(10) Между жизнью и смертью.
7 мая 2021 г., 06:45
Если бы когда-нибудь появился бы психопат, который написал бы обо мне и моей жизни рассказ, то это, я уверена на все сто процентов, была бы трагикомедия.
С одним лишь отличием, что веселятся все, кроме меня…
***
Башня бесконечности была… Ну, как бы сказать… бесконечной. Чего только стоил один мой взгляд вверх… Там не было потолка. Сплошные лестницы и переходы. И, должно быть, это место не поддается никаким законам физики. Демоны здесь ходят то головой вниз, то боком, то ещё как… Короче, хоть как, но не как нормальные. И как только у них не кружится голова, их не мутит и они не блюют? Это же стресс для вестибулярного аппарата! А ещё здесь было отстойное освещение: все такое жёлтое и тусклое, что захотелось вырвать себе глаза. Но, справедливости ради стоит отметить, что все деревянные лестницы и панельные стены смотрелись вполне гармонично, в традиционном японском стиле. Ну, то есть, несложно догадаться, что я смотрела куда угодно, но только не на него… Вот только прятать свой взгляд долго я не могла. Кокушибо буквально вытолкнул меня вперёд, на всеобщее обозрение, а затем озвучил, НАКОНЕЦ-ТО, причину столь внезапного внимания к моей персоне: — Девочка — человек… и демон. — Э? — замерла я на месте, пяляся на шестиглазика как на умалишенного. Или мне послышалось? Послышалось ведь? — Кокушибо, ты чё? На солнце перегрелся? К-какой демон? Я человек!.. — воскликнула я, и затем решила дополнить, ну, на всякий случай: — Костлявый и очень не вкусный человек… — Неужто не знала? — искренне удивился Аказа, чуть улыбаясь. — Не ешь людей? А на солнце как, ходишь? — Да человек я! — запротестовала я, а затем, на свой страх и риск, осмелилась взглянуть на него. Ярко-малиновые глаза сияли в тени его бледного лица, смотря на меня прожигающим взглядом, словно он смотрел куда-то сквозь меня. Выражение его лица было столь холодным и невозмутимым, что я аж нервно сглотнула. Таким взглядом смотрят разве что безжалостные убийцы. Он словно замер во времени и даже не моргал, и лишь слегка вздернутая в интересе бровь показывала, что внимание к себе я привлекла… — Мистер демон… Э-э… Шеф, — была я без понятия, как следует мне обращаться, да и страх подкатил к горлу как нельзя невовремя, и я растерялась. — Произошло какое-то недоразумение… Вторая его тонкая черная бровь сползла к переносице, и я остановилась. Так. А вот сейчас все серьезно. Но главное — спокойствие, и только спокойствие. Подбирай слова, Таня, сейчас уже без шуточек. На меня смотрит гребанный мать его Музан. Смотрит и, наверное, уже размышляет о том, как можно мной попользоваться. Или как можно от меня избавиться. Так стоп! Спокойствие, спокойствие… Но вот сердце не хотело успокаиваться. Оно бешено билось о стенки ребер, настолько ощутимо, что стало даже неприятно. Я закрыла глаза ненадолго, глубоко вздохнула и постаралась все же угомонить сердечко. Все нормально. Подумаешь передо мной сильнейший тысячелетний демон! Убьет и ладно. Это лучшее, что со мной случится. — Недоразумение? — переспросил меня Музан, и я, клянусь, была готова прямо сейчас отбросить копыта. Таким тоном ко мне ещё никто и никогда не обращался… Я мигом сжалась раза в два под столь уничтожающим взглядом неестественно ярких малиновых глаз, и сердце мигом вновь заторабанило о ребра. И как бы я не пыталась скрыть свою панику, весь свой страх, ничего не получалось. У меня даже ладони запотели, а на лице так вообще появилась испарина. Именно сейчас я осталась совершенно беззащитна перед этим демоном, я чувствовала, что он меня сейчас прожжет насквозь одним лишь своим взглядом… И ничего не оставалось, кроме как сдерживать себя… — Само твое существование — недоразумение. Твои родители были людьми? И я дергано кивнула головой. — Тогда как так вышло, что человеческое порождение — демон? — страшно суровым и требовательным голосом разговаривал он, наверное, со мной, а может, и сам с собой… Неясно. Неясно и страшно. — Я человек, — все же, стояла я на своем. А затем, в знак доказательства, отдернула свою майку немного вверх, оголяя живот, на котором остались следы от покатушек на земле. — Вот. Эти ссадины на моем теле не затягиваются. А ведь это просто царапины. Будь я демоном, то они бы пропали сразу же после того, как появились. Я — не демон… — Какое наглое враньё, — перебил меня Мудзан, метнув на меня свой убийственный взгляд. И, не знаю, что на меня нашло, но я вдруг осмелилась пререкаться: — А какие у вас могут быть доказательства, что я — демон? — огрызнулась я, уперев руки в бока. Кажется, своим видом и поведением я тут же всем заявила о своих чрезмерно стальных яйцах. Меня и саму напугало мое чересчур резкое поведение, но меня просто бесило, когда кто-то мне не верит! Особенно, когда я уверена в своей правоте! Кибуцуджи, как мне казалось, и сам не до конца был уверен в том, что я демон. И у меня было много доказательств своей принадлежности к человеческому роду, я могла бы долго отстаивать свою позицию. Вот только вся моя смелость и уверенность мигом пропали, стоило Мудзану возгласить: — Если ты и вправду демон, то так просто не умрёшь. Его голос звучал убийственно спокойно и холодно. А как только его взгляд ярко-малиновых глаз столкнулся с моими — резко сузившимися от страха, — я почувствовала, как внутри все падает куда-то в пропасть, становится холодно и пусто. И мое сердце перестало биться, когда он продолжил: — Отруби ей руку, Кокушибо. Для начала. Отрубить что?.. Руку?.. Пошатнулась на месте, стараясь отпрянуть как можно дальше от достающего катану демона. Он же это не серьезно, да? Зачем? Зачем рубить мне руку?! Или это прикол такой? Ну, чтобы напугать меня. Хотя и без таких вот «приколов» все тело свело от страха, а внутренности сжались воедино. И пока Кокушибо с серьезными намерениями приближался ко мне, оголив свой клинок, я прижала к себе свои драгоценные лапки. Неужели сейчас все мои переживания воплотятся? Я умру от рук Кокушибо, как и предчувствовала это?.. — Побойся бога, Кокушибо, — боязливо отступала я назад. — Не бери грех на душу, оно тебе не надо… И тут же понимаю, какую чепуху я говорю: не брать грех на душу, серьезно? Это я говорю хрен пойми сколько веков живущему демону, который за всю свою жизнь только и делает, что берет грехи на душу? Уверена, что отрубить мне руку для него не самое изощрённое и ужасное, что он может сделать. Да если бы он даже не хотел мне конечности кромсать, у него нет выбора: это приказ. И теперь мне точно не спастись… — Забери сердце и почки, но руку не трогай! — как могла я оттягивала момент свершения задуманного, сжимаясь под увесистой тенью Кокушибо все меньше и меньше, надеясь, что просто исчезну. А затем моя правая рука внезапно оказалась в крепкой хватке демона. В ужасе тут же дернулась, но тщетно — вот он, длинный острый клинок, что застыл в воздухе на долю мгновения. Перед глазами пролетала вся моя короткая и бессмысленная жизнь, а во взгляде отпечатался ужас. Вот и все? Пришел конец? Сейчас я умру, да? Вот так просто… И глупо… Зачем я вообще соглашалась на предложение Федора?! Ну зачем?! Чтобы сейчас помереть как псина дворовая?! Сидела бы себе сейчас на облаках и не попадала бы в такие передряги! Ну вот… Теперь я ещё и чувствую себя тупой перед смертью… На лицо упала тень от лезвия, которое в следующий миг с лёгкостью разрезало воздух, и я, все же внемля страху и надежде, закричала: — Н-НЕН-НАДО!***
— Н-не надо, — пищала маленькая русоволосая девочка, бросаясь к высокому мужчине, что обувался на пороге. Она схватила его за рукав серой рубашки, стараясь оттянуть от обуви, чтобы он остановился, а по её пухлым щекам бежали горячие дорожки блестящих слезинок. — Папа… Папочка, не уходи. Не-н-надо. Не уходи, пожалуйста! Хмурый взгляд отца скосился на красных глазах ребенка. В его ледяном взгляде не было ничего: ни любви, ни тепла — одно острое равнодушие, с которым он посмотрел на девочку и отдернул свою руку из ее слабенькой хватки, замахнувшись. Но, увидев, как в страхе дернулась девочка, как резко она зажмурилась и как испуганно выдохнула, передумал, опустил руку вдоль штанов. Где-то на заднем фоне послышались тихие мамины всхлипы из соседней комнаты, а с ночной улицы громко засигналила машина — это за папой приехало такси. Слегка обшарпанный по краям кожаный чемодан был подхвачен мужчиной, когда тот поднимался, и заплаканные глазки девочки следом поднялись, смотря на отца в последние секунды его прибывания в ее жизни. После его грубого толчка она стояла, сбитая с толку, а в голове все крутилось «Не уходи! Не уходи! Не уходи!». Как заговор она повторяла это про себя, тихо всхлипывая в унисон с мамой, что тоже плакала, но в другой комнате. — Счастливо, — сухо бросил мужчина, и нет, не своей дочери, а, скорее всего, своей на тот момент ещё жене. А затем легко развернулся и перешагнул порог квартиры, громко хлопнув за собой дверью. Типичная ситуация и обычная сцена — отец ушел из семьи. Вот только маленькая девочка не могла и представить себе тогда, насколько обычное это явление. Она заревела и, топая ножками, побежала к маме. На бледном лице женщины ярко вырисовывалась пощёчина, а на шее выступали тонкими черточками царапины от ногтей; прямые волосы, что ранее лежали в домашнем причесанном хвосте, теперь торчали в стороны, где-то даже были выдраны клочки. Мама сидела на полу, возле скомканной бельем кровати, и, увидев, как бежит к ней маленькая дочка, перехватила в объятья. — Все хорошо… Все хорошо… И мягко гладила девочку по волосам, крепко, но в то же время нежно обнимая. «Все будет хорошо» — успокаивала она и маленькую дочку, и саму себя. После ухода отца из семьи мама продала квартиру и переехала с дочкой в другую. Новый дом был гораздо меньше, находился на окраине города и через пару десятков лет наверняка стал бы аварийным. Соседи здесь были злые, постоянно кричали — это было слышно сквозь хрупкие стены трехэтажки. В этом месте даже двор был весь перекошенный и страшный — сломанные качели, поваленные лавочки и полуразвалившаяся песочница, в которой лежало разбросанное стекло из-под бутылок водки. К чему такие перемены — и не к лучшему? Маленькая Таня этого не понимала, а мама не торопилась объяснять. Вскоре девочка пошла в школу — тоже не самую благополучную. В классе над низенькой и слегка полноватой Таней издевались другие девочки — их было много, а она всего одна. Не было того, кто мог бы за нее заступиться. А потому надо было защищать себя самой. И годы шли. Таня взрослела достаточно быстро, и так же достаточно быстро изменилась в характере. Огрубела. Хамить начала не только придирчивым одноклассницам, но и учителям — мстила таким образом за то, что те никогда не вмешивались, когда ее обижали сверстники. Забила на учебу, связалась с дурной компанией — её даже задержал участковый за «вандализм» — решила матом написать краткое послание прямо на здании полицейского участка. А потом… чуть не умерла. Попала в больницу, пролежала там три дня. Поседевшей на полголовы матери озвучили диагноз — бронхиальная неконтролируемая астма. И от такого, увы, не вылечиться. Таня чувствовала, как болело ее сердце, но больше всего оно болело, когда мама бросалась к ее больничной койке и горько рыдала. Просила прощения за что-то, держала крепко за руки и все плакала. То ли от горя, что все так случилось, то ли от счастья, что она жива. И Тане впервые за долгие годы стало стыдно. Она жалела себя, что никто ее не защитил, что никто ей не помогал, когда ее мама то и делала, что помогала ей, когда самой эту помощь ждать было не от кого. Ее мама была единственной, кто никогда не отворачивался от нее, каким бы ужасным подростком она ни была, как бы она не грубила и не отзывалась. Мама — вот, ради кого она захотела поменяться. И после выписки из больницы Таня немного изменилась, как будто после выявления диагноза к ней явилось осознание — она идёт по кривой дорожке. Надо остановиться. Развернуться и найти нормальный путь в нормальную жизнь. И мама, понимая, что дочка теперь взрослая, поделилась с ней историей, почему ушел из семьи ее отец. — Азартным человеком был, — В ночной тишине звучал голос женщины. Таня лежала в кровати и внимательно слушала, пока ее мама сидела рядом и тихо рассказывала. — Сначала как оно бывает: повезет немного, а потом во все тяжкие бросаешься в этот азарт. И ничего уже не мыслишь. А потом уже и не везёт. И тогда Таня начала понимать. Вот почему за отцом тогда приехало такси — машину свою он проиграл. Вот почему пришлось продавать квартиру и переезжать в неблагополучный район — квартиру тоже проиграл. Этот мужчина загнал маму в огромные долги и скрылся, как последний негодяй. А мама даже не сломалась, как сделали бы многие. «Все будет хорошо» — такая простая и заученная уже фраза, словно заговор, все время мелькала в диалоге. Мама улыбалась и старалась жить ради дочери, даже если та стала самым отбитым подростком из всех. — Не везёт нам по женской линии с мужчинами, — мягко, словно в шутку, говорила мама. — И дедушка твою бабушку ещё в молодости бросил, меня мама одну воспитывала… Надеюсь, что ты найдешь себе достойного мужчину и снимешь с нашего рода проклятье. — Мда, после ушлышанного у меня вряд ли появится желание выходить замуж, — постаралась улыбнуться Таня, но улыбка вышла натянутой. А мама слегка рассмеялась, но смех ее казался отчего-то даже горьким… Таким же горьким, как и таблетки, что прописали Тане. Она до последнего не хотела вписывать в свою жизнь эту астму, игнорировала лекарства. И вот случилось то, что случилось. Хоть и безболезненная, но глупая смерть во сне. — Зачем я это вспоминаю? — подумала я, и мысли эхом раздались в сознании. Если я ещё в нем, конечно. — Или это перед смертью меня так штырит?.. фигово. Но это было не худшее, что случилось. Как только я начала медленно приходить в себя, сердце отдало знакомой острой болью, а лёгкие как-будто залило клеем — я не могла дышать. Неужели болячки из прошлого меня и здесь преследуют?! Да какого хрена?! Я была уже готова вновь погрузиться в небытие, вновь поглядеть на флешбэки прошлой жизни, но странное чувство отрезвило меня. Мое тело онемело. Глаза все ещё не открывались, я смутно понимала где я вообще нахожусь и что произошло — чувствовала лишь странное онемение конечностей, как будто вновь связали. Но из всех своих рук-ног я чувствовала всего лишь три… Нет. Нет-нет-нет-нет…!!! Страх придал сил открыть глаза и… Кровь. Подо мной огромной лужей сочилась насыщенно-алая жидкость, и я лежала прямо в ней. Мутным взглядом я искала рану, боялась, что Кокушибо всё-таки совершил задуманное… И надеялась всем сердцем, чтобы это была не моя кровь. Пусть будет чья угодно, но не моя! А затем увидела источник кровоизлияния и оцепенела: рука. Моя правая рука… Бледная она лежала в метре от меня. — Нет… — не узнала даже свой собственный голос. В вязкой тишине моего сознания он казался неестественно хриплым, не своим. А может, это вовсе не я? Может, это опять галлюцинации? Да? Со мной же не могло так получиться… Я… я ведь главный герой!.. … И через пару мгновений перед моими стеклянными глазами вновь прорисовалось очертание главного злодея. Я все ещё здесь. Я все ещё жива, но а есть ли смысл? Моя рука теперь не моя, валяется холодная, а я не чувствую собственного тела — потеряла столько крови что вот-вот гляди и крякну. — Ты ошибся, Кокушибо. Голос Кибуцуджи все так же звучал властно и убийственно, но по отношению к своему любимчику Первой высшей Луне заметно милостивее, чем, например, ко Второй. И я постаралась помутневшим взглядом отыскать Кокушибо. Посмотреть ему… Э-э… в глаза, быть может, мысленно послать сигнал «ну и тварь же ты». Но я никого из них уже не видела. Это были мои последние секунды жизни, я мало что понимала а потому даже больно не было. Умирать, оказывается, не так и страшно. Первое время неприятно, конечно, а потом становится все равно. — Пахнет, как демон, — знакомый голос Аказы достиг моих ушей. Третья Луна даже приблизился, сел возле моего почти бездыханного тела и, макнув тёмно-синие пальцы в тягучую алую субстанцию, облизнул их. — А на вкус человек! Сладко! — Особенность крови, не больше, — хмыкнул демон, тот самый, что возмущался моей персоне в самом начале моего пробуждения. Затем он почётно обратился к Кибуцуджи: — Господин, просим прощение за то, что вам пришлось тратить время на пустышку. Будь я в состоянии размышлять, наверняка бы публично возмутилась: смысле? Я, конечно, понимаю, что не оправдала ваших там каких-то надежд, и не то, чтобы я требовала строгой панихиды, но блять! Можно пожалуйста хотя бы перед моей смертью не поливать меня говном, а? И было бы не так обидно, позволив они мне умереть спокойно. Так нет же, оскверняют честь мою, ироды. Хотелось бы мне сейчас высказать им все нужное и ненужное, особенно Кибуцуджи — посмотреть своими, пусть и гуляющими как по золотому сечению, глазами, рассказывая о том, как он умрет, когда умрет, во всех красках описать его погибель… А что терять? Все равно умираю. Вот только сил уже не оставалось ни на что. Я чувствовала, как вновь проваливаюсь в темную тягучую прострацию, теряя связь с реальностью, увы, окончательно… — Тамаё. Это были последние слова Музана что я слышала. И, перед тем, как умерев точно и навсегда, уловила краешком сознания: — Возьми её кровь. Затем можешь съесть. И темнота…
