Семь шагов к вечности.

На исходе второго месяца Белого Покрова ворон унёс на крыльях маленькую Мэву. Вот уже два месяца не смолкал над деревней неумолчный плач матерей, что утратили от болезней и голода детей своих, но впервые горе пришло в ту хлипкую хижину, где жила с родителями и братом Вальдриром почившая вечным сном малютка. Мать её, Бирна, никак не могла успокоиться и лишь плакала, постоянно поправляя на голове мёртвой дочери неровно повязанный белый платок. Никак не укладывалось в голове женщины, как могла её единственная девочка сгинуть: прочие дети её, не считая старшего сына да Мэвы, при рождении ещё души богам отдавали. В это время муж Бирны слёз не лил, понимая, что негоже настоящему мужчине рыдать, как бабе какой. Никто не обращал внимания на сидящего на лавке у стены подростка, старшего брата Мэвы. Не так давно шестнадцать зим миновало с того дня, как он увидел этот свет, но до сего дня не доводилось ему своими глазами видеть смерть так близко. От того нынче горд за него был отец, Арнбьорн, что ни единой слезы не пролилось из пронзительно-синих глаз юноши. Иной бы, впервые увидав чужую погибель, страхом и слезами своими опозорил бы семью. Юный Вальдрир же лишь спросил родителей: - От чего сестра умерла? - Ворон её на крыльях унёс, - отозвался тогда Арнбьорн, - Не к добру у селения навиев видели. Молвят, они смерть за собой несут, и тяжело её от селения отвадить, коли повадится она души уносить. И в раздумия свои тогда с головою ушёл Вальдрир. Да и сейчас со странным интересом во взгляде он глядел на мёртвую сестру. Казалось, он чего-то ожидал, но чего? Неужто до сих пор надеется, что вновь откроет глаза малышка? Ох, не к добру подобные взгляды, не просто так иные колдуны молвят, что скорбь чрезмерная может мертвеца в упыря обратить. - Почему ещё не явился жрец?! – на минуту оставив в покое мёртвую дочь, нервно спросила Бирна, - Ведь уже который час ожидаем его! - Не одна Мэва покинула мир живых в эту ночь, - пожалуй, грубее, чем следовало, воскликнул Арнбьорн, - Сначала и прочих похоронить должны, прежде чем за ней явятся. - Не могу я так! – Бирна сгорбилась, нервно кусая свои обветренные сухие губы, - Я пойду за жрецом. - Бирна… - Я пойду, немедленно! Отчего моя дочь должна ждать?! Знаешь ведь – коли не отойдёт душа за сутки, так в духа неприкаянного обратится! Ты такой судьбы жаждешь для нашей дочери?! – закричала в отчаянии женщина, бросаясь к дверям хижины. Муж не остановил её, понимая глубину её скорби. Лишь через пару мгновений он, голову опустив, проговорил: - Я пойду с тобой. Негоже тебе одной идти. Когда покинули хижину родители, Вальдрир, наконец, получил возможность удовлетворить давно мучавшее его любопытство. Уж на что не был он жесток – но хотелось дотронуться до тела сестры, рассмотреть поближе, понять, что же такое вдруг случилось. Интересно, отчего вдруг душа может вылететь из тела, подобно птице, что выпускают из клетки? И может ли душа в тело вернуться? Приблизившись, он наклонился над маленьким тельцем в простом белом платьице, украшенном вышитым пояском. Девять зим миновало малышке Мэве, но сейчас она казалась ещё меньше, чем была при жизни. Маленькие ручки, отчего-то пожелтевшие, были сложены на груди в молитвенном жесте, словно крошка просила о чём-то. Как часто, ещё будучи живой, она так же сводила на груди свои ладошки, прося у богов благополучия для семьи своей. Но нынче, видимо, навсегда закрылись глаза её. А навсегда ли? «Интересно, вот говорят все, мол, есть у нас душа, что к богам отлетает, вместе с дымом от костра погребального», - думал Вальдрир, слегка касаясь пальцем липкой, холодной кожи, - «А ведь, значит, её кому-то и увидеть можно, пока она рядом, к богам не ушла. Вот если б она была материальной – так её и взять бы можно было, да и обратно положить. Можно ведь, если захочешь, обратно положить что-то, что из сосуда выпало. Интересно, а душа – она жидкая или твёрдая? Если жидкая, то её собрать, наверное, трудно. Но, скорее, она твёрдая – иначе как ворон на крылья её поднять может? С мокрыми крыльями взлететь тяжело». Вальдрир, покосившись на дверь и мысленно попросив богов, чтоб не явились раньше времени родители, попытался слегка развести руки мёртвой сестры. Отчего-то этот привычный жест, в котором сложены были руки малютки, казался ему слишком неестественным, неуместным сейчас. Хотелось, чтобы она легла по-другому, так, как она лежала, когда случалось ей задремать в знойный летний день под ярким солнцем. - Ну что же ты не слушаешься?! – в сердцах воскликнул юноша, пытаясь снова и снова развести окоченевшие руки, - Ты же должна слушаться старшего брата, Мэва! Ты же меня всегда слушалась, отчего сейчас не хочешь? Где-то за окном подул холодный ветер, сквозь шум которого слышались отчётливые завывания. Видимо, такие звуки издают те духи, что в обличье воронов уносят души умерших на крыльях своих… Неожиданно послушно распрямились руки малышки. Почувствовав свой успех, Вальдрир произнёс: - Молодец, сестра. А теперь встань. Ты же меня слушаешься, когда хочешь? Почему сейчас тебе бы меня не послушать? Мама плачет, и отцу тоже плохо. Ты ведь можешь встать, просто не хочешь. Нельзя быть такой ленивой, Мэва, и нельзя спать, когда ты нужна! – сам не понимая, почему он так поступает, он с силой ударил мёртвую девочку по затылку. Вновь тот же тоскливый вой ветра за окном – и немой ужас в глазах Вальдрира, когда увидел он, как медленно открылись, подчиняясь его словам, мёртвые, бесцветные глаза. - Во имя всех богов! – воскликнул за спиной сына вернувшийся Арнбьорн. Отчаянно закричала, а затем зарыдала Бирна. Что было дальше, Вальдрир не помнил – ибо от страха враз помутилось сознание его, и он мгновенно рухнул рядом с гробом сестры без чувств.