Fata Morgana

bring me the horizon — deathbeds

«Нижнее общество, с вами на связи директор Департамента технического развития Уюн Ванг. Сдайтесь, или база будет уничтожена, — раздаётся механический голос из динамиков над их головами. — В случае отсутствия сопротивления власти каждый из вас будет помилован и «эволюционирован» в высший вид. Нижнее общество, с вами на связи директор Департамента технического развития Уюн Ванг. Сдайте оружие».

             Холодно.       Даже спустя столько времени — холодно где-то внутри, где давным-давно нечему мёрзнуть в физическом смысле: сердце микросхемы сменили, а душу сменили, как часто здесь говорят, программы и совокупности кодов.

«Я умру. Совсем-совсем скоро — себе хоть не лги. Просто побудь со мной... немного. Окей?»

      Именно это в большом умном мире зовут ПТСР, верно ведь? Даже когда спустя столько времени ты невольно вздрагиваешь, стоит только лишь вспомнить, а тревожная дрожь рассыпается до кончиков пальцев?       Разве так должно быть, когда ты машина?       — Мне не нравится эта тенденция, — признаются там, сзади: голос звучит очень надломленно, с привычной уже хрипотцой — Хосок всегда слышится так, когда ему...       Больно.       Каратель это уже давным-давно понял. И ему тоже больно — каждый раз, как задумывается, через что им двоим пришлось когда-то пройти для того, чтобы прямо сейчас здесь стоять, пустыми глазами рассматривая останки от конкретного страшного места.       Вторая сеульская база встречает их пустотой и неожиданным для каждого снегом: за последние парочку лет, как говорят, климат сильно улучшился, так что этой зимой они впервые за долгие годы увидели белые хлопья и хмурые тучи, а не привычную засуху, что андроидами совершенно не чувствуется. Однако белый робкий настил нагнетает картину почти так же отлично, как могли её нагнетать горы из трупов и засохшая кровь на земле. Той роковой бойни часть зданий определённо не выдержала: то тут, то там прослеживаются дыры в белых, запылённых временем стенах — оборудование, забытое здесь Верхним обществом, прослеживается неисправными внутренностями.       Кинув взгляд вбок, Юнги внутренне морщится: у одной из глухих оборонительных стен очень заметны останки, припорошённые снегом и уцелевшие под кислотными ливнями если только, может быть, чудом.       — Его надо похоронить, — замечает негромко.       — Это может быть кто-то из Верхнего, — отвечает Механик не без напряжения. — Может быть, это даже был тот, кто ранил тебя. Думаешь, он заслужил быть похороненным?       — Любой заслужил, — произносит Юнги, подходя к разбросанным по земле частям скелета и садясь рядом с ними на корточки. — Он ведь просто делал то, что ему приказали, разве не так?       — Не пойми неправильно, моя человечность, — тянет Хосок, садясь рядом с ним и заглядывая своему партнёру прямо в лицо, — но я не могу хоронить тех, кто когда-то хотел похоронить тут тебя.

«Я хочу, чтобы последним, что я увижу при жизни, было твоё лицо. Только твоё».

      — Но ведь я здесь, и я жив. Ну, почти, — и кривит губы в горькой усмешке. Упрекать Хосока за отсутствие какого-либо порыва проявить себя уважительно с теми, из-за кого он потерял человека, которого любил на этой планете больше всего, и почти погиб сам, Мин не может. Но и внутренне вдруг понимает, что не может пройти просто так.       Бойня на второй сеульской базе стала для всех когда-то огромной трагедией. У тех людей наверняка были те, кто их любил и ждал с миссии, чтоб не дождаться — когда Каратель недавно поднял вопрос о, может быть, хоть какой-нибудь финансовой помощи семьям погибших здесь членов Верхнего общества, Тэхён ответил резким отказом.       Чонгук, впрочем, тоже — и пусть Юнги была весьма непонятна та острая ненависть по отношению к возможным сиротам и вдовам, винить их за нежелание помогать семьям тех, кого эти двое ненавидели больше всего, он тоже не может.       Хосок щёлкает пальцами по одной из ближайших к ним стен. Та отзывается в ответ пустым раскатистым гулом.       — А мог бы стареть подле меня, — напоминает, запрокинув голову к хмурому небу.       — Хотел бы, чтобы я когда-нибудь умер от старости? А как же те громкие возгласы об отныне бессмертной любви, которыми ты меня кормишь каждый грёбаный день? — вскинув бровь, уточняет Юнги. А затем тянется к хрупким костям: те от кислотных дождей и правда вот-вот превратятся в труху, так что нужно быть с ними осторожным и бережным.       — Земля замёрзла, — замечает Хосок, — хрен ты её раскопаешь, чтобы его похоронить.       — Я уже пару лет как андроид, — отвечает Юнги, усмехаясь невесело, — я могу многое.       Юнги очень любит Хосока. Не так, как когда-то раненный в душу Каратель смог полюбить едкого парня Механика, который его неожиданно по всем фронтам понял, а — спустя годы — именно так, как тот заслужил, чтобы его всё же любили. Взвешенно, равно и преданно — Хосок с лихвой настрадался под маской члена Нижнего общества, чтобы его сейчас не берегли, как и Юнги за глаза устал от той жизни, которую каждый из них раньше вёл.       Как говорит про них один конкретный директор одного конкретного Депа, навсегда застывший в молодом теле андроида, но за их знакомства успевший состариться лет этак на -дцать по рассудку: «Нам всем когда-то не повезло, но им не повезло больше всех. В моменты, когда кто-то из нас в ком-то нуждался, у него всегда был в поле зрения тот, кто нет-нет, а поддерживал. Эти же двое были разлучены, так что дайте им проживать свою любовь заново».       Если бы Мин Юнги, который кусался на каждое неосторожное слово такого сейчас мудрого молодого мужчины, в ту пору, когда они только приехали в старую, прогнившую хижину, кто-либо сказал, что он будет отзываться о Ким Тэхёне как о мудром директоре, то он бы ни за что не поверил. Однако здесь, сейчас, когда он голыми пальцами заставляет застывшую землю промяться, он действительно чувствует к Потрошителю... многое. И всё позитивное: Тэхён и правда прекраснейший лидер в том месте, где Уюн когда-то не справилась, а тот забавный факт, что с появлением в их жизнях Конструктора вновь директоров Департамента стало аж двое, лишь заставляет увериться в том, насколько Ким стал умён.       Месяца три назад Чонгук, который всё ещё остаётся главой Нижнего общества, задал своему мужу вопрос — щекотливый и интригующий, а ещё, может быть, уязвляющий, но лишь потому, что Чон его задал прилюдно. Сидя поздним вечером в общей гостиной и глядя на то, как Чимин в прямом смысле копается в мозгах Намджуна-андроида (это у них прикол такой вечный: Конструктор придумывает всякую хрень, которую сразу тестирует на своём мужике), Киллер задумчиво смерил их злобного гения взглядом, поймал встречный — слегка удивлённый — и протянул:       — У меня есть вопрос.       — Если у меня нет ответа, то рвать жопу в поисках истины я не намерен, — пробубнил Пак в ответ, — по крайней мере, не прямо сейчас. Я тестирую на Намджун-и усилок ночного видения.       — Да не к тебе, — отмахнувшись, закатил Чонгук глаза, а потом перевёл их на Тэхёна, который топлес сидел у стены — недалеко от розетки — и читал какую-то бумажную книгу: — А к тебе.       — Удивлён, моя бесконечность, что у тебя спустя столько времени остались на мой счёт вопросы, — незамедлительно среагировал Ким. — Но я тебя внимательно слушаю.       — Почему ты позволил Чимину разделить с тобой пост директора Департамента технического развития, а?       — Почему? — это то, что двое андроидов переспросили у Киллера хором. Затем, переглянувшись с Конструктором, Тэхён пожал плечами и продолжил уже в одиночестве и на спокойных тонах: — Я думал, ответ очевиден.       — Естественно, он, блять, очевиден, ведь я чёртов гений, если вы не забыли! — взмахнув магнитной отвёрткой, вставил Чимин.       — Можно уже перестать копаться в моей голове?.. — устало протянул Намджун в суете, мгновенно переключая внимание своего горячо любимого бойфренда на свою скромную личность:       — Сейчас, детка, пару секунд. Я почти закончил ставить тебе усилки!       — Мне тоже не очевиден, — вставил Юнги своё веское слово, когда суета с другой стороны комнаты пошла на убыль, а Чимин снова уткнулся в микросхемы Намджуна. — Не пойми неправильно, Ким, но ты всегда создавал впечатление личности, которая хотела заправлять всем единолично.       — Если бы я хотел заправлять всем единолично, разве я отдал бы твоему лучшему другу власть над Нижним обществом, когда осознал, что он справится лучше меня? — резонно ответил Тэхён. — И именно это — причина, из-за которой Чимин занимает равный мне пост в правительстве. Он во многом лучше меня, а я — в других сферах — лучше него.       — Прискорбно, но факт, — прилетел комментарий откуда-то сбоку.       — Я уйду сейчас, — незамедлительно пообещал Намджун комментатору.       — И растеряешь все микросхемы, — напомнил Чимин.       — Но также дело и в экономии времени. Согласитесь, было верным решением взять парное шефство над основными сферами деятельности: Юнги и Чонгук отлично справляются с тем, чтобы воспитывать из Нижнего общества и иных добровольцев офицеров полиции и отличную армию; Сокджин и Джебом достигают всех показателей в вопросе здоровья и образования. Транспорт и современное оснащение всех городов не отстают, потому что этим вопросом занимаются и Намджун, и Хосок. Мне тоже был нужен партнёр. Если я сижу наверху, это не значит, что у меня мало работы. А так мы с Чимином имеем возможность распределять её между собой — вон даже смогли взять один выходной.       — Потрошитель стал семьянином, — хмыкнул молчавший до этой минуты Хосок, наслаждавшийся тем, что лежал в объятиях Юнги на одном из диванов.       — И я рад этому, — с улыбкой ответил Тэхён, снова опуская взгляд в книгу.       — Стал скучным, — продолжил Механик подстёбывать.       — Я не могу говорить, что стал скучным, пока мой предел смотрит на меня с обожанием и счастлив растить совместную дочь, — шах и мат: Хосок, смеясь, поднял вверх руки вперёд ладонями в примирительном жесте.       А Юнги, обнимая Механика, вдруг понял отчётливо: Тэхён действительно стал до безумия мудрым. Ровно настолько, что добился того, о чём так сильно мечтал столь долгое время: один Чон Чонгук, известный своей внутренней болью и огромным количеством комплексов, до сих пор не снимает кольцо и нашёл в их союзе странное успокоение.       И в тот самый момент, когда гостиную снова заполнил шум диалогов, Юнги рассмеялся негромко, головой покачав. Хосок, прижимающийся к чужой сильной груди, среагировал просто мгновенно — поднял вверх голову с немым вопросом в глазах, а Мин, улыбаясь, тихо ему пояснил:       — Я осознал, что спустя столько времени мы отчасти вернулись туда, откуда и начали.       — В каком это смысле? — Механик сильно нахмурился.       — Не в том, в каком ты подумал, мой человек, — коснувшись его скулы костяшками, сразу пролил свет Каратель. — Я просто подумал о том, что теперь мы все живём так, как жили раньше, однако недаром сказал слово «отчасти»: в конце концов, невзирая на то, что даже сейчас если с Чонгуком всё хорошо, то спокоен и я, а ты, Намджун и Тэхён снова вместе, это всё же имеет другие оттенки. Здоровые. Это то, как всё должно было выглядеть с самых первых секунд нашей встречи.       — Скажем «нет» попыткам проживать жизнь за лучшего друга и поднимем бокалы за то, что Мин Юнги научился жить отдельно от Чон Чонгука! — с ноткой сарказма ответил Механик, за что получил тычок в нос. И словно по волшебству стал расслабленным: — Если честно, я рад. Я рад теперь заботиться о каждом из вас именно так, как, говорится, прописал доктор. Мы все семья, и мы друг за другом горой, но не растворяемся. Это ведь здорово.       — Не скажи, — хмыкнул Юнги, обнимая его несколько крепче и глядя сверху вниз. — Я рад в тебе раствориться, мой человек.       — А я — в тебе, моя человечность. В самом лучшем из смыслов, — просиял Чон было в ответ, но внезапно всё та же отвёртка прилетела ему прямо в голову с возмущённым чиминовым:       — Уединитесь! Я сейчас блевану!       — А я сейчас встану и уйду отсюда к чёртовой матери, — снова пообещал Оружейник.       — Нет, ты остаёшься сидеть, тут делов осталось на десять секунд!       Хосок очень любит Юнги. Не так, как когда-то изнурённый борьбой парнишка Механик смог полюбить нелюдимого и разбитого сердцем Карателя, который его вдруг услышал, а — спустя годы — именно так, как тот заслужил, чтобы его всё же любили. Взвешенно, равно и преданно — и, может быть, именно в этом причина того, что спустя уже пару минут мёрзлую землю копают четыре руки.       — Если б я мог, я бы похоронил каждого здесь, — спустя пару часов тянет Каратель, глядя на развалины вокруг них. Вид всё ещё угнетающий, и дело даже не в свинцовых тучах и снеге, который начинает сыпать обильнее, — и летом здесь бы царила апатия. Просто у этого места навеки есть отпечаток трагедии, что когда-то порушила сотни человеческих жизней.       — Ты слишком хорош для этого мира, — негромко отвечает своему парню Хосок, а затем вдруг берёт его за грязную руку и ведёт чуть левее — к одним из ворот, но несколько глубже. Юнги спрашивать даже не нужно: он отчётливо помнит, где его подстрелили и где именно Хосок умолял Уюн Ванг забрать себе то, что ему было так дорого.       — Неправда, Хо, — покачав головой, отвечает Юнги.       — Правда, — переплетая их пальцы, мягко замечает Хосок. — Поверь мне, не у каждого бы хватило сердечности похоронить хотя бы одного погибшего тут человека. Потому что не знаешь, свой или чужой.       — Чужой — не значит, что недостойный, — негромко произносит Каратель.       — Об этом я тебе и говорю. Не у каждого бы хватило сердечности считать врага достойным того, чтобы его хоронить.       Покачав головой, Мин ковыряет носком берца мёрзлую землю. Когда-то давно здесь пролилась его кровь, чтобы впоследствии не иметь такой привилегии ввиду отсутствия упомянутой в венах. И, может быть, это отчасти и глупо, однако прямо сейчас, на том самом месте, где когда-то Юнги-человек фактически умер, Юнги-андроид, держа за руку любимого им человека, как никогда ощущает себя во всех смыслах живым.       Может быть, всё дело в Хосоке. Больше ни разу не мрачном, забывшем чёрный тон напрочь, щеголяющем со светлыми локонами и чистым лицом, на котором нет ни следа от косметики. Два года прошло с того самого времени, как Юнги здесь «погиб», и уже почти целый год они делят постель — только лишь для конкретных занятий — и видят друг друга, однако не в силах привыкнуть к тому, что это и правда реально.       Каратель порой замечает, что Хосок смотрит на него словно в неверии. Этот парень привык бороться за них с такой яростью, что сейчас, когда какое-то время назад уже пришёл к цели и с лихвой окунулся в то спокойное время, о котором они вдвоём когда-то так грезили, порой поражается своему настоящему. И Юнги, сука, так жаль и так ненавистны те травмы, которые он, пусть и случайно, пусть не своими руками, Хосоку оставил. И вместе с тем он так до эгоистичного рад быть с ним рядом, чтобы раз за разом тому доказывать.       Да: мы заслужили.       Да: мы добились.       Да: мы победили.       Да: ты смог, ты справился.       Нет: я не уйду.       Нет: я не брошу.       Нет: ничего не изменится.       Нет: даже с течением времени.       Прости: за то, что вёл эту борьбу в одиночку.       Прости: за то, что вёл эту борьбу и со мной.       Прости: за все слёзы, которые ты проливал в одиночестве, предаваясь надеждам о том, как сможешь меня хотя бы коснуться.       Прости: и за то, что когда-то давно ты дошёл до такого отчаяния, что пустил по полу свой пистолет и предложил тебя застрелить.       Я не: причиню тебе боль. Никогда. Никакую.       Я не: перестану рассказывать, какой ты замечательный.       Я не: прекращу отчаянно верить в свои же слова и каждый грёбаный день доносить до тебя их истинный смысл.       Я не: позволю кому бы то ни было обидеть тебя. Ты мой протектор, а я впредь — твой страж. Не иначе.       Сокджин не так давно аккуратно поднял с Карателем щекотливую тему. Ту самую, что когда-то давно в колыбельке лежала в розовом чепчике. С пухлыми губками и совершенно очаровательно толстыми детскими щёчками — одну из тысячи болей, что пришлось пережить Мин Юнги в ту далёкую пору, когда он и Карателем не был, и о Нижнем-то обществе знал из легенд и страшилок. Учёный всегда деликатен — к тому их разговору, очевидно, готовился, потому что каждое слово звучит очень зрелым и взвешенным.       Тот день запомнился, хотя и был, может быть, с месяц назад. Ещё солнце светило, тепло было привычным — Юнги сидел на крыльце и молча курил, наблюдая за тем, как на лужайке, чуть в отдалении, Чонгук, Чимин и Намджун играют с подросшей дочкой Потрошителя с Киллером. Даже его звали с собой в кутерьму, но он отказался — не в его как-то стиле теперь искренне радоваться детской возне, хотя девчонка растёт хоть куда.       На Ю очень похожая. Хотя, может быть, дело в Чонгуке, который, сам не догадываясь, невольно растит в дочери погибшую боевую подругу. Тэхён это, кажется, тоже видит отлично, однако не спорит и не донимает с вопросами — в конце концов, у Союн действительно сильный характер. И судьба очень тяжёлая.       — Ты бы так не хотел? — это то, с чего начал Сокджин, садясь рядом с Юнги и наблюдая за салочками.       — Я там уже был, — спокойно ответил Каратель, сразу смекая, что друг имеет в виду. — Очень давно. В прошлой жизни.       — Не хочешь дать себе шанс на то, чтобы стать отцом снова? — мягко уточнил же Учёный, тоже закуривая.       — Это закончилось плохо, — отрывисто. Сухо. Совершенно не так, как Юнги бы хотелось, чтоб это звучало — дело совсем не в Сокджине, а в предмете такого их разговора. Он очень тяжёлый — не поднять даже с силой андроида.       Никому.       Никогда.       — Ты добряк, Мин Юнги, — задумчиво выдал товарищ, продолжая наблюдать за тем, как Чонгук, Чимин и Намджун играют с Союн так активно, будто ровесники. Закономерно: если Конструктор и Оружейник сейчас отдыхают, проводя время с семьёй, то Потрошитель с Механиком усердно работают. Удивительно то, что у Чонгука с Юнги выпал один выходной на двоих, но Тэхён и Чонгук всегда стараются строить графики так, чтобы кто-то неизменно был целый день дома с дочерью.       — Может быть.       Семья. Когда-то и у Юнги было так.       Очень давно.       В прошлой жизни.       — Чего ты боишься? — задал Джин очередной верный вопрос. — Мы оба знаем, что даже если у тебя будет ребёнок, то он вырастет и будет жить в безопасности. Да и Хосок, как мне кажется, хотел бы растить кого-нибудь вместе с тобой.       — Я могу завести ему котика. Будем растить вдвоём пушистую задницу.       — Тебя Намджун тогда выгонит. В этом доме может быть только один хвостатый король, — Юнги рассмеялся негромко, а после затянулся со вкусом, позволяя своему собеседнику вернуть вектор их диалога в нужное русло: — Так в чём причина? Ты сомневаешься в нашем Механике?       — Нет, — быстро и честно. — Я никогда не сомневаюсь в Хосоке. Из него вышел прекрасный партнёр и, я уверен, выйдет прекрасный родитель. Дело не в нём.       — Тогда ты в себе сомневаешься?       Пауза.       — Ты спросил меня, не хочу ли я дать себе шанс на то, чтобы стать отцом снова, — слова шли неохотно и мрачно. Мрачен был и Каратель, привалившись виском к холодным перилам крыльца перед тем, как всколыхнуть ту старую рану, которой даже с течением времени не зажить никогда. — Но это... не совсем так.       — Так в чём же причина?       — Не хочу давать себе шанса на то, чтобы даже подумать, что кто-то может заменить мне мою погибшую дочь, — глядя в прострацию, признался Юнги вслух об этом впервые.       — Но новый ребёнок её не заменит, — мягко положив ему на плечо руку, заметил Сокджин. — Её никто никогда не заменит, Юнги: Мин Союн прожила короткую жизнь, однако она навсегда останется в особом месте в твоей многострадальной душе. У тебя сердце огромное, и отчётливо видно, как ты порой смотришь на дочь Чонгука с Тэхёном. Просто позволь ему стать ещё больше. Больше тебе в него никто не осмелится выстрелить.       И, потушив бычок в пепельнице, отправился в дом.

      ***

      Хосок отлично водит летучку. До неприличного. До сексуального держит штурвал, ориентируясь в воздухе так, как будто был рождён прямо в кабине, хотя Каратель знает отлично, что летать его бойфренд начал довольно недавно: не более полугода назад.       Но всё равно сексуально. Юнги это несвойственно, да и такое очень опасно, но вид Механика, который с уверенностью вводит координаты в систему, а после — вставляет в ухо наушник для того, чтобы не пропустить передачи диспетчеров о ситуациях в воздухе, заставляет очень хотеть ему отсосать.       Но Мин держится. В конце концов, это всегда можно будет исполнить тогда, когда они вернутся домой. Да и есть в его голове некий вопрос, который бы он хотел своему мужчине задать — наверное, прямо здесь, но не прямо сейчас, потому что нужно бы с духом собраться.       — Говори, — считывает Чон его настроение так, как никто другой не умеет.       — Меня пугает порой, как ты хорошо меня знаешь, — с нервным смешком признаётся Юнги.       — Не ври — тебе это нравится, — Хосок усмехается, а сам Мин прячет усмешку, отвернувшись к иллюминатору. — Так что ты хочешь спросить у меня? Я прям на лице твоём вижу желание, но ты как-то слишком тщательно взвешиваешь. Я что-то сделал не так?       Что?       — Как ты вообще мог подумать такое, самый прекрасный человек на планете? — сильно нахмурившись, уточняет Юнги, а потом сам слегка осекается, немного смутившись такого порыва эмоций. Но ему нравится — нравится — то, как от этих слов Хосок расслабляется и смотрит вперёд с полуулыбкой:       — Из всех вариантов я просто всегда выбираю худший расклад.       — Поверь, если бы ты сказал или сделал что-то не так, я бы сообщил тебе прямо об этом. Ты знаешь ведь.       — Да, — спокойно кивает Механик. — Я знаю.       И это звучит немного болезненно, и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: у них уже был такой опыт в тот самый период, когда Хосок не отступил и не сдался, невзирая на то, что в него стреляли словесными пулями и каждый раз — прямо в душу. Долго и больно. Правдиво и прямо.

«Заткнись. Не может быть человечностью тот, кто сам больше не человек».

«Хосок, успокойся уже и прими этот факт: я не люблю тебя больше».

      — Почему мы ни разу не говорили о том времени... очень подробно? — произносит Мин фактически шёпотом, скосив глаза на своего человека. Хосок на это вздыхает, а потом сверяется с приборной панелью: лететь осталось минут этак двадцать, не больше.       — Не знаю. Не до этого было.       — Я хочу извиниться.       — Тебе нет нужды.       — Нет, я обязан. Потому что я наговорил тебе много дерьма. Потому что... верил, недолго, но верил, что действительно больше тебя не люблю, — произносит Каратель. — Когда был там, в Сеуле, не видел тебя — и мне казалось, что так проще жить. Проще думать о том, что ты террорист, который не подчиняется истинной власти, и проще было делить мир на белое с чёрным. Это была не просто программа. Это казалось мне правильным.       — А что потом? — ломко отвечает Хосок, начиная снижение. — Когда ты вдруг понял, что всё-таки любишь меня?       Пауза. Вздох. И — признание:       — Когда столкнулся с вами в Сеуле и отпустил тебя, Хо.       Летучка вздрагивает, как вздрагивают на штурвале руки Хосока. И Юнги делает то, что ему в этот момент кажется верным — кладёт свою руку поверх чужой, несильно сжимая.       — Я знал, — а у Механика вдруг губы дрожат. — Я знал, что ты всё осознал ещё в тот момент.       А Юнги, подавшись вперёд, мажет по его скуле губами, чтоб повториться:       — Меня пугает порой, как ты хорошо меня знаешь. Спустя столько времени я тебя уже не смогу удивить, а? Как думаешь?       — Сядь нормально, молю, — стонет Хосок фактически мученически. — Иначе мы разобьёмся.       — Почему здесь нет автопилота? — морщится Мин.       — Потому что до этой секунды я был уверен, что он тут без надобности, — честно признаётся его человек, покачав головой. — Никакой любви в воздухе.       — Она и так в ней парит, — смеётся негромко Юнги, а потом морщится: — Бог мой, я говорю как Чимин.       — С кем поведёшься, — Хосок улыбается.       Как же Юнги обожает, когда Хосок улыбается.       Самая прекрасная в мире эмоция.

***

      Его поцелуи самые сладкие. Самые жаркие, самые нежные, от них веет желанием защитить и быть ближе, заставить почувствовать себя в безопасности.              Его объятия самые тёплые. Самые крепкие, очень надёжные, в них ощущаешь себя словно в коконе из абсолютной защиты — выбираться не хочется.              Такой он, Механик. Сотканный из миллиона глупых шуток и света, горьких усмешек и широких, открытых улыбок, серьёзности и абсолютного безрассудства, и, что самое важное, Юнги, когда сжимает чужие пальцы своими, почему-то как никогда верит, что это действительно его человек.       Всё ещё.       Навсегда.       — Так что ты хотел спросить у меня? — снова чёрная спальня, снова та самая ванна, где они вдвоём легко помещаются. И снова Юнги, крепко прижатый к чужой голой груди.       Обстановка располагает так хорошо. И на сердце вдруг очень тепло, пусть его давно в груди уж и нет.       — Ты... — волнительно. Страшно. Но почему-то после того разговора Мин ощущает себя таким уязвимым, открытым, но вместе с тем — очень готовым к такого рода решениям. Главное, правда, чтобы не он один. — ...хотел бы завести ребёнка со мной?       Хосок застывает. Отстранившись, Каратель к нему поворачивается, чтобы заметить на любимом лице удивление. А после — щемящую нежность: касаются мокрые пальцы чужой острой скулы.       — Ты созрел, да?       — Кажется, да, — кивает Юнги неуверенно. И улыбка трогает губы Механика, когда он подаётся вперёд, чтобы перед поцелуем шепнуть:       — Горжусь тобой, — и после того, как заставляет Карателя распасться на десятки осколков от своей нежности, задаёт негромко новый вопрос: — Девочку, мальчика?       — Девочку. Маленькую, — сознаётся Мин с полуулыбкой. — Нашу принцессу.       — Как хочешь назвать? — он знает, но всё равно спрашивает. Таков Чон Хосок — уважающий чужие решения, принимающий со всеми триггерами и согласный на компромиссы во имя общего счастья.       — Есть только один вариант, верно ведь? Если... ты будешь не против, — вздыхает Юнги.       — Я не буду, — заверяет Хосок, кивнув и продолжая ему улыбаться. — Она была сильной личностью. Уверен, в будущем мы с тобой расскажем нашей принцессе о том, какой когда-то прекрасной была та, в честь кого назвали её. Согласен со мной?       Юнги согласен.       Господи, как он согласен.       — Мин Уюн звучит очень здорово, — продолжает Хосок. — Мне очень нравится.       И обнимает, позволяя Юнги носом уткнуться себе прямо в плечо.       Чтобы тихо шепнуть, как шептал когда-то давно:       — Хосок-а.       — Да, Юнги-я?       — Когда ты меня обнимаешь, мне изнутри очень тепло.       И нужный ответ слышит немедленно:       — А когда ты говоришь мне такое, я чувствую себя самым счастливым на свете.