит мальчик. — Да так, хочу кое о чем спросить, пока Эмма ещё здесь.       Рей тяжело вздыхает. — Я не буду для тебя искать скелет жирафа, Норман. — А если я очень хорошо попрошу? — мальчик с нахальной ухмылочкой подходит ближе, тесня Рея к стене коридора. — Я подумаю. — Нет, не подумаешь. Ты даже возможность такую не рассмотрел, а мне очень надо! — Уж больно ты весёлый после всего.       Придурок кичится, тянет улыбку лисью, изучает, щурясь на книги господина Минервы. И тут же дурачливость Нормана как рукой смело. — Ладно, в общей комнате перед прощанием с Эммой. — Но… — Ни каких но, или не видать тебе жирафов как своих ушей, Норман. — Подловил. Хорошо, я согласен.       И мальчики расходятся по своим делам, оба в отчаянье.

***

      В комнате темно, и Рей сидит на своей постели, отсчитывая время до её отправки, радуясь мягкой тишине и изо всех сил стараясь поверить ей хоть раз. В этот рыжий ураган. И он даже намерен выйти и в последний раз увидеть подругу, уходящую в лучшую жизнь. Но верь, ни верь, в пасть к монстрам или кататься на розовых пони с любящей семьёй — это их с Норманом никак не коснётся, так же как и остальных детей, так что… — Рей.       Норман машет ему рукой, мягко улыбаясь, и садится на соседнюю кровать. — Я думаю, что ты тоже знаешь правду, как и Эмма. — Разумеется, идиот, она же нам все рассказала. — Знаешь, когда ты врешь, твой взгляд застывает и глазные яблоки вращаются медленно, как сейчас ты смотришь поверх моей макушки, а не в глаза. — Мы сидим без света и достаточно далеко друг от друга. Ты не можешь видеть, куда я смотрю. — Я просто знаю, — Норман перестаёт улыбаться, — а ещё я знаю, что ты скрываешь правду от нас с Эммой. И если для нее это больше не актуально, то для меня…       «Теперь ты его поводок, Рей». — Я не скажу тебе ни слова помимо того, что сказала Эмма, потому что детали, которые я знаю, несущественны и на план не влияют. — Я не согласен на это. — Тогда попробуем план Б, — Рей резко из-под подушки достает столовый нож и протягивает ошарашенному мальчику. — Ты предлагаешь убить маму? Я не уверен, что этим… — Рей заваливает на кровать и старается смеяться потише, но не выходит. — Ты такой ребёнок. Я предлагаю тебе убить меня прямо сейчас этим ножом, — и резко поднимается с кровати, подходит к мальчику вплотную, берет чужую горячую влажную ладонь и подставляет к своей артерии. — Или сюда, или в сердце — выбирай сам, — и закрывает глаза, но тихий всхлип выводит его из состояния равновесия, сладкого томительного ожидания, когда он наконец ответит за свои грехи, ведь даже просто родившись в этом мире человеком, ты начинаешь грешить с самых юных лет.       Норман плачет.       Крупные слезы текут по щекам, и весь лёд тает, скоро намокает его белая рубашка, а Рей просто стоит и смотрит на это, наблюдая, как нож летит вниз.       А Норман просто уходит, шмыгая носом и размахивая слезы по всему лицу, и направляется к двери. — Норман, я… — Можешь больше ничего не говорить. Я понял. Больше не буду доставлять тебе хлопот до двенадцати лет. Я был слишком беспечным и…       Перед глазами у мальчика только безумно ухмыляющийся Рей, проводящий по горлу острием и смотрящий вызывающе ему в глаза так, что капелька пота скатывается по виску, пока он старается не давить на лезвие, оставляя тонкую розовую полоску на горле. — Встретимся внизу, — и уходит, не дав Рею ничего сказать. И это так больно, так чертовски больно, что он удивляется, как лепестки ещё не полезли у него изо рта.       Он обессиленно валится на Норманову кровать и закрывает локтем слезящиеся глаза.

***

      Эмма стоит как куколка, в чёрном пиджаке, милой улыбкой и очаровательными зелеными глазками, готовая каждого обнять и поцеловать в щёчку, сложить в свой чемодан все игрушки и поделки, хотя он и так заполнен книгами, сменной одеждой и прочими нужными вещами. — Мы будем очень скучать, Эмма! — Да, Эмма, не забывай про нас! — Шли много писем! — И научись скакать на лошадях! Это круто! — И посмотри на пингвинов вживую! — Маму с папой не разочаровывай, чтобы тебя не вернули обратно! — И дом не спали!       Норман же стоит и молча смотрит на нее, такую неземную, яркую и смелую, ведь она ни единым мускулом не выдала, как ей на самом деле страшно.       Он ею такой гордится.       Он её такой любит, но молчит, и только когда их глаза встречаются и девочка делает шаг вперёд, крепко его обнимает, Норман забывает, как дышать. — Позаботься о них. Сбегите все вместе, и никогда не отчаивайся, — девочка улыбается, но слез в их глазах больше нет.       И только потом Анна застанет поднимающегося по ступенькам Рея и скажет тоненьким голоском:  — Там Норман… Мы не справимся без тебя. А Норман что? Норман просто играет тем самым ножом в увлекательную игру — не попади по тонкой кожи лезвием, царапая стол, разрезая тонкую кожу прямо у основания, и сиди себе, пока у тебя рука вся в крови. Это было бы прекрасно, но смелости Норману некогда не доставал, просто он умел это скрывать там, за хитрой улыбкой и смешливым взглядом, а так? Он самый что не на есть обычный слабак, не такой, как нежная милая Анна, которой не достаёт уверенности в себе, или Дон, уверенный, что точные науки не его, раз бегает он так же быстро как Эмма, а значит все серое вещество ушло в мышцы, ведь он не гений в отличие от неё. Право Норман, лучше скажи что милому, нежному Дону недостает уверенности в себе. Пока стоишь возле окна, пялясь на свое отражение, незаметно сжимая в ладони нож, отвечая на вопросы любопытных братьев и сестре односложными междометьями, но так, что бы те не увидели серебряного лезвия.  — Думаешь, только тебе можно так делать? — Отчего же? Я просто смотрю на твои успехи. Отдай нож, мама скоро придет. Рей говорит так, будто он видит ту самую картину — смелый Норман играет, так, что его не волнуют глубокие, кровоточищие порезы на холодной влажной от пота коже. И Норман в благодарность на удивление послушен. Он больше не пугает их, тихо плача, глядя в окно на то, как дожди барабанит по стеклу, в ожидание одинокого маминого фонарика, но выглядит так, словно его хорошенько ударили поддых, выбив из лёгких воздух, да так и оставив, приказа улыбаться несмотря не на что. Он бросает последний, полный отчаяния взгляд на поляну, молча идёт в библиотеку придумывать план побега. Рей следует за ним.

***

      За закрытыми дверями Эмму ждёт деревянный полог, впитавший влагу. Дерево потемнело, а узоры ей кажутся выдолбленными острыми клювиками воробьев и лесных голубей, живущих на территории.       Капельки дождя срываются с крыши, падают в прозрачные лужи, отражающие серое небо.       Эмма заворожена — сейчас её привлекает каждая капелька, каждое облачко, роса, влажная чёрная земля, тёмная, подсвеченная таинственным светом, влажная трава, как в лесной чаще у крон деревьев, куда редко проникают солнечные лучи, натыкаясь на листву.       Вот девочка и крутится, любопытная, выкладывает и ойкает, когда вода ручейком льётся прямо на рыжие локоны.       Мама тем временем элегантно, как настоящая леди, управляется с чёрным зонтом, не ставя лампу на пол. Как у неё это получилось, Эмма проглядела. Выразительные зелёные глаза не ловят свет, темнеют, как все на поляне у приюта.       Мама не может протянуть девочке руку и тащить её до ворот силком. Их совершенно дурацкий побег показал, что её любимый ребёнок ломается, разбиваясь на множество осколков, совсем не полированных, с затупленными углами, разноцветными стекляшками, так удобно ложащимися в ладонь.       Огонь, потухая, должен оставлять тлеющие какое-то время угли и пепелище, но почему-то, потухая полностью, как пламя в горелке, через мгновение разгорается вновь за несчастными зелёными глазами. — Эмма, я хочу, чтобы ты знала. Мы сейчас идём к очень серьёзным людям — твоим родителям, и в отличие от меня, — Изабелла наклоняется к лицу девочки, — они готовы убить всех нас. Все, что ты видишь, сейчас перестанет существовать, если мы с тобой не будем у ворот к восьми.       С той же улыбкой она проверяет маячки в мочке уха ребенка, готовая пожертвовать двумя очень умными мальчиками для успешного усыновления. Её фиолетовые глаза в этот дождь превращаются в глаза Рея, и Эмма, до конца не осознавая слова мамы, поднимает ручки к искривленному в гримасе от поступающий истерики лицо. — Попробуешь теперь сбежать?       Ответа не последовало, но девочка резко прижимается к пышной юбке и прячет лицо. — Почему… Почему я?.. Не Норман… Не Рей… Может, мы поговорим с Эрцгерцогом и предложим ему кого-то другого?       Изабелла лишь ставит чемодан туда, куда влага ещё не добралась, и мягко гладит по голове, заправляя за ухо непослушную прядь, собираясь подарить девочке последнюю фальшивую материнскую нежность, свои напутствия, как девочка меняется на глазах. Такой страшный взгляд зелёных глаз, кровожадный, совсем не идущий шестилетней девочке, и ухмылка, леденящая душу, та, которой у Эммы быть не должно по определению. — Прости мама. Забудь, я не хочу делить Льюиса. Даже с ними, — высокий детский голосок, и на губах теперь грустная улыбка через силу, наплевав на собственную боль, и влажные глаза девочка жмурит так, что с рыжих ресниц срываются слезы, текут по щекам. — Тогда пойдём, не будем заставлять твоего дорогого ждать.       Мама берет себя в руки, и загнанное выражение, маской застывшее в тот момент, когда под деревом на ферме Изабелла увидела своего сына, сменяется спокойствием, обещающим уют в нежных маминых объятьях.       Эмма кивает, без заминки вцепляясь в мамино платье и семенит впереди, мягко тянет женщину на себя, но та и не возражает, покуда маленькие ножки за ней поспевают. — А что это за песня, мамочка?       Изабелла замолкает. Казалась бы, в самый раз потерять лицо и напевать себе под нос, не замечая этого, но мама специально поёт громче, не заботясь о том, что по её странному поведению ребёнок о чем-то догадается, как было с прошлой отправкой.       Порой даже Изабелла не может точно сказать, как работают любимые демонами мозги её крошек, как они думают и своими маленькими головками складывают картину из мелких, белых паззлов.       Эмма и так знает, но слышит то же, что мама скармливает её наивным одногодкам, и этот удивительный ребёнок, пожалуй, единственный раз за свою короткую жизнь не выделяется на общем фоне. — Мам? А ты счастлива?       Только вот недолго.       И Эмма снова выбивает почву из-под ног.       Правда, Изабелла слишком быстро адаптируется к любым условиям, учится на собственном опыте и приспосабливается, эволюционируя, но не приближаясь к демонам ни на шажочек. — Конечно, — удивление во взгляде изумрудных глаз, мягкое, можно сказать, напускное, но мама искренна, как никогда. — Ведь ты выживешь, Эмма. Как бы хорошо остальные мамы не справлялись со своей работой, как бы другие мои дети не были умны, чтобы они не предпринимали — есть только одна невеста Эрцгерцога. — А разве не могут родиться ещё такие же дети? Разве не могут Норман и Рей… — девочка хочет сказать «сбежать», но вовремя себя останавливает, — получить своих Льюисов? — Боюсь, он такой один за всю историю. — А разве не могли вы её неправильно записать, мама? Или уничтожить умные книжки и подложить нам свои? — такого праведного возмущения мама давно не видела.       Ответа девочка не получает, только Изабелла улыбается и смотрит так, что девочка, стушевавшись, остальную дорогу молча идёт по сырой траве.       В конце концов, даже у самой умной маленькой девочки есть предел — шагнешь за него и увидишь напуганного ребёнка, чей мир разбили в дребезги, причинив страдания не способной вынести такого психике, не сформировавшейся до конца, остающейся все ещё хрупкой.       У ворот Эмма отпускает мамино платье и подходит к прутьям вплотную. Хватается ручками за холодный металл и, нахмурившись, вглядывается в чащу леса, окружающую единственную протоптанную дорожку, пока мама открывает ворота и окликает девочку.       Эмма послушно следует за мамой на тёмную парковку с грузовиком. Тёмное жуткое место тянет сыростью, и девочка, заметавшись, уже готова облазить все, заглянуть в каждый уголок, подергать за каждую дверцу и забраться в кабину грузовика — подергать за рычаги!       Рыжим ураганом срывается было с места, но на плечо ложится нежная мамина рука, заставляя вздрогнуть, и тельце бьёт крупная дрожь, а рыжая макушка замирает в ужасе.       Изабелла снимает маску любящей матери, не сдвигает её, как всегда при этом ребенке. Нет, отброшены все карнавальные костюмы, спали все фальшивые улыбки, и должно быть легче, когда не нужно играть любовь. — Подождешь родителей тут, Эмма, — пугая маленькую девочку, говорит Изабелла, открывая белую дверь перед ребёнком в такую же белую комнату. — А ты разве не останешься, мамочка?       Эмма цепляется за мамину руку, когда, поставив её чемодан к мягкому креслу, Изабелла думает уходить.       В глаза смотрит умоляюще, нижняя губа подрагивает.       Твоё сердце, мама, все ещё обливается кровью, трепещет бабочкой в горле. Ты ещё способна опуститься перед ребёнком на колени и обнять её крепко, спрятать лицо на маленьком, остром плечике в грубую ткань пиджака. — Эмма, я… — Раз моей сестрёнке так хочется, оставайтесь, Изабелла! В конце концов, вы — её приёмная мать, и я вам благодарен.       Питер Ратри бесшумно открывает дверь напротив той, через которую они зашли, тоже белую. Совершенно не молочную, не покрытую серым — грязью, оседающей на всем светлом.       Мужчина улыбается так сахарно, что повернувшаяся на звук голоса девочка недоверчиво смотрит, крепче обнимая Изабеллу. Мама кивает. — Эмма, познакомься. Это Питер Ратри, он твой бра… — Тридцать шестая глава клана Ратри и твой опекун. Нам же ни к чему соблюдать формальности, ведь сестрёнка знает всю правду? — внимательно осматривает девочку, и в его взгляде одна деловая заинтересованность. Любезность его встаёт костью в горле. Себя Эмма ощущает мышкой — маленькой такой, с розовыми ушами и хвостом, лапками, вцепившись в кошку, любящую с мышатами играть и приносить их за шкирку нежно, как котят, своему хозяину под взором того самого хозяина — человека.       Или это они, дети, братья и сестры людьми являются, а её удочеритель — демон, чудовище, поедающий детей нелюдь. — По глазам вижу, Изабелла. Не посчитали нужным и дальше хранить секрет. С вами я разберусь позже. А раз ты знаешь правду, мне нет нужды как-то заманивать тебя в кресло, притворяясь дантистом?       Эмма хочет спросить у дяди, не сошёл ли он с ума, не держит ли её за несмышленую малявку, ведь мягкое белое кресло совсем не похоже на кресло дантиста из книжек и даже на их кушетку из лазарета, но мужчина подходит к белой стене, и происходит настоящее волшебство — появляется страшный стул с ремнями.       «И вовсе он не как у зубного врача — в доме у душевнобольных такой, чтобы их лечить и они себя не поранили!»       А ещё он маленький, будто сделан специально для ребёнка. — Тут сенсоры, братик? Они считывают биометрические данные? А где ты его прятал? Там ещё одна комната? — возбужденно.       Девочка отпускает маму и в мгновение ока оказывается у спинки, щупая пальчиками натянутую кожу, смотрит, с помощью чего оно должно подстраиваться под удобства врача, пробует самостоятельно откинуть спинку назад, и все это так быстро, что за ярко оранжевым пятном не уследишь.       На плечо опускается мужская ладонь, и Эмма вздрагивает. Оглядывается, встречается взглядом с Питером, выросшим у неё за спиной. — Поймал! — свет рассеивается и улыбку его не превращает тенью в хищный оскал, хоть улыбается он так широко. И вовсе она не доброжелательна!       Восхищение втаптывается в грязь. Липкий страх. — Давай помогу, — он протягивает Эмме руку.       Она оборачивается к Изабелле, но та лишь кивает, снова холодно улыбается, и в глазах ее кротость. Там она со стальным отблеском соседствует.       И как во сне, загипнотизированная мышка тянется, и крошечную ладошку сжимает Питер, направляя к креслу, подталкивает в спину, и девочка даже принимает помощь — опирается о сидушку, поддерживаемая мужчиной за руку, но стоит увидеть крепление, как чары спадают.       И Эмма видит краем глаза, как дверь открывается, впускает врачей, несущих страшные штуки ужаснее щипцов для вырывания зубов и уколов с тонкой иголкой. Лица их скрыты масками, но в глазах Эмма совсем-совсем не видит ни сострадания, ни доброты, ни света — нет даже искорки, даже блика.       Влажные, блестящие изумрудные глаза молят прийти ей на помощь. — Давай, Эмма. Братику некогда ждать тебя. Мы ничего не будем делать. Просто осмотрим твою ручку и все! — Нет, ты врешь, врешь, врешь! Ты плохой, очень плохой, отпусти меня, пусти, я не хочу быть твоей сестрой!       Изабелла улыбается тонко, её глаза пусты. — Эмма, сейчас же успокойся! А вы что стоите?! Давайте сюда наркоз! Живо! — Уйдите! Я не хочу к Льюису больше. Пусти меня, мне больно! — Да воткните ей уже! Сколько я должен её держать?!       И все заканчивается мгновенно. Перед глазами не белый потолок, не стены со встроенными креслами, её безучастное мама