Соратник

— Ты неплохо справляешься. Можешь стать достойным братом по оружию.       С Синфьотли заговорила женщина, совершенно дикая на вид. На ней был легкий доспех из кожи, обнажающий худые, покрытые бледными шрамами ноги, спину и бока с на пересчет торчащими ребрами. Спутанные волосы горели янтарем, а с лица, перечеркнутого тремя диагоналями краской, совсем по-звериному блестели из черноты глазниц зеленые глаза. Ее пальцы с острыми, давно нестриженными ногтями, цепко сжимали лук, из которого она то стремительно выпускала стрелы одну за одной по бушующему великану, то, выгадывая момент, убирала его за спину, чтобы, выхватив кинжал, рысью броситься прямо на врага, по-кошачьи гибко уворачиваясь от ударов тяжелой дубины. Они убили его общими силами, она с еще двумя разношерстными воителями своей гильдии, и вовремя подоспевший Синфьотли. — Что такое «брат по оружию»? — Ты не отсюда, так? Не приходилось слышать о Соратниках? Орден воинов. Мы братья и сестры по доблести. Мы приходим на помощь, — она хищно ухмыльнулась. — если плата достойная.        Синфьотли отрицательно мотнул головой. Ему действительно все было в новинку, хоть он уже и перестал удивляться. За последние дни он многое успел перетерпеть: взятие под стражу, почти приведенный в действие собственный смертный приговор, нападение дракона и побег из горящего Хелгена, нелегкий и опасный путь через горы от Ривервуда до Вайтрана. Он не мог даже предположить, чем для него может обернуться его, по правде, не слишком обдуманное решение перейти границу. Он хотел героической славы на родине, о которой знал лишь по рассказам преставившегося не так давно старого отца, а в итоге несколько раз чуть бесславно не расстался с жизнью. Военные отобрали все немногочисленное имущество, что он имел при себе. Все, что у него теперь осталось — десяток септимов, да лук с колчаном, снятые с убитого при драконьей атаке норда. Он шел в Скайрим за подвигами, но реальность перевернула все так, что теперь он отчаянно нуждался в любой возможности выживать, не опускаясь до воровства и жалкого попрошайничества. Слова незнакомой воительницы дали ему надежду, что такая возможность нашлась даже раньше, чем он надеялся. — Могу я присоединиться к вам? — спросил он, гордо приосанившись, скрывая за этим жестом липкое опасение наткнуться на отказ. — Не мне это решать. Тебе нужно поговорить с Кодлаком Белой Гривой в Йоррваскре, — она указала на возвышающийся над степями город. Вайтран, в который Фьотли спешил, отправленный из Риверуда с вестями о драконьем нападении. — Старик в людях разбирается. Посмотрит тебе в глаза и скажет, на что ты годишься. Если пойдешь к нему — удачи.       С этими словами она развернулась и, вместе с остальными воителями, направилась в сторону Вайтрана. Синфьотли смотрел им вслед, обдумывая свои шансы. Воители произвели впечатление гильдии, куда не принимают каждого второго босяка. Плохо одетый в подобранную в закромах Хелгенской крепости броню не по размеру и с луком, значительно уступающим тому, что у него отобрали на границе, он явно не производил должного впечатления, к тому же еще ни разу не имел возможности помыться с тех пор, как оставил Сиродил. К счастью, от отца он научился хорошо держать меч, и в меткости не находил себе равных в той глуши, в которой прожил больше двадцати лет. Он был уверен, что отточенные навыки откроют ему дорогу в братство, несмотря на неподобающий внешний вид. На него вдруг навалилась страшная усталость. Догорал последними лучами закат, и он зашагал к воротам Вайтрана, решив для себя, что первым делом нужно найти ночлег.

***

      Синфьотли проснулся от лютни и звонкого голоса барда, напевавшего «Рагнара Рыжего». «В такую-то рань?», подумалось ему раздраженно. Септимов хватило, чтобы поужинать и снять комнату на ночь в «Гарцующей кобыле». Он был несказанно счастлив наконец-то ненадолго забыться от навалившихся тяжким грузом событий прошлых дней. Добравшись до города, он все еще продолжал невольно собирать на голову шишки. Сначала стражники не хотели его пускать, потом, узнав, откуда он пришел, резко потащили к ярлу в Драконий Предел вверх по ступеням, которые, казалось, никогда не закончатся. Балгруф и его свита заставили его в мельчайших подробностях пересказывать события в Хелгене, уже начавшие слухами разлетаться по владениям. И, наконец, выжав из него досуха всю информацию, отпустили восвояси с приятно отяжелевшим от горсти золотых карманом. Фьотли уснул, как только коснулся головой подушки, едва найдя пред этим в себе сил снять сапоги и кольчугу. Теперь он, чувствуя, что силы вновь к нему вернулись, бодро поднялся и принялся собираться. Сдав комнату и быстро позавтракав, он направился вверх по улице к старинному залу славы, один вид которого внушал ему незнакомый ранее трепет. Вообще весь город производил на него неизгладимое впечатление. Фьотли рос в недалеком от границы Сиродильском поселении, никогда не знавшем, что такое надежные стены, крепкие ворота и каменные змеи лестниц, стремящиеся в высоты, от которых невольно начинает кружиться голова. Никогда он не видел и столько разномастного народа, скопившегося в одно время в одном месте. Норды, имперцы, редгарды, бретонцы и даже меры — некоторых он различал лишь соотнося с рассказами отца о людях с темной кожей и жесткими, скатанными в тугие жгуты волосами. Все сумбурно кишели на круглом рынке, выбирая мясо и овощи с прилавков. Туда сюда сновали подозрительные стражники. Чувствовалось то, что городская жизнь была совсем другой: этим людям не было нужды ходить на охоту и возделывать огороды, дабы пережить еще один день своей сплоченной тесной общиной, где каждый зависел от другого. Они служили, нанимались, торговали, шили, проводили поставки и обрамляли камни золотом, а вечерами набивали собой таверны, весело прогуливая заработанные днем септимы. Босой старик в грязных обносках просил о милостыне вредно и нагло, будто делал одолжение, принимая небрежно брошенную ему монету. Храм Кинарет стоял оплотом всем больным и страждущим, звонко, словно вода в ручье, шелестели под легким ветром сухие листья Златолиста. Громко и проникновенно читал проповеди о великом и могучем Талосе жрец, на которого привычно не обращали внимание. Синфьотли не понимал в этом нужды — в его деревне жили норды помимо их с отцом, и они все беспрепятственно чтили своего бога, имея едва ли приблизительное представление о смысле Конкордата Белого Золота, ибо что за дело было исполинских размеров Империи и ее высокомерному сопернику Талмору до воззрений жалкой дюжины человек, что выживали на ее заброшенной окраине у провинции. Однако Вайтран — не жалкая умирающая деревушка из нескольких покосившихся домов, а огромный, дышащий жизнью могучий зверь, укрепившийся в самом центре Скайрима и свысока смотрящий на раскинувшиеся у его подножия золотые степи. Зверь, которого твердой воинской рукой с пальцами, унизанными драгоценными перстнями, держал на поводке ярл, следящий за благополучием своих владений с высоты своей богатой прославленной крепости. Ни неприступным замком, ни справедливым ярлом, ни даже просто выбранным общим голосованием управителем не могло похвастаться захолустье, из которого навстречу ледяным северным ветрам рвался всей душой молодой норд. Синфьотли, окрыленный впервые изведанными чувствами светлого трепета пред способным раздавить или осыпать славой и богатством исполином, поднимался к Йоррваскру и впечатлялся все больше с каждой ступенькой, что вела к громадному залу, что был когда-то славным кораблем. Ему казалось, что он еще ни разу не видел ничего величественнее и красивее киля, обрамленного искусной резьбой, из которой выступали гордо склонившие головы хищные птицы. Воинственно блестели на солнце металлом умбоны прибитых над входом щитов. Высоко, словно ритуально, дымил белым огонь в огромных, черных от копоти чашах. Выше Йоррваскра — только далекие горы и Драконий предел. Синфьотли ненадолго замер перед резными дверьми в стальной окантовке, убирая с лица подобострастное выражение и уверенно выпрямляя спину, прежде чем войти в чертог.       Внутри Йоррваскра оказалось тепло от горящего в центре очага. Света от огня и узких окон не хватало, и в зале царил уютный полумрак. Длинные столы были завалены кувшинами, кубками и яствами, отдельно стояли бочки с медом. Красные ковры застилали каменный пол и свисали вдоль стен. Остервенело дрались на кулаках в левой части зала смуглая коренастая нордка и тощий, очень жилистый данмер невысокого роста. Практически все присутствующие Соратники столпились вокруг, выкрикивая советы и ободрения, и совершенно не обращая внимание на гостя. Синьфотли рассматривал воителей, и в каждом, как и в знакомой рыжеволосой женщине, чью голую спину он тут же приметил среди остальных, находил нечто одичалое. Взъерошенные волосы, хищные оскалы, рычащие голоса, шкуры на плечах, словно продолжение собственной кожи. В этих людях было что-то пугающее, и вместе с тем откровенно притягательное. Есть ли и в нем черты этой странной, звериной красоты, чтобы вписаться в эту дикую общину? Он невольно коснулся пальцами своего разодранного глубокими шрамами подбородка, и силился вспомнить свое отражение из бадьи, в которой быстро искупался перед сном прошлым вечером: длинноволосое, огненно-рыжее, гладко выбритое, с хитрым, лукавым прищуром и плотно сжатыми тонкими губами. Оставив эти мысли, он зацепился взглядом за рослого норда, самого высокого среди всех. Мужчина был смуглый, с длинными темными волосами и жесткой щетиной, огромный и мощный, возвышающийся над остальными, словно медведь, вставший на задние лапы. Его глаза были черно вымазаны сажей, отчего светло-голубая радужка казалась совсем прозрачной, словно лед на свету. Синфьотли невольно залюбовался им, но тут драка окончилась, и он поспешно отвел взгляд. Встретившись взглядом с рыжей знакомой, он, выбросив лишнее из головы, подошел. — Здравствуй. Вчера мы с тобой вместе убили великана. Я знаю, ты помнишь меня. — Я тебя помню, — она скрестила руки на груди. — Я Эйла Охотница. — Я Синфьотли. И я тоже охотник, хоть меня так и не зовут. — О, правда? — Эйла насмешливо выгнула бровь, в диких глазах заискрилось веселье. Она окинула собеседника с ног до головы скептическим, смешливым взглядом, но губы не тронула и тень улыбки — Если ты напрашиваешься на охоту со мной, твои ноги должны быть быстрыми, а глаза зоркими. — Вообще-то я хочу присоединиться к Соратникам, — Фьотли ощутил, как неприятно стянуло где-то в груди. Еще никто так откровенно не подтрунивал над ним. Услышав следующие ее слова, он почувствовал, как краска начинает заливать белое лицо: — Мы не принимаем всех молокососов подряд. Поговори с Кодлаком, если думаешь, что из тебя может выйти Соратник.       Не найдя от обиды что ответить, Синфьотли развернулся, и зашагал от Эйлы Охотницы прочь. «Молокосос? Молокосос?! Еще посмотрим, кто из нас лучше охотится, чертова высокомерная девка!». Он налетел на норда в годах, с седыми собранными в хвост волосами и лысеющего ото лба, с суровым, неприятным лицом. У него были широкие, высоко поднятые ноздри, будто он внюхивается в окружающие его запахи, а вздернутая верхняя губа была словно наготове обнажить зубы. Он смотрел на Фьотли из-под густых, хмуро нависших бровей, взглядом человека многолетней военной выдержки. Слепой на левый глаз, подернутый молочным бельмом, задетый кривым шрамом, рассекающим щеку. В его осанке чувствовалась дисциплинированность и строгость, и Фьотли тут же подрастерял свою спесь, наткнувшись на явно не последнего здесь человека. Впрочем, почти сразу вновь взял себя в руки и через чур нахальным тоном заявил: — Я Синфьотли. И я собираюсь присоединиться к Соратникам. Где мне найти Кодлака? — Так ты думаешь, что справишься? Ха. Мое имя Скьор, и тебе повезло, что решение принимаю не я, — последовал холодный ответ. — Кодлак внизу, прямо по коридору. Кто знает, может, у него сегодня приступ великодушия.       Вновь краснея, Фьотли отвернулся и, стараясь шагать спокойно, будто не испытывает стыда от резких слов Эйлы и Скьора, спустился по лестнице в казармы. Обидно было от того, что внутренне он понимал справедливость подначек. Молодой и не такой опытный, как они. В одежде с чужого плеча, скрывающей большим размером то, как постоянной охотой натренировано его по нордской природе сильное тело, и как необычно узки его талия и бедра по сравнению с широкими плечами. И держался он по привычке нагло, словно пришел не в Йоррваскр к прославленным в этих краях воинам, а в деревенскую таверну в глуши Сиродила, несмотря на то, что внутри у него все тайно дрожало от пребывания в месте, имевшем тысячелетнюю славу, пусть Фьотли и не слышал о нем до вчерашнего дня. И оттого сильнее горело в груди, что не хотелось признавать правоту за обидчиками, которые и задеть-то его не стремились. Просто сказали, как есть. Быть может, если бы на нем сидела подходящая броня, а тело не было измотано многодневной борьбой за выживание, они бы увидели по его ловким, уверенным движениям, что, пусть он и молод, но уже бывал в битвах, и в одиночку ходил на дичь во много раз крупнее себя. Он шел широким, каменным коридором с арочными сводами, вытянувшимся толстой змей под главным залом, освещенным факелами и устеленным такими же красными коврами, в последней надежде, что Кодлак Белая Грива окажется прозорливее и мудрее его брата и сестры по оружию.       Фьотли вошел в последнюю, богато обставленную просторную комнату, в углу которой за круглым столом вели беседу два норда. Первый — седой старик с зачесанными назад длинными чистыми волосами и аккуратной бородой, с приятным загорелым лицом, с руническим знаком на скуле, очень крепкий и пышущий силой, несмотря на преклонный возраст. Он не впечатлял резким озверелым видом, которым обладали остальные Соратники, но своей степенностью не оставлял сомнений в том, кто здесь вожак. Одного взгляда на него Синфьотли хватило, чтобы понять — он нашел Кодлака Белую Гриву.       Его собеседник был ужасно похож на высокого норда, что так привлек внимание Синфьотли наверху. Такой же смуглый и темно-русый, на похожий манер подведший сажей светлые глаза. Он явно был огромному норду братом, но уступал в орсимерских размерах, которыми тот обладал. А еще, в отличие от неряшливо смотрящегося брата, он был по-волчьи красив. С не так сильно отросшей щетиной и более короткими чистыми волосами, убранными за уши. Лицо его чертами ничем не отличалось от братского, те же прямые густые брови, резко очерченные скулы и челюсть, широкий нос. Но выделялось оно совершенно иным, более серьезным, осмысленным выражением, смотрел он внимательно, взгляд его содержал в себе незаурядный ум. Его дисциплинированная осанка, с которой он сидел на стуле, слегка склонившись к Кодлаку, давала понять о высокой организованности, и вместе с тем словно цепями удерживала его на месте от того, чтобы не сорваться и не заметаться по комнате раненым зверем. Он говорил низким, глубоким голосом, твердо, страстно и с расстановкой, так, что только секунду назад вошедший Фьотли моментально заслушался: —…но я все еще слышу зов крови. — В нашем зале чужой, — оборвал его Кодлак, его голос звучал скрипуче и резко на фоне собеседника. Они оба подняли головы на Фьотли и тот, внезапно ощутив, как дрожь волнения прошла сверху вниз по позвоночнику, сказал настолько твердо, насколько сумел: — Я хочу присоединиться к Соратникам. Мое имя Синфьотли. — Да ну? — заинтересовано прищурился старик. — Погоди… Дай на тебя взглянуть. Хм… Да. Возможно. Вижу, что дух твой силен. — Господин, вы же не собираетесь и впрямь его принимать? — смуглый норд звучал возмущенно, и от этого Фьотли ощутил укол острее, чем те, что получил от Скьора и Эйлы. Неужели он ошибся, с первого взгляда приписав незнакомцу большую ясность ума, чем тот обладал на самом деле? — Я никому не господин, Вилкас, — жестко отрезал, повысив голос, Кодлак. — И если я не запамятовал, для тех, у кого в сердце пылает огонь, в Йоррваскре всегда открыты двери. — Простите меня, но, возможно, это не тот случай. Я никогда не слышал об этом чужаке. — Иногда к нам приходят знаменитые. Иногда те, кто хочет стать знаменитыми. Это неважно. Важно — что у них в сердце. — И насколько тверда их рука! — горячо закончил Вилкас. — Конечно. А каков ты в бою, мальчик? — Кодлак вновь обратился в Синфьотли. — Я могу за себя постоять. — ответил Фьотли. — Может и так. Тебя надо проверить. Вилкас, иди с ним во двор и погляди, на что он годится.       Тот молча кивнул и встал со стула. Он вышел из комнаты и молча направился к выходу из казарм, не глядя на Синфьотли, который пошел следом, старательно не выдавая, как задевает его такое холодное отношение. Они поднялись в зал и вышли во двор через двери напротив тех, в которые утром вошел Фьотли. Яркий дневной свет заливал площадку, уставленную тренировочными манекенами и мишенями. Жилистый данмер, чью кулачную драку Синфьотли видел по прибытии, высокомерно бросил ему в спину, заставляя в немой злости закусить губу до красноты: — Клянусь, каждый новичок, прибывающий в Вайтран, слабее предыдущего.       В тени террасы прислонился к подпирающей ее балке равнодушно глядящий Скьор. Брат Вилкаса стоял поодаль у каменной стены, скрестив руки на груди. Светловолосый норд в кожаном доспехе рядом с ним смотрелся, будто босмер. — Старик велел поглядеть на тебя, так что вперед, — жестко сказал Вилкас, указывая на мишени.       У Фьотли радостно дернулся уголок рта, но он сдержал улыбку. Наконец-то он может утереть нос всем, кто преждевременно позволил себе едкие слова в его адрес. Он уверенно вытащил железную стрелу из потертого колчана, быстро натянул и отпустил тетиву, и уже не смог скрыть довольной ухмылки, когда с глухим стуком она воткнулась четко в середину. Он стремительно выстрелил еще несколько раз, нашпиговывая центр мишени, пока Вилкас не прервал его своим грубым тоном: — Довольно. А теперь отойди назад на несколько метров.        И Фьотли отошел, уже медленнее целясь в яблочко второй мишени. Он выстрелил три раза, все еще не допуская ни единого промаха. — Отойди в самый конец, — раздался голос Эйлы, чьего появления на площадке он не заметил. Она стояла рядом с Вилкасом, уперев руки в бока, в ее внимательном взгляде больше не читалось былой насмешки.       Стоя у каменной стены на противоположной стороне площадки от казавшихся теперь не больше септима мишеней, Синфьотли глубоко вдохнул и натянул тетиву, чувствуя, словно время вокруг замедляет свой ход, пока он, закрыв один глаз, долго целится, стараясь унять внезапно возникшую дрожь в руках. На выдохе он, наконец, отпустил напряженную тетиву, и стрела с оглушительным свистом пролетела, разрезая воздух, и вошла глубоко в мишень прямо в центре. Скьор, все это время неподвижно стоящий в тени веранды, одобрительно кивнул. Оглушительно расхохотался брат Вилкаса: — Уж не твой ли это младший братец, Эйла? Ведь тоже рыжий, как лис, а как стреляет! Ну же, приласкай родственничка! — Я признаю твои умения, новичок, — проигнорировала его Эйла, обращаясь прямо к подошедшему Фьотли. — Быть может, мы и впрямь пойдем на охоту с тобой. Не знаю, как быстры твои ноги, но глаз у тебя меткий.       Синфьотли торжествующе улыбнулся, чувствуя, как напряжение, наконец, отпускает его, а по телу разливается теплота от столь желанных признания и похвалы. Впрочем, долгожданное и заслуженное удовольствие тут же прервал Вилкас, с лязгом доставший из оружейной стойки затупленный меч и неожиданно бросивший его Фьотли, который растерянно поймал его в последний момент. Взяв такой же себе и подняв с земли свободный щит, Вилкас встал в стойку: — Ударь пару раз, я посмотрю, в какой ты форме, — сказал он, и добавил уже более мягким тоном, отчего Фьотли на секунду разомлел. — Не волнуйся, я не сломаюсь.       Синфьотли не стал брать щит. Вместо этого он выбрал первый попавшийся кинжал и встал напротив Вилкаса. Не дожидаясь, пока тот нападет первым, он кинулся вперед, замахиваясь мечом. Его удар был тут же отражен щитом, и Фьотли резко отскочил назад, уворачиваясь от ответного выпада. Вилкас двинулся на него уверенно, оттесняя назад и занося клинок для удара, который Фьотли отбил, скрестив перед собой меч и кинжал, цепляя вражеское оружие в ловушку и со всей силы пиная противника сапогом в щит. Тот отшатнулся, но устоял, и, будто и не выбивался из равновесия, резко бросился вперед, делая режущие замахи мечом так быстро, что Фьотли, явно уступающий ему в мастерстве ближнего боя, едва успевал их отбивать. Броня не по размеру сковывала движения, а накопленный опыт едва позволял изредка делать выпады в попытке нанести колющий удар. Силы были очевидно неравны, но Синфьотли достойно продержался так долго, как смог, прежде чем пропустил решающий удар, выбивший из руки меч и сбивший его с ног. Не желая так просто сдаваться, он, не вставая обратно, неожиданно даже для себя воткнул кинжал в обшивку сапога Вилкаса, и со всей силы потянул на себя ногу потерявшего бдительность противника, выбивая того из равновесия и заваливая на землю рядом с собой. Он резко забирался на него сверху, придавливая тело в тяжелом доспехе к каменной кладке двора, и приставляя кинжал к горлу. Фьотли встретился со светлыми, почти прозрачными изумленными глазами мастера ближнего боя, так близко от его лица, и не смог оторвать взгляд, чувствуя, как слабеют руки, а внутри обрывается связывающая с реальностью нить. Несколько секунд они просто молча смотрели друг на друга в оглушительной тишине удивленного двора, прежде чем Синфьотли нашел в себе силы отмереть и смущенно слезть с соперника. Они синхронно поднялись с земли, и тогда Вилкас одобрительно сказал: — Неплохо. Но в следующий раз будет сложнее, — и тут же, будто одергивая себя, вновь сменил тон на более жесткий. — Может, из тебя и будет толк. Но пока что ты еще щенок, свежая кровь. Будешь делать, что мы скажем.       Синфьотли поджал губы и кивнул, скрывая внутреннее ликование. Он видел, что удивил Вилкаса, пусть тот и упрямился это признать. А еще, его, кажется, приняли. Пусть и смотрели свысока, но Фьотли знал, что недолго он теперь будет терпеть унижения. Теперь он часть древнего, прославленного ордена, и скоро он заставит всех здесь себя считать за равного. — Вот мой меч, — Вилкас снял с пояса ножны, в которых покоилось уже явно не тренировочное, а реальное, смертоносное оружие. — Иди, отнеси его Йорлунду, пусть заточит. И осторожнее, он стоит дороже тебя.

***

       Возвышающаяся над Йоррваскром Небесная Кузница впечатляла своими размерами, а годы, что она простояла здесь, внушали благоговейный трепет. Фьетли узнал, что стоит она здесь дольше самого Йоррваскра, но даже эльфы не могут дать ответ, кто ее построил. Каждый шаг по древним ступеням отзывался сокрытой в них древней магией, величественно застыла каменная птица, навеки замершая в готовности оторваться от земли. От ритмичного стука молота о сталь звенел воздух, и Фьотли пошел на этот звук. За кузницей корпел старик, чей обнаженный торс, поблескивающий на солнце от пота, демонстрировал вовсе не старческие литые мышцы. Он был такой же седой, как и Кодлак, возможно, одного с ним возраста. Он откинул длинные волосы с лица, отрываясь от работы, и только тогда заметил подошедшего к нему молодого норда. — Что привело тебя сюда? — Меня послал Вилкас. Вот его меч. — Я так понимаю, ты здесь недавно. Меня зовут Йорлунд Серая Грива, я работаю в Небесной кузнице, — представился кузнец, принимая оружие. — Лучшая сталь во всем Скайриме. И на всем Тамриэле. — Я Синфьотли. Вилкас всегда держит новичков на побегушках? — попытался он звучать как можно равнодушнее. — А, не переживай из-за этого, — Йорлунд добродушно махнул рукой. — Все они когда то были щенками. Может, просто не любят об этом говорить, — Он сел за точильный камень, вынимая меч из ножен, и, серьезно поменявшись в голосе, добавил. — И не надо все время делать то, что тебе говорят. У Соратников никто никому не господин. — Но кто-то же должен стоят во главе. Как иначе им сохранять организованность? — Фьотли недоверчиво сощурился на принявшегося затачивать клинок Йорлунда. — Что ж, не знаю, как им это удалось, но все же удалось. Со времен Исграмора никаких вождей не было. Кодлак — Предвестник, он что-то вроде советника для всех, но каждый из них сам по себе. Каждый сам себе хозяин. Или хозяйка. — Ты сам Соратник? — не мог не отметить Синфьотли, как Йорлунд говорил о братстве, самого себя к ним не причисляя, несмотря на то, что работал в их кузне и явно был вхож в близкий круг членов гильдии. Добродушный, сговорчивый кузнец ему нравился, особенно на фоне кичливо, а то и вовсе холодно настроенных воителей. — Я сам вообще-то не Соратник, но никто из них толком не знает, как работать с молотом, а для меня большая честь — работать у них, — он вдруг оторвался от заточки. — Хочу тебя кое о чем попросить. — Что такое? — Я работал над щитом для Эйлы. Моя жена в трауре, так что я хочу поскорее к ней вернуться. Если передашь это Эйле, скажу тебе большое спасибо.       «Разве не ты только что говорил, что тут никто никому не хозяин?», внутренне возмутился Синфьотли, однако быстро себя одернул. Не приказ. Просьба. К тому же, Йорлунд внушал ему симпатию, и отказывать единственному во всем Йоррваскре, кто отнесся к нему с добром, не считая Кодлака, не хотелось. — С удовольствием помогу. — Вот молодец! — Йорлунд передал ему щит и вернулся к заточке.       Синфьетли поспешил обратно в Йоррваскр, желая побыстрее выполнить поручение. В главном зале он не наткнулся ни на кого, кроме старой служанки, и вновь спустился в казармы. Эйлу он обнаружил после недолгих поисков в одной из немногочисленных личных комнат, в компании Скьора, и тут же ощутил себя между ними третьим лишним. Эйла и Скьор просто стояли друг напротив друга, казалось, давно закончив разговор, но словно нечто сокрытое от чужих глаз, интимное витало между ними в воздухе, и Фьотли поспешил скорее отдать посылку. — У меня твой щит, — привлек он к себе внимание Охотницы. — А, новичок, которого проверял Вилкас, — отметил его присутствие Скьор. — Хорошо, я очень ждала, — Эйла с готовностью приняла щит. Она резко ухмыльнулась— Эй, а ведь тебе удалось задать ему трепку. — Смотри, чтобы Вилкас тебя не услышал, — прокомментировал ее замечание Скьор. — Как думаешь, сможешь одолеть Вилкаса в настоящем бою? , — в ее глазах горел озорной огонек, и Синфьтоли, не удержавшись, подыграл ей. — Еще бы. Я убью его прежде, чем он успеет выхватить меч, — уголки его губ дернулись вверх, выдавая блеф, он весело вскинул брови и пожал плечами. Это была очевидная всем пустая, сказанная в шутку бравада. Вилкас совершенно точно поддавался, и только небывалая удача могла бы уберечь от такого противника в серьезном поединке. Удача, вроде нападения дракона. От мысли о Хелгене, казни и гигантском черном ящере Фьотли нервно поежился.       Эйла рассмеялась странным, рваным смехом. — Так-так, ну-ка полегче. На всякий случай, новичок: мы тут все не сахар, но нет смысла убивать братьев по оружию на спор, — она легко хлопнула его по плечу. — Мне нравится твоя горячность. Ты станешь могучим Соратником. Давай как-нибудь поохотимся вместе. Вот, Фаркас покажет тебе, где отдохнуть. — Фаркас! — крикнул Скьор, и Фьотли невольно дернулся, будто услышал скрежет когтями по металлу. — Вы меня звали? — раздался рычащий знакомый голос, и на пороге комнаты появился огромный, словно сын великана, норд — брат Вилкаса. — Конечно, звали, отморозок, — грубо отозвалась Эйла, — покажи новичку, где спят остальные салаги.        Синфьотли пошел по коридору за Фаркасом, держась на пару шагов позади и тайно чувствуя себя по сравнению с ним, высоким и широким, словно орк, заплутавшей девицей, хотя, как и почти любой другой норд, вовсе не был субтильным. — Скьор и Эйла любят меня дразнить, но они хорошие люди. Они заставляют нас стать лучше, — без тени обиды на соратников рассказывал тот по дороге, широко и грузно ступая. — Приятно, когда появляются новые люди. Иногда становится скучно. Надеюсь, ты у нас останешься. Тут бывает трудно. Казармы вон там, выбирай себе кровать, и падай туда, когда устанешь. Тильма будет следить за чистотой. Как всегда. Остальные скоро придут, все будут рады с тобой познакомиться. Найди завтра меня или Эйлу, мы дадим тебе работу. Когда заработаешь себе имя, Скьор и Вилкас, возможно, станут давать тебе задания. Удачи, и добро пожаловать к Соратникам.        Оказавшийся неожиданно разговорчивым Фаркас дружелюбно похлопал Синфьотли по плечу, и, оскалившись напоследок в добродушной улыбке, ушел, оставив новоиспеченного брата по оружию одного в общей комнате, заставленной кроватями, заваленными теплыми шкурами.

***

      Утром Синфьотли начисто вымылся в общей бане, сбривая проступившую светлую щетину и поднялся на завтрак. Прошлым вечером он упал задолго до времени условного отбоя на свободную кровать и забылся долгим, спокойным сном, так и не успев ни с кем познакомиться. Сновидения пришли только под утро, и изрядно смутили его. В них он видел себя, гуляющим в степи и выслеживающим облезлую, уродливую птицу с кривыми ногами, раненую его стрелой и скрывшуюся где-то под камнями среди золотой травы. Он был с накинутой на плечи волчьей шкурой, а в остальном совершенно обнаженный. Вдруг со спины его прижали к чьей-то широкой груди сильные смуглые руки, подрагивающие от напряжения и с будто готовыми лопнуть вздувшимися венами, словно удерживающие от падения что-то очень тяжелое, и вот-вот готовые не выдержать и отпустить, не справившись с весом. Длинные когти на почерневших, покрытых лоснящейся шерстью пальцах, впились в кожу, и из-под них проступили круглые алые капли, запахло железом. В незащищенные мышцы в месте, где плечо переходит в шею, вгрызлись острые зубы, и Синфьотли протяжно застонал, словно от поцелуя, не ощущая боли. Он накрыл подрагивающие ладони, что раздирали кожу на его животе и груди, своими собственными, как будто отвечая на ласку, и откинул голову на чужое плечо, прижимаясь теснее. Спустя мгновение клыки исчезли, и ухо обдало горячим дыханием. Знакомый, низкий голос принялся о чем-то умоляюще шептать, жгуче касаясь мочки влажными от крови губами.       Фьотли проснулся, абсолютно растерянный и, как оказалось, сильно возбужденный. Он окинул взглядом темную казарму, в которую едва пробивался свет от факела из коридора, убеждаясь, что остальные Соратники безмятежно спят, после чего за пару движений довел себя до прошившей все тело разрядки, не думая ни о чем и издав лишь тихий выдох, марая руку. Он встал с кровати и вышел из комнаты с поблескивающей белыми каплями в свете огня ладонью, которую едва успел спрятать за спину, прежде чем наткнулся на старую служанку Тильму, уже подметающую полы. — О, а ты ранняя пташка, сынок. Иди в ту сторону, — только и сказала она и направляюще махнула рукой. — Я уже натопила воду.       За завтраком присутствовали все. Еще было достаточно рано, чтобы воители разбрелись, кто куда, и достаточно поздно, чтобы уже никто не спал. Отсутствовал за столом лишь Кодлак Белая Грива, предпочитая одиноко проводить трапезы в своих покоях Предвестника. Синфьотли неторопливо расспрашивали о его жизни и о том, что привело его к Соратникам. Ему было приятно чужое внимание, и он с радостью на все отвечал. — Я родился в Скайриме, но вырос не здесь. Мой отец забрал меня в Сиродил еще до того, как я выучился ходить, и я всю жизнь жил там с ним в деревне недалеко от границы. Пока он не умер боги знают от какой болезни, и я не решил — да пошло оно все! Я всегда чувствовал, что мне не место в этом загибающемся захолустье, что я должен стать кем-то великим, с громким именем. Быстро схоронил отца, покидал все, что жалко было оставлять, в сумку, и без сожалений пошел к границе. — Ишь, как разошелся! Твое настоящее имя часом не Рагнар? — хохотнула Эйла, — Почему не остался в Сиродиле? — Я — норд, и мое истинное место здесь, в Скайриме, — твердо ответил Фьетли, на что Скьор одобрительно кивнул. — Все правильно, настоящий норд должен стремиться прославлять родину, а не чужбину, — строго отметил он, и Фьотли невольно покосился на Рию — имперку, которую приняли немногим раньше его и единственную, кто не была в этой ватаге нордом, кроме высокомерного темного эльфа Атиса. Она выглядела совершенно согласной со словами Скьора и разговоры о Сиродиле ее, казалось, абсолютно не беспокоили. — Но за каким таким делом твоему папане потребовалось покидать Скайрим? А мамаша? — шумно прогремел Фаркас. Он жадно жрал, громко чавкая и фыркая от удовольствия, на что молча сидевший рядом Вилкас косился с такой безнадежностью во взгляде, что становилось ясно — он давно забросил попытки приучить брата хоть сколько-нибудь более прилично держать себя за столом. Фьетли бегло поглядывал на него, сам не понимая, какую реакцию он надеялся вызвать своим рассказом, и отчего-то отводил глаза каждый раз, когда они сталкивались взглядом. Вилкас не выглядел безразлично, но и вопросов не задавал, держась не слишком погруженным в рассказ слушателем. — Мой отец дезертировал, — честно признался Синфьотли, на что все, включая Вилкаса, удивленно вскинулись, и он поторопился продолжить прежде, чем на него обрушится шквал негатива за недостойный поступок отца. — Он никогда прямо не рассказывал, но я понял сам. Он лишь говорил, что служил в имперской армии, и благодаря этому пересек границу без особых заминок. Я не знаю, почему он это сделал, но, несмотря на это, он воспитал меня достойным нордом, который не станет бежать от опасности, и я не позволю никому из вас в этом сомневаться! Он научил, как держать меч, и показал, как стрелять, рассказал о наших традициях и обычаях, о Талосе, о драконорожденных. Может, он и отрекся от нашей родины, но я — сын Скайрима, какими бы ни были поступки моего отца. А что до матери, — добавил он, понижая сбившийся от гнева голос, — то я ее никогда не знал. Отец не называл ее имени, и лишь говорил, что она нарушила обет, данный перед Марой, когда отказалась уйти с ним из Скайрима. Должно быть, ей невыносимо было оставаться женой дезертира. И иметь от него ребенка. Он говорил, что забрал меня согласно с ее волей, — закончил он уже совсем тихо. Все молчали, кто-то сопел, возмущенный рассказом, а кто-то сидел, тупо уставившись в чашки. — Дети не в ответе за поступки родителей, — внезапно подал голос Вилкас. — Кто знает, может и наши с Фаркасом родители те еще ублюдки. Любому норду важно чтить предков, но достойным его делают не слава отцов, а собственные поступки. Как и мерзавец становится мерзавцем не по наследству, а принимает это решение сам. — Вилкас прав! Наш папаша, который нам поди и не папаша вовсе, оставил нас здесь Кодлаку, когда мы еще совсем мелкие были, а сам смылся подальше. Твой пусть и предатель, но не бросил тебя.       Слова близнецов положительно повлияли на компанию, и все заметно расслабились. Синфьотли благодарно смотрел на Вилкаса, не отводя взгляд, чувствуя, как между ними выстраивается хрупкий незримый мостик, который тут же был разрушен внезапным переводом темы. — Что с тобой было, когда ты перешел границу? — спросила Надья Каменная Рука. — Меня поймали на границе близ Рифта имперские солдаты. Скрутили, обзывая шпионом, отобрали все вещи и оружие: добротный, крепкий лук, который я сделал сам, и меч — последнее, что осталось от отца, он отдал его мне прежде, чем умереть. Содрали даже одежду, кинули взамен какие-то обноски и вырубили, как только я их напялил. Очнулся в повозке, — он запнулся, нерешительно осматривая заинтересованных слушателей. Сглотнув, он продолжил — В повозке с двумя Братьями Бури и каким-то жалким конокрадом из Рорикстеда. Уже на подъезде к Хелгену. Справа от меня сидел Ульфрик Буревестник, имперцы заткнули ему тряпками рот.       Несколько секунд все просто шокировано смотрели на него, не веря своим ушам, после чего внезапно взорвались громкими вопросами о главе восстания и нападении дракона, перебивающими друг друга и осыпающими Фьотли, словно град. Молчал лишь Скьор, который глядел на него своим единственным зрячим глазом то-ли недоверчиво, то-ли просто собирался с мыслями. Он рявкнул, перекрикивая уже готовых передраться между собой Соратников: —Что было дальше?!       Его голос словно всех отрезвил, и воители устремили все свое внимание на Фьотли, чувствуя, что продолжение его рассказа даст ответ на многие вопросы. И он продолжил: — Нас высадили на площади и стащили с повозки. Имперцы уже ждали нас и подготовили все для казни. Я был в ужасе, и не понимал, что мне делать. Нам всем зачитали смертный приговор за мятеж и измену Империи. Конокрад из Рорикстеда зарыдал так, как я никогда не видел, чтоб люди рыдали, и побежал прочь, словно полоумный. Легионерка отдала приказ и его пристрелили лучники. Я просто стоял, понимая, что мне не уйти от смерти, и пытался найти хоть какую-то радость в том, что умру на родной земле. Умру, так и не найдя славы, умру за то, чего, будь прокляты эти ублюдки-имперцы, не совершал! «Неудачное время ты выбрал для возвращения домой, родич». Вот что мне сказал имперский солдат, норд, заполнявший бумаги. Где-то далеко в небе раздался странный рев, но никто не обратил внимание. Плевать я хотел тогда на все, на рев, на Братьев Бури, я даже не знал, кто такой этот самый Ульфрик, не так я представлял свою смерть, не этого я искал для себя в Скайриме. Подумать только, первые дни в родных краях, а меня ведут ни за что на плаху! И вот он я, лежу на ней, а прямо перед лицом валяется с вывалившимся языком голова Брата Бури, которого казнили передо мной, а шея вся в его крови. Тот же самый жуткий рев повторился совсем рядом, а палач, упрямый баран, плевать на это хотел, и уже занес свой мерзкий грязный топор, как земля вдруг задрожала, и я увидел, что на башню опустился черный, шипастый дракон, огромный и дико страшный. Он закричал настолько громко, что у меня уши едва это выдержали, и тут же небо потемнело и обрушилось огнем на землю. Меня отбросило с плахи куда-то в сторону, я крепко приложился головой и чуть не потерял сознание, но норд, Брат Бури, который говорил со мной еще в повозке, поднял меня на ноги, и мы бросились в ближайшую башню. Вокруг лежали трупы, воняло гарью, кровью и обожженной плотью. Кто-то сгорел заживо, кого-то придавило обломками. Уцелевшие расползлись по углам, словно злокрысы, в ужасе смотря, как в небе кружит, пропади все в Обливион, дракон! В башне, в которой мы укрылись, прятались несколько раненых нордов и как-то выпутавшийся из веревок Ульфрик Буревестник. Дверь снаружи завалило обломками и мы побежали наверх по лестнице, но дракон проломил своей гигантской уродливой мордой стену, и обдал все пламенем, от которого я сам успел увернуться, но кого-то сильно задело. Дракон улетел рушить город дальше, пути наверх больше не было, и я выпрыгнул из башни на крышу соседнего дома, уже поддетого огнем. Везде пламя, пламя и трупы. Взрослые, дети, солдаты, гражданские. Отовсюду кровь, стоны, рыдания, крики, мольбы о помощи и взывания к богам. Я бежал, куда глаза глядят, ни в чем не отдавая себе отчета, как меня внезапно одернул за руку тот самый имперский легионер, что заполнял бумаги, прижал к стене, и тем самым спас мне жизнь, с которой ранее чуть не принудил расстаться! Потому что в следующий момент дракон опустился на стену, вонзаясь крыльями в землю совсем рядом от нас, сжигая пламенем всех без разбору, кто был на узкой улочке, куда я чуть слепо не ломанулся. Вдвоем мы выбежали к заваленным воротам, в ужасе понимая, что выхода нет. Дракон не сжигал бездумно все подряд. Он точно знал, куда бить, проклятая ящерица! А еще он… говорил. На языке, которого я никогда не слышал, но это точно были слова, и он одним своим голосом сбил с ног бросившихся на него с мечами солдат! Мы продолжили бежать, не оборачиваясь на отчаянные крики, не в силах помочь никому, кроме себя. У входа в крепость мы опять столкнулись с Ульфриком Буревестником и Братьями Бури, но этот норд из легиона, который позже представился, как Хадвар, уволок меня за собой внутрь через другие двери, и больше я их не видел. Он разрезал на мне веревки. Мы быстро пошарили по шкафам и нашли мне броню, слишком большую на меня, но все же лучше, чем дырявые тряпки, в которые меня одели имперцы. Обработали Хадвару ожоги и двинулись вглубь крепости, спускаясь в подвалы. Мы несколько раз столкнулись с Братьями Бури, другими, с которыми не было Буревестника, мы хотели договориться, но они нападали на нас без разбору, и вместо того, чтобы выбираться из этого ада общими силами, приходилось драться, пока дракон обрушивал крепость нам на головы. Так я раздобыл себе этот дерьмовый лук и колчан со стрелами. Из подвальных помещений мы выбрались в полную огромных пауков пещеру, и тут же проход за нами рухнул, заваливая следующих за нами имперских тюремщиков, что присоединились к нам по дороге. Мы с Хадваром чудом уцелели, повезло, что не нам на голову это все обвалилось. С трудом продравшись через пауков и их паутину, мы шли через эту проклятую пещеру, надеясь, что из нее есть выход, и мы не сдохнем тут от голода, как крысы в клетке. Уже на выходе наткнулись на огромную медведицу. Попытались прокрасться мимо, но она нас все равно услышала, и я ее подстрелил. Наконец, мы выбрались из пещеры на солнечный свет, и будь я проклят, если это был не самый счастливый момент моей жизни. Хадвар и я спустились со скал, на которые мы вышли, и он повел меня за собой Ривервуд, попутно уговаривая пойти в Солитьюд и вступить в имперский легион. После того, как они меня чуть не казнили? Пусть катятся в Обливион! Его брат пустил меня на ночь, накормил, и на следующий день меня выпнули в дорогу до Вайтрана, поручив дойти до ярла и рассказать обо всем, что случилось в Хелгене.        Он замолчал, чувствуя, как пересохло горло. Под пораженные взгляды Соратников, он жадно осушил кубок, и вдруг заметил Кодлака, опирающегося плечом о колонну у лестницы, смотрящего на него в упор. Он выглядел впечатленным, но нисколько не удивленным. Как давно он слушал? — И вот ты здесь, — заключил Вилкас с видом, будто его кто-то крепко оглушил. — И вот я здесь. — Ай да парень! А мы не хотели его принимать! Пережил целехонький такую заварушку, ни единого ожога! — восхищенно заголосил уже поддатый Торвар, явно имеющий некие проблемы с алкоголем, уже начавший пить в начале дня. Все заметно расслабились, и принялись высказывать слова одобрения. — И ты вступил к нам сразу после такого, к тому же понятия не имеющий, кто такие Соратники? — уточнила Эйла. — Никогда о вас не слышал до вчерашнего дня, — улыбнулся Синфьотли. — Никогда не слышал о всего лишь самом знаменитом ордене воинов Скайрима? Тебя что, хоркеры вырастили? Твой отец рассказал тебе о куче всего, но не о нас?! Когда появляемся мы, проливается кровь и наши клинки поют о славе Исграмора! — с негодованием вскинулась на него Рия. — Зачем было вообще приходить в Йоррваскр, если не знаешь, за что мы боремся? Тут тебе не игрушки. — вновь начал, а точнее продолжил, задирать нос Атис. — Полегче. Он теперь один из нас, неважно, чего он там не знал. Скоро узнает. Фаркас, подбери ему задание, и не жалей. И пусть сходит к Йорлунду, возьмет взамен этого хлама оружие и броню, достойную Соратника, — с этими словами Вилкас встал из-за стола и вышел из зала, и Фьотли проводил его взглядом, чувствуя, как в груди что-то заныло от его грубого тона.       Уже давно доевшие Соратники посчитали это хорошей точкой в их общем знакомстве с новичком, и тоже принялись вставать и расходиться. Кодлак спустился обратно в жилые помещения прежде, чем кто-либо, кроме Синфьотли, заметил его присутствие. — Есть у меня кое-что, что тебе будет как раз по силам, драконоборец… — насмешливо, но не обидно начал подошедший Фаркас.

***

      Синфьотли нравилось быть Соратником, и он изо всех сил старался как можно скорее прижиться в их небольшой, но знаменитой общине. Он старался как можно больше о них узнать, не стесняясь приставать с расспросами ко всем подряд. Он быстро выяснил, что несмотря на слова Йорлунда Серой Гривы о равенстве всех состоящих в братстве, все же существовала и некоторая иерархия. Кодлак — Предвестник, и пусть кузнец сказал, что он лишь советник, все смотрели на него как на своего лидера, вожака стаи. Пусть решения принимались совместно, слово его обладало неоспоримым весом. Кодлак вместе с близнецами, Скйором и Эйлой представляли собой внутри братства некую общность, именуемую Кругом Соратников. Они отвечали за выдачу миссий и имели личные комнаты, но в остальном не обладали какими-то явными привилегиями. На вопрос о том, по какому принципу именно они были выбраны членами Круга, ему лишь многозначительно скалились в ответ. В целом, свобода и равноправие всех воителей являлись нерушимой основой братства, и каждый мог бы высказаться против мнения Кодлака. Но тот всегда судил мудро, так, что не придраться, да никто попросту и не хотел.       Он брал задания у Эйлы и Фаркаса, благодаря чему себе на радость побывал во многих местах Скайрима. Его приводили в восторг резко меняющаяся погода, быстрые вены рек, густые леса и горы, горы, горы. Он никогда раньше не видел старинных нордских курганов, чьи входы из глубин земли манили своими эбонитовыми пастями. Никогда не видел стада мамонтов с тяжелыми бивнями и толстыми шкурами, и великанов, что стерегут их у высоких костров из поваленных деревьев. Не видел гигантских, блестящих куполами на прячущемся за тучами солнце руин двемерских городов, являющих собой лишь головы гигантских змей, чьи когда-то обитаемые великим народом тела скрывались лабиринтами глубоко внутри гор. Скайрим, казалось, любил все необъятное и громоздкое, бережно храня в себе древние останки старого и сурово взращивая новое. Голову Синфьотли пьяно вскруживала вездесущая чрезмерность: крутые наклоны высоких Маркартских лестниц, несчитанные надгробья кладбища Фолкрита, Рифтенские канализации — город под городом. Так далеко от резиденции Соратников его направляли всего по разу, но каждый из городов, где он побывал, оставил в его душе ярчайшее о себе впечатление. Но больше всего ему по-прежнему нравилось в Вайтране, который смело плевал в лицо гражданской войны отказом принимать чью-либо сторону. Фьотли, который сердцем был за Братьев Бури, но разумом за Империю, это устраивало. Ему нравились уютные деревянные дома, мощенные камнем улицы. Но больше всего Синфьотли нравилось возвращаться в Йоррваскр, который, спустя несколько месяцев пребывания в нем, стал ему домом, о котором он вспоминал и скучал, прячась от темноты в охотничьей ночлежке, когда в очередной раз шел по контракту в неизведанные раньше места.       Однажды, когда поздно ночью он вошел в пиршественный зал, уставший, только с задания, он встретил там Скьора, который всегда мучался тяжелой бессонницей. Он сел напротив на деревянную скамью, и тогда Скьор рассказал ему о правителе Исграморе, великом первом Предвестнике, который в Атморе собрал пять сотен Соратников и вернулся вместе с ними в Скайрим для мести эльфам. О том, как команда разведчиков с его судна обнаружила Небесную кузницу, что копила в себе древнюю, страшившую меров магию, и что тогда корабль Йоррваскром был перестроен подле нее и стал доблестным залом славы под именем Йоррваскр, и как у подножия этого великого чертога постепенно разросся Вайтран, словно мясо на кости. Он неожиданно много разговорился, и тогда Фьотли узнал, что до Соратников Скьор много воевал и был наемником. Нервно дернулся шрам на щеке на словах о том, как он чуть не отдал жизнь у стен имперского города, после чего ушел из армии. Долго он чувствовал себя потерянным, безуспешно пытаясь заполнить пустоту в душе выпивкой и женщинами, пока не нашел себя в числе Соратников, которые стали ему не просто товарищами, но семьей, истинными братьями и сестрами по оружию. Синфьотли постепенно проникся уважением к старому воину, которого в первое время невзлюбил сгоряча за его строгость и холодность.       Он близко сдружился с Эйлой, с которой стал все чаще ходить на охоту. Они неожиданно ладно сработались вместе, несмотря на ее рассказы о том, как она не любит и не умеет работать с кем-то в команде. Она всегда выбирала крупную и, желательно, опасную, способную дать сдачи дичь. Вместе они сняли шкуру со многих медведей и саблезубов, а она все косилась, словно скумовая одержимая, в сторону мамонтов. Она часто благодарила Хирсина за удачную охоту, оказавшись ревностной даэдрапоклонницей, и все удивлялась, отчего Фьетли, такой же страстный охотник, упрямо предпочитает Талоса, несмотря на Талморские заперты. Тот лишь отшучивался, но чувствовал, как все сильнее с каждым разом трещит его уверенность, медленно, но все же крошащаяся под рассказами Эйлы об Охотничьих Угодьях даэдрического Принца, которые соблазняли его душу, еще недавно твердо стремившуюся заслужить себе место в Совнгарде. Стараясь принудить ее меньше проповедовать о Хирсине, он расспрашивал Эйлу о ее жизни, и выяснил, что все женщины ее семьи были Соратниками еще со времен ее далекого предка, Хротти Черный Клинок. Она много рассказывала о том как охотилась в лесах и степях, и о том, как первой жертвой ее таланта стала крыса, которую она изловчилась поймать и убить на улице Вайтрана, когда была еще совсем маленькая. О том, как слышит, видит и чует лучше остальных людей, и что так наградил ее Хирсин за верность, которую она хранит ему с малых лет. Она была одичалая, странная и непредсказуемая, и Синфьотли любил, когда она надрывно покатывалась с его шуток и вдруг коротко и рвано смеялась его сказанным всерьез словам. Они действительно хорошо чувствовали друг друга, будто выросли вместе, и Фаркас не уставал сыпать комментариями на тему их скрытого родства. Он шуточно советовал пойти и отыскать мать Фьотли, уверяя, что они непременно опознают ее по ярким рыжим волосам.       Что же до самого Фаркаса, так тот иногда душил Фьотли своим пробивным добродушием и крепкими объятьями, когда был сильно выпивший, что случалось всего пару раз, ибо казалось, будто алкоголь его совершенно не берет. Не было откровением, что на большую массу тела требовалось больше меда, но то, сколько приходилось выпивать Фаркасу, было воистину потрясающим зрелищем. Его невероятное здоровье и устойчивость к абсолютно любой гадости поражала, к нему никогда не липли болезни, а раны и синяки от спонтанных побоев быстро заживали, как на собаке. Не меньше в нем удивляло то, что он совершенно не умел грамотно направлять свою могучую силу, и даже не желал тому учиться. Зачем, когда противники и так разбегались от него в разные стороны от одного только вида, а те, что оставались стоять против него на трусливо подгибающихся ногах, падали замертво, разрубленные пополам, стоило ему один раз попасть широким клинком своего двуручного меча? И все же Вилкас неизменно обходил на тренировках своего смертоносного, но неуклюжего брата, обыгрывая того смекалкой и отточенным мастерством. «Скьор говорит, что во мне сила Исграмора, а в моём брате — его ум», простодушно говорил он каждый раз, прикладывая снег к разбитому носу, и никогда не обижался ни на брата, ни на зовущих его отморозком и тугодумом Эйлу и Скьора. «Некоторые думают, что я дурак. Они получают в рыло! Но ты мне нравишься», сказал он как-то Синфьотли, когда тот едва успел прикусить язык после того, как Фаркас, сам того не заметив, отдавил ему в проходе ногу. «Никогда не обижать здоровяка» стало железным правилом. Да Фьотли никогда и не хотел, однозначно симпатизируя глуповатому, но доброму близнецу.       В противовес не так однозначно все обстояло с Вилкасом, который продолжал держаться от быстро набирающего обороты новичка немного в стороне. Он мало проводил время за пиршествами в зале, предпочитая, когда был свободным от миссий, пропадать в прихожей покоев Предвестника. Синфьотли злился и не понимал, к чему столько времени проводить подле Кодлака, хотя в душе смутно сознавал, что Вилкас и его брат, оставленные, а возможно, просто брошенные в Йоррваскре на воспитание совсем еще щенками, видят в нем отца. Когда Вилкас не говорил с Кодлаком, он шел во двор и бил там мишени, отрабатывая удары. Стоять с ним в спарринге решались лишь Скьор, Атис и не страшившийся тумаков Фаркас. Он в совершенстве владел любым оружием ближнего боя, пусть сильно уступал Эйле в стрельбе из лука. Особенно хорош он был, когда, отбрасывая словно сковывающий его незримыми рамками щит, доставал двуручный меч или секиру, и тогда его движения, будто направляемые не столько вышколенным мастерством, сколько внутренним пламенем, были подобны песне барда. Синфьотли смотрел каждый раз, будто привороженный, как сильные руки справляются с весом массивного клинка, будто с пером, и все искал способы подступиться, завести разговор, но не находил. Забавно, но именно рядом с Вилкасом, на которого он почему-то отчаянно жаждал произвести впечатление, куда-то терялись вся наглость, спесь и полушуточная, и вместе с тем полусерьезная бравада. Он так легко смешил Эйлу, но отчаянно не мог выдавить из себя ничего хоть каплю чего-то забавного, когда за стол подсаживался этот беспокоящий его душу норд. В раздрае он брал задание за заданием, то в одиночку учиняя расправу над целой бандой разбойников, то чудом избегая переломов от дубины повадившегося уводить с фермы скот великана. И каждый раз кичливо принимал от Фаркаса и Эйлы плату, заявляя им в их удивленные лица, что легко выполнил работу сверх меры, вырезав не только главаря преступной ватаги, но вообще всех в ней состоящих, и хочет чего посложнее, внутренне содрогаясь от мысли о том, какие задания может начать давать ему Вилкас. Он мог хвастаться сколько угодно, но сам перед собой знал, как тяжело давались особо забористые контракты. И Фьотли так бы и простоял на террасе целую вечность и смотрел, затаив дыхание, если бы в один момент Вилкас сам не подошел к нему, с закатанными рукавами, распахнутым воротом домотканой рубахи и весь сверкающий от пота. И Синфьотли был счастлив, когда тот, не задав ни единого неудобного вопроса о том, почему он все пялится на него неотрывно каждый раз, как выходит во двор, просто пригласил присоединиться к нему на площадке.       Они фехтовали, взяв каждый по одному мечу, и казалось, все было так же, как в первый раз: Фьотли старался изо всех сил, а Вилкас поддавался, словно играл с ребенком. — Как ты справляешься с контрактами? — спросил он на выдохе, — в разбойники идут много идиотов, но нередки и дезертиры, которые далеко не такие дураки, и знают, с какого конца держать меч. Твои навыки позволят тебе выстоять против одного, может двух таких, но целая банда? И ведь не врешь, когда говоришь, что всех поубивал. — Они умирают от моих стрел прежде, чем успевают приблизиться ко мне, — Синфьотли, как мог, контролировал дыхание. — Да ну? — Охоту вести можно не только на животных, — он хитро прищурился. — И как же ты ведешь охоту на людей? — Я провожу у их лагеря день, два, может даже три, прежде чем напасть, — он с трудом парировал удары, чувствуя, как начинает сбиваться дыхание, и не понимал, правда ли Вилкасу интересно, или он просто обводит его вокруг пальца. Даже если так, он крепко попался на крючок, и не смог бы замолчать, концентрируясь на фехтовании, даже если бы захотел — изучаю их расписание, маршруты, которыми они передвигаются, местность, расставляю капканы. Я не дурак, и знаю, что если кинусь на них в лоб в одиночку, меня просто прирежут, как скотину. Поэтому я заставляю обстоятельства работать вместе со мно…— Вилкас ловко подсек его, и Синфьотли упал навзничь, чувствуя, как от удара о землю с глухим звуком из легких выбивается воздух. Он лежал на земле, тупо пялясь в небо, как вдруг солнце закрыл силуэт опустившегося рядом на корточки противника. — И что же ты делаешь дальше? — с искренним интересом спросил Вилкас. — Я забираюсь куда повыше и начинаю их всех отстреливать по порядку, который устанавливаю заранее. Они паникуют, бегут туда, куда мне надо, пытаются меня отыскать, и наступают в капканы, — хрипло продолжил Фьотли. — И план всегда срабатывает? Без загвоздок? — Вилкас скептически поднял бровь. — Нет. Ни разу. Всегда что-то идет наперекосяк. Чаще всего до них просто доходит, откуда я стреляю, и тогда уже мне приходится уворачиваться от стрел. Иногда я остаюсь там же, где был, и пытаюсь быстро добить оставшихся, иногда меняю позицию. А иногда, когда их остается всего пара человек, а стрелы в колчане заканчиваются, я вынимаю меч.        Вилкас дал ему руку, помогая подняться. — Я тебя как следует натаскаю, — сказал он, все еще не отпуская его кисть из своей ладони, — будет плохо, если такой расчетливый сукин сын, как ты, случайно умрет от меча какого-нибудь ублюдка. Завтра выходи сюда сразу, как позавтракаешь.       И Вилкас ушел внутрь Йоррваскра, а Синфьотли остался стоять, смотря в никуда, все еще ощущая тепло чужих пальцев на своем запястье, а в голове радостно билась мысль: «лед тронулся».

***

— Тебя Скьор зачем-то искал, — ответил ему Фаркас на вопрос о том, не найдется ли для него какого контракта. Вилкаса, серьезно взявшегося за его тренировки, не было уже почти две недели, заданий ему не давали, так что он чуть ли не пух от праздного безделья. — Чего он хочет? — удивленно спросил Фьотли. Их отношения со Скьором уже перестали быть натянутыми, но и теплыми их тоже было не назвать. Слишком велика была пропасть между старым солдатом и молодым лучником. Они не заводили разговоров намеренно, лично друг с другом, и Фьотли невольно испугался. Быть может, он где-то напортачил? — Не знаю. Он сказал что прежде всего должен поговорить с тобой, — Фаркас озадаченно почесал затылок. — Не хочу его злить, но у меня есть для тебя задание, если хочешь.       Фьотли рассеянно отмахнулся и спустился в казармы. Он нашел Скьора в его личной комнате, погруженного в свои нелегкие мысли и пальцами отламывающего куски от хлеба. Увидев Синфьотли, он прекратил свое занятие и встал навстречу. — А, вот ты где, — он выглядел чем-то встревоженным, но не сердитым. Фьотли тут же расслабился. — Ты хотел меня видеть? — Хотел. Похоже, твое время пришло. — О чем ты говоришь? — Фьотли решительно не понимал, куда тот клонит. — На прошлой неделе к нам приехал ученый. Сказал, что знает, где найти еще один обломок Вутрад, — он серьезно смотрел прямо в глаза. Вутрад, Слезы Бури, легендарная секира Исграмора, расколотая и утерянная уже очень давно. Найти ее осколки Соратники считали своим долгом, — По мне, так он просто дурак, но если он прав, честь Соратников требует начать поиски. — И вы хотите, чтобы я проверил эту наводку? — Это простое поручение, но тебе пора пройти Испытание. Прояви себя — и станешь истинным Соратником. Фаркас будет твоим братом по оружию на это время. Он ответит на все твои вопросы. Постарайся не разочаровать его. И не подставить под удар, — Скьор кивнул, давая понять, что в разговоре поставлена точка.       Синфьотли вышел из его покоев в полной растерянности. Какое такое Испытание? Разве он уже не был истинным Соратником? Что тогда значат месяцы миссий и поручений, веселых пиров и расслабленного дыхания спящих братьев и сестер, шелестевшего ночью в общей комнате. Если все это — пустой звук, то почему его, какого-то щенка, зеленого новичка, которого, как оказалось, даже не считали за своего, отправляют на якобы простое поручение по поиску важнейшей для ордена реликвии? Он был расстроен и решительно ничего не понимал.       Вернувшись к Фаркасу, он налетел на него, как коршун на злокрыса: —Так ты знал?! — тот нерешительно кивнул. Фьотли встал на носки, хватая его за грудки, едва ли доставая до подбородка, но совершенно не обращая на это внимание, — Ты будешь моим братом по оружию? Будешь меня… испытывать? — Так мне сказали, — удивленный Фаркас часто захлопал глазами и легко убрал его руки со своего доспеха. Он настолько не ожидал такого буйного поведения, что его невинная реакция постепенно отрезвила Синфьотли. — Я должен посмотреть, как ты справишься. — Кто был этот ученый? — спросил Фьтоли, падая на ближайший стул. — Пришел мудрый человек и рассказал нам о кусочке лезвия. Скьор сказал, что ты будешь его искать, а я наблюдать за тобой. — Почему Скьор назвал это моим испытанием? Разве я уже не Соратник? — Я прослежу за тобой, чтобы убедиться, что ты — достойный кандидат. — Какой, пропади все в Обливион, кандидат? Кандидат на что?       Фаркас упрямо сложил руки на груди, избегая смотреть ему в глаза.

***

      Путь до Древнего Каирна занял несколько дней. Они пришли туда поздней ночью, и Синфьотли почувствовал, как у него замерло все внутри, когда они спускались к входу в подземелье по вбитым в стены каменным ступеням. Он впервые со своего прихода в Скайрим направлялся в гробницу. Массивная черная дверь со скрипом отворилась, пропуская их в обдавшее могильным холодом нутро древнего склепа. — Похоже, тут кто-то копал, и недавно, — обратил его внимание Фаркас на зажженные факелы и вывалившихся из своих эбонитовых гробов мертвецов, — легче шаг.       И Синфьотли пошел впереди вдоль каменного коридора, тихо ступая, наслышанный о просыпающихся от присутствия чужаков драуграх. Он твердо наставил своего спутника, чтобы вмешивался только в случае, если разозленный мертвец бросится прямо на них. Тот отрешенно кивнул, нетерпеливо фыркая, и Фьотли засомневался, не пропустил ли он его просьбы мимо ушей, вновь поражаясь, как сильно Фаркас отличается от своего умного, собранного брата. Он смотрел на его лицо, чьи черты один в один дублировали Вилкаса, и будто не улавливал ни капли сходства.       Драугры пугали Синфьотли настолько, что он пожалел, что не предал костру отца. Он никак не мог предсказать, какие из них были совсем мертвы, а какие лишь чутко спали, внимательно вслушиваясь сквозь сон в тишину своей гробницы. Они поднимались со страшным рычанием сквозь перегнившие гортани, с горящими пустыми глазницами, и у Фьотли предательски дрожали пальцы каждый раз, когда он натягивал тетиву. Он боялся мертвых предков, но и уважал, оставляя септимы на алтарях под смешливые взгляды Фаркаса, который все же внял его просьбам не бросаться на врага наобум. Тот постоянно норовил стянуть что-нибудь из расставленных всюду погребальных урн, и Фьетли каждый раз одергивал его, испытывая перед местью разгневанных покойников первобытный ужас, который не чувствовал даже в Хелгене. Они спускались, минуя заваленные коридоры, и чем сильнее они углублялись в недра Каирна, тем тяжелее становилось дышать, и Синфьотли не понимал, то ли это от спертого, пропахшего разложением воздуха, то ли от страха, что древние потолки обрушатся им прямо на головы.       Они спустились в круглый зал, выход из которого был перекрыт тяжелыми решетками, и разошлись по разным углам в поисках чего-то полезного. В выбитой сбоку стены комнате Синфьотли наткнулся на покрытый паутиной рычаг, и, чуть помедлив, потянул за него. В тот же момент он услышал, как за спиной с громким лязгом вбивается в каменный пол опустившаяся решетка. Он оказался в ловушке. На него будто вылилось ведро ледяной воды, обдавая липким страхом, что он навсегда останется здесь, в подземелье, полном мертвецов, замурованный без еды и воды. Фаркас уйдет, а драугры будут толпиться, просовывая свои обескровленные руки с ошметками свисающей, будто рваная ткань, кожей сквозь ограждение, стараясь ухватить его, сбившегося в угол, почти решившегося малодушно перерезать себе горло. — Только посмотри, куда тебя занесло, — Фаркас тут же оказался по ту сторону железных прутьев, успокаивая своим шумным голосом. — Не волнуйся. Просто сиди и жди. Я найду рычаг.       Из открывшегося прохода высыпало с десяток человек, одетых в шкуры и сверкающих серебряными мечами. Они явно не были разбойниками, и очевидно, готовили засаду. Фьотли вспомнил о горящих на входе факелах, и его обожгло досадой от того, что они с Фаркасом знали, что впереди кто-то есть, и все равно вступили прямо в капкан враждебно настроенных незнакомцев. Они окружили Фаркаса, держась на безопасном расстоянии, и он обернулся на них, тут же принимая защитную стойку. Синфьотли вновь накрыло отчаяние: их было слишком много даже для Фаркаса, а он сидел за этой проклятой решеткой, не в силах помочь. — Пора сдохнуть, пес! — крикнул один из них. — Мы знали, что ты здесь появишься, — грозно прорычал орк, уступавший Фаркасу в размерах. — Большая ошибка, Соратник. — А это кто? — на Фьотли покосилась редгардка. Они подходили ближе, сжимая вокруг него свое кольцо. — Это неважно. Он носит их броню — значит, умрет. — Весело будет рассказывать, как вас убивали! — они оттеснили Фаркаса почти вплотную к решетке. — Никто не узнает, что с вами случилось, — яростно проревел он в ответ им всем, и тут Синфьотли не поверил своим глазам.       Фаркас весь согнулся и его тело принялось стремительно меняться, увеличиваясь и обрастая темно-коричневой шерстью. В считанные секунды руки вытянулись в два раза, и на скрюченных пальцах выросли острейшие когти, лицо деформировалось в зубастую волчью морду с истекающей слюной пастью. Окружившие его воины все разом в страхе отпрянули, и тут же, будто сбросив с себя наваждение, накинулись его, стремясь изрубить мечами. Огромное, лохматое существо, в которое превратился Фаркас, легко раздирало шеи и вгрызалось в лица отчаянно пытающихся защититься людей, пока из них не осталось никого, кто бы не лежал, разорванный, словно тряпичная кукла, на каменном полу, булькая пузырящейся кровью. Зверь сыто облизал заляпанную пасть. Раны на нем затягивались прямо на глазах. Он скрылся в проходе, из которого произошла засада, и спустя несколько секунд решетка перед Синфьотли поднялась и он вновь оказался на свободе, но так и не решился выйти в заваленный свежими трупами зал. Вывод напрашивался очевидный — Фаркас был вервольфом. И он только что легко разодрал своими когтями несколько человек. Были ли остальные Соратники в курсе? А может… — Надеюсь, я тебя не напугал, — коснулся Фаркас его плеча. Он вновь стоял перед ним в своем человеческом облике, весь окровавленный и тяжело дышащий. — Что это было? — Это благословение, ниспосланное некоторым из нас. Мы становимся подобны диким зверям. Мы вселяем ужас. — Ты… Ты собираешься сделать меня тоже… вервольфом? — Синфьотли начал смутно догадываться о смысле так называемого Испытания. — О нет. Звериная кровь не выходит за пределы Круга. Докажи сперва, что можешь быть Соратником, — и этими словами он дал ответы на все вопросы, что мучали Фьетли эти дни. Его проверяли не потому, что он еще не был одним из Соратников. Он был. Его проверяли затем, что хотели принять в Круг. Посвятить в свои, сделав оборотнем. Выходит, Кодлак, Эйла и Скьор тоже ликантропы. И Вилкас. — Следи за добычей, а не за луной, — вырвал его из потока мыслей Фаркас.       Фьотли решительно кивнул. Если быть Соратником, значит быть вервольфом — он принимает эти условия, он докажет, что достоин принятия в Круг. Слишком сильно он успел привыкнуть, полюбить братство, почувствовать себя среди них как дома. Принятие в Круг — честь, от которой не отказываются. Он был горд тем, что, придя в гильдию всего несколько месяцев назад, сумел заслужить право стать частью самого ее ядра, пусть его пока что только проверяли для этого. Он был горд собой.       Напавшие на них воины были частью организации, что называет себя «Серебряной рукой». Охотники на нечисть, но более узкой направленности, чем выслеживающие даэдрапоклонников Дозорные Стендарра. Кто-то из них кого-то потерял по вине вервольфов, кто-то пострадал сам. А кто-то просто их ненавидел. Цель для каждого была одна — убивать ликантропов, выжигая их кровь серебром. И злейшими своими врагами они считали Соратников, о звериной магии которых как-то прознали, но не в силах были никому ничего доказать.       Воины Серебряной руки наводнили нижние уровни каирна, явно не ожидавшие, что пара Соратников переживут засаду первой, самой многочисленной группы, мародерствующие в ожидании, когда товарищи спустятся и бросят им под ноги звериную голову Фаркаса. Вместо этого они получали стремительно выпущенные стрелы в виски, а на спины увернувшихся опускался тяжелый двуручник, ломая хребты. Синфьотли и Фаркас даже не обратили внимание, в какой момент им перестали попадаться живые противники, а нападать вновь стали поднимающиеся со своих погребальных постаментов драугры, что подсказало им, что они уже спустились по-настоящему глубоко под землю. Постепенно поменялась архитектура, принимая более простые, архаичные черты, и стало ясно, что верхние, затянутые вековой паутиной этажи — лишь более свежая надстройка над истинно древними, тысячелетними залами.       Синфьотли не сказал бы даже приблизительно, какой шел час их спуска, когда они, раскрыв черные резные двери, вошли в высокий, залитый голубоватым туманом зал, через который слабыми желтыми огоньками горели свечи, подпитываемые древненордской магией. Многочисленные углубления вдоль стен были уставлены черными, блестящими саркофагами, а широкая лестница посередине вела к алтарю, стоящему в полукруге каменной, словно поставленной сюда из какого-то другого места стены, явно возведенной другими руками, не принадлежавшими тем, кто воздвиг здесь сердце Каирна. Она словно была не построена, а выплавлена из камня, будто в жерле кузницы, узоры стекали по ее бокам, подобно лаве. Синфьотли почувствовал, будто его тянет к ней, словно привязанного незримыми, но прочными нитями, а на уши тихо зашептали голоса. Они отзывались в его голове незнакомыми ранее словами, но интуитивно он понял, чего они хотят.       Завороженный, словно под гипнозом, он подошел вплотную к стене на ватных, негнущихся ногах, не дыша и не моргая. Голоса становились все громче, а резные руны на поверхности стены засветились под его ладонью, которой он накрыл пришедшее из чужого, древнего и могучего языка, слово, чувствуя пальцами не иллюзорное, обжигающее тепло, тут же втянувшееся в его тело потоком змеящегося света, наполнившее огнем легкие и дыхание. Он ощутил, как неведомая ему никогда ранее сила распирает грудную клетку, и в этот момент он осознал себя камнем душ, впитывающим саму основу другого существа. Но наваждение оставило его, плавно и быстро, и он вновь вернулся в реальность, чувствуя в себе едва уловимую перемену от только что приобретенного знания, суть которого он не в силах был понять.       Синфьотли обернулся на Фаркаса, изумленно пыхтевшего через широко раздувающиеся ноздри и смотрящего на него пораженным взглядом. — Что ты только что сделал? — Я не знаю, — удивленно прошептал одними губами Фьотли. — Это же Стена Силы! Я и раньше такие встречал, но так, чтобы они светились — никогда! Так ты маг? — Нет, боги, нет! Она просто… позвала меня. И все. Я правда ничего не знаю.       Фаркас открыл было рот, готовый завалить напарника вопросами, как крышка саркофага за его спиной вдруг с режущим слух скрежетом отлетела, и из темноты своего ложе вышел драугр, рыча и вынимая из-за пояса топор. Синфьотли выстрелил, мгновенно среагировав, пока Фаркас стоял, ошарашенный, даже не заметив, как стрела напарника пролетела прямо над его плечом, развевая темные волосы. Черные тяжелые плиты с грохотом падали на каменный пол одна за другой, поднимая в затхлый воздух клубы многовековых грязи и пыли, и мертвецы просыпались, по очереди выходя в полумрак погребального зала, мешавшего целиться в их размытые туманом силуэты. — Превращайся, Фаркас! — дрожащим от сковавшего его ужаса голосом надрывно крикнул Синфьотли. Пальцы не слушались, оцепеневшее тело пригвоздило спиной к Стене Силы, к которой он в страхе прижался, беспомощно наблюдая, как уже больше дюжины драугров приходят в себя, вынимая древнее оружие, и поворачивают на них свои пожелтевшие, облезлые от времени головы с горящими потусторонним светом глазницами. — Не могу, телу нужно время, — прогремел Фаркас, подбегая к Синфьотли и встряхивая его за плечи так, что тот чуть не приложился чудом удержавшейся на плечах головой о холодный камень, — Да что с тобой такое! Соберись, Синфьотли! Мы здесь не умрем!       Он встряхнул его еще раз и бросился в самую гущу драугров, вынимая меч и привлекая на себя все их внимание, давая Фьотли шанс стрелять с безопасного расстояния. И Синфьотли принялся стрелять. От захлестнувшего его жгучего, толкающего к действию стремления любой ценой выжить он едва осознавал, куда целится. В голове опустело, и больше не пугало то, как пошатнувшись от впившейся в спину стрелы мертвец продолжал свое наступление, когда как живой человек уже упал бы замертво. Стрелы быстро закончились, и Фьотли, из последних сил преодолевая отвращение, подбежал к разрубленному напополам трупу, и снял с него колчан, едва сдерживая тошноту. Мертвец, чья голова была увенчана шлемом с огромными, загнутыми назад рогами, выкрикнул что-то на незнакомом языке с такой силой, что стены зала посыпались мелкой каменной крошкой, а Фаркас и несколько других драугров, задетые криком, опрокинулись навзничь, отброшенные на несколько метров назад. Синфьотли выстрелил в него, от страха за Фаркаса перестав дышать, сбивая с него уродливый шлем. Второй стрелой он пробил ему шею, слыша, как хрустят позвонки, не выдерживая веса завалившейся под неестественным углом головы. Фаркас тяжело поднялся на ноги, опираясь на меч, благодарно посмотрел в его сторону, и продолжил неконтролируемо махать клинком во все стороны. И когда последний драугр упал навзничь, оставшись без снесенной Фаркасом головы, откатившейся далеко в сторону по ступеням, Фьотли все еще стоял, весь дрожа, со вскинутым луком и натянутой тетивой, готовый продолжать стрельбу, пока не откажут руки.       Фаркас, взмокший и тяжело дышащий, медленно подошел к нему. Его волосы слиплись от крови на виске, пот стекал по лицу черными сажевыми каплями, шея и плечи были расцарапаны до мяса. Они синхронно опустились у алтаря, и Фаркас хрипло, довольно рассмеялся. — Да ты боишься мертвечины! Ха-ха! Ходишь на великанов, смылся от целого дракона, и после этого боишься какую-то груду тухлого мяса! — Заткнись! — Синфьотли вздрогнул, оглядываясь, страшась, не оскорбится ли какой-то, решивший плюнуть на них и продолжить свой сон, драугр на слова его напарника, — Прошу, просто замолчи, не произноси, даэдра тебя подери, такого, пока мы еще здесь! И не рассказывай никому! Особенно Эйле! И брату! — Не будь таким жалким, Фьотли, — Фаркас успокаивающе хлопнул его по плечу так, что он чуть не завалился на пол, — У всех есть слабости. Я вот терпеть не могу пауков, этих огромных, мохнатых тварей. Уж лучше пусть придет еще сотня мертвяков, чем один такой.       Синфьотли резко засобирался. Они встали и осмотрели алтарь. Обломок Вутрад лежал на нем, покоясь на железной подставке, подернутый пылью. Фьотли сунул его впопыхах в глубь походной сумки, и принялся суетливо осматриваться в поисках способа срезать путь обратно к поверхности. Фаркас насильно потянул его в сторону саркофага, в глубине которого зияла пропускающая в тайное помещение дыра, в которую Синфьотли упрямо отказывался пролезать. Пересилив себя, он все же поддался Фаркасу, и они стали подниматься наверх по круглому, каменному тоннелю, извивающему сквозь землю, будто огромный червь.       Подъем занял намного меньше времени, чем спуск, и, что самое главное для Фьотли, на пути к выходу им не попалось ни одного драугра. И только когда они поднялись в небольшой парадный зал, через который входили, и вышли на воздух, прохладный и свежий, весь искрящийся рассветными лучами, Синфьотли наконец сумел вздохнуть спокойно.

***

      Их невероятно тепло встретили в Йоррваскре. Синфьотли, вымотанный, внутренне выгоревший после своего самого тяжелого задания, был несказанно рад теплу натопленного пиршественного зала и радостным братьям и сестрам по оружию. Скьор принял в руки сумку, доставая из нее обломок и с торжественным видом поднимая его над головой. Соратники счастливо загудели, вне себя от радости, оглушительно засвистела Эйла. Фаркас толкнул Фьотли в спину, заставляя податься вперед, и все бросились на него с горячими объятьями и одобрительными хлопками по усталым плечам. Он послушно позволил снять с себя мокрый от дождя плащ и отобрать лук с колчаном. Его усадили прямо в центр стола, наполняя ему кубок медом, пододвигая тарелку, полную теплой баранины, и выспрашивая подробности. Синфьотли казалось, что он упадет в кровать сразу, как только переступит порог, но куда-то запропастилась вся сонливость, преследовавшая его с момента выхода из каирна от того, что ему никак не удавалось целиком успокоиться, мучаемый ночами по дороге к Вайтрану мыслями о погребенных по всему Скайриму телах древних воинов. Он, позабыв в присутствии Соратников о всех тревогах, задорно отвечал пополам с Фаркасом на расспросы, позабыв об усталости. Скйор скрылся в казармах, видимо, отправившись к Кодлаку. Но не только его не хватало за столом. — Скажи, Эйла, где же Вилкас? — спросил Фьотли подливающую ему меда Охотницу. Он давно не видел его, и глубоко внутри заскреблось переживание. — Он все еще на задании. Не беспокойся за него, он, случалось, уходил и на дольше, — она показала взглядом на Фаркаса, совершенно спокойной сгрызающего мясо с кости и нисколько не переживающего об отсутствии брата. Она посмотрела на Фьотли, и ее дикие глаза зажглись обещающем пламенем, — Мы посвятим тебя сегодня. Пусть даже без него.       Он был успокоен ее словами. А еще рад. И расстроен. По лестнице, сопровождаемый Скьором, поднялся Кодлак Белая Грива. Все обернулись на него. Он приветственно кивнул головой и вышел во двор. Соратники весело загалдели и, сдернув Синфьотли с насиженного места, потащили всей ватагой во двор, а он счастливо смеялся в ответ, чувствуя, что ему не хватает лишь одного — присутствия Вилкаса.       Двор в темноте ночи ярко освещали горящие красными языками пламени очаги, разгоняя светом синеву. Кодлак стоял, высоко держа в руке факел, Скйор, Фаркас и Эйла встали подле него по обе стороны. Круг Соратников, готовый принять его к себе. Его заботливо подтолкнули в центр, ободрительно хлопнув по спине, и он встал перед Кодлаком, окруженный со всех сторон, высоко вздернув голову и не сдерживая гордой улыбки. Фаркас нетерпеливо пыхтел, Эйла радостно скалилась. Скйор стоял, нисколько не изменившись в лице, и лишь по тепло смотрящим на него глазам Фьотли понял, что тот одобряет его посвящение не меньше остальных. Он вернулся взглядом к Кодлаку, и тот по-отечески улыбнулся, глядя на него, и начал речь: — Братья и Сестры по Кругу. Сегодня мы приветствуем новую душу в нашем братстве. Этот муж был испытан, бросил вызов и показал свою доблесть. Кто поднимет свой голос за него? — Я свидетельствую храбрость этой души, — горячо заверил Фаркас. — Поднимешь ли ты свой щит в его защиту? — Я прикрою ему спину — и целому миру не победить нас! — Обнажишь ли ты меч в его честь? — Мой меч готов вкусить кровь его врагов! — А поднимешь ли ты кубок в его честь? — Я запою победный гимн, когда в праздничном зале будут говорить о его славе! — Тогда Круг решил, — Кодлак обратился прямо к Синфьотли, — В твоем сердце пылают ярость и отвага, объединявшие Соратников с незапамятных времен. Пусть наши сердца забьются в унисон, и горное эхо многократно усилит биение, и устрашатся наши враги! Да будет так! — Да будет так! — во весь голос разом повторили все Соратники и радостно завыли, засвистели.       Эйла бросилась ему на шею, склоняя его голову к себе и целуя в губы, взлохмачивая рыжие, грязные от дорожной пыли волосы. «Не заревнует ли Скьор?», подумал Фьотли, чувствовавший от Эйлы к себе не влюбленную страсть, а сестринское тепло. Тот лишь смотрел понимающе, стоя поодаль, и улыбнулся ему уголком рта. Фаркас схватил его сзади поперек груди и закружил, подняв от земли. Все стремились подойти к нему, потрогать, обнять, наградить братским поцелуем, после чего скрывались за дверьми светящегося изнутри Йоррваскра, шумно продолжая праздник. Кто-то приволок из «Гарцующей кобылы» барда, заиграла музыка. — Что ж, мальчик, теперь ты один из нас. Член Круга. Надеюсь ты не подведешь, — сказал подошедший Кодлак, когда во дворе не осталось никого, кроме них двоих. — Чего теперь от меня ждут? — спросил Фьотли, отмечая, что они с Кодлаком впервые остались наедине. Он теперь член Круга, и его мучал один важный вопрос. — От тебя ждут, что ты будешь истинным Соратником, примером остальным. Будешь жить так, чтобы твои братья и сестры гордились тем, что сражаются рядом с тобой. Слава в битве и доблесть в жизни. Встречай трудности без страха. Сплетни и раболепство оставь трущобным крысам, которые не умеют постоять за себя, — отвечал тот искренне. — Кодлак… это верно, что Соратники — вервольфы? — решил зайти он чуть менее издалека. — Я вижу, что некоторые тайны открылись тебе до назначенного времени, — Кодлак тяжело вздохнул. — Неважно. Да, это так. Но не все Соратники таковы. Кровь зверя течет только в жилах членов Круга. Некоторым это нравится больше, чем другим. — Но не тебе? — Видишь, я старею, — ответил он устало. — Мой разум обращается к небесам. К Совнгарду. Я тревожусь о том, что после смерти Шор не призовет к себе зверя, как призвал бы истинного нордского воина. Души тех, кто жил в образе зверей, ближе повелителю даэдра Хирсину. Многие предпочтут вечность в его Охотничьих угодьях, но я мечтаю о Совнгарде. — Ты хочешь излечиться? — Синфьотли искренне удивился. — Да. Но это непросто. Но тебе не следует вникать в тревоги старого воина. Сегодня мы славим твою храбрость! — он коротко, но крепко обнял Фьотли, и поспешно ушел в Йоррваскр, оставляя того одного под ночным небом, наедине со своими мыслями. Он простоял так некоторое время, размышляя над словами Кодлака о загробной жизни, и тоже вернулся внутрь зала, где его радостно встретили уже пьяные Соратники, усаживая к себе и наливая ему полный кубок вина.

***

      Синфьотли проснулся многим позже обычного, с раскалывающей голову болью в висках. Он встал с кровати, не помня, как и когда уснул. С соседней койки болезненно постанывал Атис, уткнувшись лицом в подушку. Надья Каменная Рука и Рия спали в обнимку на одной койке, даже не сняв сапоги. Кажется, эта ночь не прошла без следа ни для кого. Он тепло вспомнил, как встретили его с задания Соратники, как горячо Фаркас отвечал Кодлаку ритуальными речами, как страстно обнимали и целовали его воители, называя братом. Губы сами собой растянулись в счастливой улыбке. Он радостно поспешил в купальню, желая поскорее смыть с себя похмелье и многодневную грязь. Расслабленно отмокая в бадье, он думал о Вилкасе. Должно быть, он не знает, что его решили посвятить в Круг. Как он отреагирует, когда узнает? Будет рад за Синфьотли? Может, даже горд? Им удалось сблизиться с тех пор, как Вилкас стал тренировать его лучше обращаться с одноручным мечом. Они все так же говорили прямо во время фехтования, и Фьотли учился распределять свое внимание, не позволяя сбивать себя столку беседой и неожиданными вопросами. Вилкас, довольный его успехами, поддавался уже меньше, внезапно применяя новые приемы и выпады, заставляя своего ученика быстро приспосабливаться, не давая привыкнуть к однообразной технике соперника. Каждый раз он подавал ему руку, помогая встать с земли после очередной подсечки. У Синфьотли что-то сладко свернулось внизу живота от воспоминания о том, как Вилкас, стоя позади, грубо раздвинул ему ступней ноги, заставляя встать шире, твердо держась в стойке. В то же время крепко придерживая обжигающе горячей ладонью за талию, не позволяя упасть, стоя чуть ближе, чем требуется, и непременно замечая, как стремительно покрывается от его теплого дыхания мурашками покрасневшая шея. Как медленно он тогда отошел, скользя рукой по спине, словно не желая ее отрывать, и вновь встал перед Синфьотли, продолжая фехтование чуть рассеянно, словно мыслями пребывая где-то еще, хотя взгляд, тяжелый, горячий, был сосредоточен лишь на нем одном. И Фьотли плавился под этим взглядом, мучаясь от того, как крепко у него стоит под поясом доспеха.       Он рвано выдохнул, обхватывая себя руками за колени, расплескивая воду за бортики бадьи. Он невыносимо скучал по Вилкасу, по его грубоватым, но верным замечаниям, по тяжелому, словно видящему его всего насквозь, взгляду светлых глаз, по сильным рукам, покрытым темными волосами, поправляющим ему осанку и выравнивающим его собственные руки, слишком низко держащие меч с щитом. По разговорам и по молчанию после занятий. Раньше Вилкас, натренировавшись, сразу уходил к Кодлаку, а теперь подолгу задерживался, присаживаясь рядом на чуть нагретые солнцем ступени. И вот его не было, долго, почти три недели, за которые Синфьотли успел столкнуться со своим таившимся в глубине души страхом покойников, и стать членом Круга, таким же, как Вилкас. Решение назрело само — нужно отвлечься, взять задание, и наверняка, когда он вернется, Вилкас будет уже в Йоррваскре, ждать его, чтобы поздравить, и тогда Фьотли обо всем ему расскажет. О Посвящении, встрече с «Серебряной рукой», и о Стене Силы, что заговорила с ним в глубине тысячелетнего склепа.       Наконец, гладко выбритый, в чистой рубахе и с влажными, собранными в шнурок волосами, он поднялся в зал. По яркому солнечному свету, пробивавшемуся внутрь сквозь мутные стекла узких окон, он понял, что уже обед. Заметив сидящего на лавке Скйора, он поспешил к нему, игнорируя голодное бормотанье желудка. — Скйор, — он приветственно кивнул ему. — Дай мне задание. — Что, так сразу? — Скйор удивленно поднял бровь, и продолжил, зачем-то понижая голос, ведь в зале больше не было никого, кроме них, да подметающей полы Тильмы — Да-а, я приготовил для тебя нечто особенно. Но это не для всех ушей. Приходи сегодня вечером в Нижнюю кузницу. Там и поговорим. — Нижняя кузница? Где это? — настала очередь Синфьотли удивляться. — Я забыл, что ты не знаешь. Это под Небесной кузницей, где работает Йорлунд. Дверь туда скрыта, но я покажу тебе дорогу. — Я приду, — ответил Фьотли, чувствуя, как от волнительного предчувствия пересыхает горло.

***

      Весь день он нервно ждал наступления темноты, мучаясь то от тянущегося медленно, словно мед, времени, то от того, что мысленно не мог не возвращаться к Вилкасу, беспокоясь о его долгом отсутствии. Наконец, стемнело, и он незаметно выскользнул из Йоррваскра, скрываясь в долгожданной темноте ночи. Стоя у подножия лестницы, ведущей к Небесной кузнице, он сгорал в нетерпении, ожидая Скйора, готовый чуть ли не грызть локти. Наконец, послышались тихие шаги, и из тени к нему вышел Скйор. — Твой дух готов? , — спросил он, останавливаясь рядом. Синфьотли торопливо кивнул, и он продолжил, — Вот что тебе следует знать. Йоррваскр — старейшее строение в Вайтране. А Небесная кузница еще старше. В Нижней кузнице владычествует древняя магия, что старше и эльфов, и людей. Мы привели тебя сюда, чтобы сделать сильнее, свежая кровь. А теперь вперед.       Он подошел к скале, что являлась основой, на которой раскинулась Небесная кузница, и нажал на какую-то кнопку или рычаг, просунув руку между камней. Синфьотли постарался это запомнить, ибо механизм был спрятан так, чтобы на него невозможно было наткнуться по случайности. Каменная дверь, полностью сливавшаяся с горной породой, с глухим скрежетом вдавилась внутрь и медленно отъехала в сторону, пропуская их, вынуждая пригнуться под низким карнизом, и так же медленно задвинулась обратно за их спинами. Синфьотли осмотрелся. Комната была выбита прямо в скале, широкая, с низким потолком и необтесанными стенами, с выступающими, как в шахте, глыбами, и слабо освещалась лунным светом, просачивающимся через небольшую выбоину в камнях. Посреди нее стоял алтарь в виде огромной каменной чаши, возле которого нервно переминался на длинных ногах худой, гибкий оборотень с витиеватыми, тонкими руками, покрытый огненно-рыжей, взъерошенной шерстью, и сверкал на вошедших дикими зелеными глазами. — Надеюсь, ты узнаешь Эйлу, даже в таком обличье, — сказал Скйор, ведя его за собой к алтарю, — Фаркас рассказал, что ты уже знаешь о нас. Нет смысла тянуть больше время. Она согласилась усыновить тебя. Мы делаем это тайно, потому что Кодлак слишком занят борьбой с нашим великим даром.       Эйла громко, возмущенно фыркнула, поежившись на его слова. — Он думает, что мы прокляты. Но это не проклятие, это благословение. Как может быть проклятием то, что придает такую доблесть? — его голос звучал обличительно твердо, настолько, что Синфьотли засомневался в правильности его слов, и в своей решимости, что привела его к Нижней кузнице этой ночью. — Чтобы достичь вершин Братства, тебе придется разделить с нами кровь волка. Твой дух готов соединиться с миром зверей? — Что, если я не хочу становиться вервольфом? — спросил Синфьтоли с замирающим дыханием. Его восхищала необузданная сила, таящаяся в даре Хирсина. Мысли о дикой, животной охоте, без лука и стрел, о погоне за жертвой на четырех лапах и кипящей крови на клыках, будоражили его с ног до головы. «Благословение», сказал Фаркас. «Благословение», сказал Скйор. Никаких сомнений, что с детства преданная Хирсину Эйла тоже сказала бы, что это благословение, стой она сейчас перед ним в людском обличии. И лишь один Кодлак называл это проклятием. Болезнью, которую он стремится излечить, прежде чем принять смерть. В голове всплыли слова и образы: вот отец рассказывает ему о доблестном, славном Совнгарде, чертоге самого Шора, где доказавшие в битвах свою смелость норды не зная скуки, бед и болезней, вечность пьют мед, целуют возлюбленных, веселятся и задорно сражаются, счастливые и бессмертные. А вот Эйла, такая маленькая, худая, вдохновленно ведает ему, резко сдергивая с медведя шкуру окровавленными руками, об Охотничьих угодьях Хирсина, населенных огромными стадами быков, мамонтов, троллей и многих других больших и малых зверей, загоняемых днем и ночью в Великой Охоте, возглавляемой самим Принцем, любовно допускающим к Игре на своей стороне ликантропов и верных последователей, позволяя бесконечно упиваться диким азартом этого первобытного спорта. И каждый раз, как в первый, ощущать то наслаждение, от которого вскипает кровь, когда после долгой погони и слежки падает к ногам, подсеченная стрелой, дико бьющаяся, еще живая, но обреченная на гибель жертва, так и не сумевшая скрыться, как бы ни путала свои следы. — Выбор за тобой. Мы не станем тебя заставлять. Но чтобы по-настоящему войти в Круг, твоя кровь должна быть такой же, как наша, — Скйор вынул из ножен кинжал, и Эйла протянула ему свою ладонь, украшенную сильными когтями. Он вытянул ее над алтарем, надрезая глубоко и резко. В каменную чашу потекла кровь, черная в свете луны, струясь между пальцев, и Синфьотли завороженно смотрел за этим таинством, неожиданно ощущая волнующую, нестерпимую жажду. И когда крови набралось достаточно, чтобы хватило на кувшин из-под вина, Эйла одернула руку, скуля, зализывая рану, и в немом ожидании уставившись на Фьтоли своими зелеными глазами, чье выражение не под силам было изменить даже превращению. Скйор тоже смотрел, замерев, словно выбитая в граните статуя.       Он колебался, зная, что предстоящий выбор станет для него неотвратимым не только в жизни, но и в смерти, тщетно пытаясь взвесить все за и против. Мысли в голове спутались, сбились в одно пульсирующее, отдающее в виски нечто. Эйла с Угодьями, отец и Кодлак с Совнгардом — все закружилось, завертелось, перемешалось в голове, стирая границы между ложным и правильным, так, что не отличить, где благо, а где блажь, где благословение богов, а где проклятие даэдра. Попал ли в чертог Шора бежавший с поля боя отец? И точно ли останется охотницей Эйла, отправившись в Угодья? Не превратится ли сама в строптивую жертву? Столько вопросов о прошлом и грядущем, и ни единого ответа, а настоящее манило пьянящей, дикой силой, азартом узнать, попробовать, почувствовать. И когда агонизирующий, ослабший пред роковым выбором разум не в силах был больше помочь, окончательно подтолкнуло его к каменной, наполненной вязкой кровью чаше страстно влюбленное молодое сердце.       Синфьотли зачерпнул кровь обеими ладонями и поднес к губам, выпивая ее в один глоток. Она стекла вниз по глотке, горько обжигая язык и гортань, он закашлялся, чувствуя, как горит желудок, но тут же, под напряженными взглядами Скйора и Эйлы, зачерпнул еще, и еще, и еще. Он пил, давясь, задерживая с каждой порцией дыхание, пока крови в алтаре не осталось меньше, чем на кубок, и он больше не силах был погрузить в нее ладони. Он выпрямился, гордо вскинув голову и расправив плечи, подставляя бледное лицо с залитым кровью подбородком, с которого, стекая вдоль шрамов и скапливаясь на конце, срывались вниз алые капли, под прямой луч луны, пробившийся, подобно стреле, сквозь выбоину в каменной кладке. Он стоял, ожидая метаморфозы, пока сердце в груди вдруг не пропустило удар, а после забилось, будто птица в клетке, и Фьотли показалось, что оно вот-вот выскочит, проломив ребра. Он упал на колени, одной рукой держась за грудь, а другой за край чаши, чувствуя, как в голову ударяет кровь, а нос наполняет ослепляющим запахом железа. Все тело свело, будто в судороге, и словно напряглись в нем каждая мышца, сухожилие и вена. Он весь затрясся, не помня себя от боли, уверенный в том, что умирает, чувствуя, будто изнутри прорывается наружу нечто, раздирая собой его тело на части, словно ненужную, тесную одежду, и вдруг боль отступила, и удовольствие, принесенное ему внезапно наступившим облегчением, показалось ему сильнейшим, что он когда-либо испытывал в жизни. Одурманенный этим чувством он попытался встать, и пошатнулся, точно пьяный, чувствуя, как сместился куда-то вперед центр тяжести, и что не нужно стараться выпрямиться, разогнуть до конца ноги. Он побрел куда-то вон, спотыкаясь, словно младенец, и почувствовал, как крепкое плечо дает ему на себя опереться, помогает держаться на ногах, в бок уперся чей-то мокрый, втягивающий его запах нос, задавая направление. Он все никак не мог сфокусировать взгляд, ориентируясь лишь по запаху и раздувающему шерсть ветру, что вот его вывели куда-то на воздух, а теперь тянут, поднимают вверх по ступеням. Плечо исчезло, и он упал на передние лапы, разлепляя, словно новорожденный, глаза, и видя, как мир наконец-то приобретает очертания. Рядом кто-то завыл, будя сокрытые в мощном теле инстинкты, и он бросился вперед, ощущая, как крепнет каждый шаг, как обретают отточенность, уверенность движения, и как мир перед глазами окончательно принимает знакомую, и вместе с тем новую форму. Мир, который он знал, но ощущал теперь по-новому, который заработал по другим, доселе скрытым правилам, и в котором он чувствовал себе место, но не был в силах вспомнить собственное имя. Он спустился по каменной стене, цепляясь за нее когтями, и бросился по степи, расковываясь, разгоняясь, а рядом бежал кто-то еще, кто-то такой же, родственный, одной с ним крови, и высоко завывал. И он отвечал на этот вой протяжно, чувствуя, как много воздуха теперь помещается в легких, и все бежал, бежал вперед, подгоняемый, словно ветром, вседозволяющим чувством пьяной, окрыляющей свободы, земля приветливо и мягко встречала каждый прыжок его упругого тела, а темнота расступалась перед его горящими, слово угли, глазами. Он бежал, и не заметил, как впал в темное, обволакивающее беспамятство, укутывающее безмятежностью.

***

      Синфьотли вновь видел уже знакомый сон. В нем он, одетый в одну лишь волчью шкуру, выслеживал с луком птицу среди золотого, пахучего вереска. Он оглянулся, и увидел Скйора и Эйлу, которых он узнал лишь по удаляющимся спинам. Он поглядел в сторону и увидел вдали Кодлака, отчаянно прижимавшего к груди руки, с надеждой смотрящего Фьотли прямо в глаза. Он отнял от себя руки, и показал алые от крови ладони, открыл рот, стремясь что-то сказать, и тут же исчез, растворяясь в голубом свете. И вот Синфьотли уже было решил, что остался один, как вдруг кто-то обнял его со спины, крепко прижимая к широкой груди, в шею впились зубы, и низкий, хриплый голос, голос Вилкаса, умоляюще зашептал ему на ухо, марая мочку кровью: «Прошу, спаси, вылечи, я знаю, ты это можешь, исцели». Синфьотли начал разворачиваться, желая посмотреть в смуглое лицо, утешительно провести по нему ладонью. Но не успел, резко, как от удара, просыпаясь.       Он приподнялся на локтях, и обнаружил себя лежащим в ночи на голой земле у небольшого костра. Рядом, согнувшись, сидела Эйла, неотрывно глядя в огонь. Услышав, как тихо хрустнула ветка под его рукой, она резко повернулась и облегченно выдохнула: — Ты проснулся. Я уже начала думать, что ты никогда не вернешься, — она придвинула к нему тюк с пайком и передала наполненный прохладной водой бурдюк. — Да, трансформация далась тебе нелегко. Но ты все еще на этом свете, так что поздравляю. — Что со мной случилось? — он жадно приложился к горлышку бурдюка, мучимый жаждой. — Ты родился заново, брат, — она улыбнулась так, словно речь шла о новорожденном малыше с пухлыми румяными щеками, а не о неконтролируемом превращении в опасного зверя. — Я почти завидую тебе. Первый раз всегда самый… сильный. С тобой было даже больше хлопот, чем с Фаркасом, когда он впервые обернулся. — Значит, теперь я вервольф, — скорее констатировал, чем спросил Фьотли. — В твоих жилах теперь течет кровь волка. Однако, тебе нужно будет набраться сил, прежде чем ты сможешь снова воззвать к ней. Я рада, что поделилась с тобой этим даром. Это… затягивает. Ты становишься сильнее, быстрее. Можешь питаться кровью врагов, если хочешь, конечно. Чем больше мы кормимся, тем больше сил дает нам Хирсин. Только выбирай для этого место с умом, — она презрительно фыркнула, — Некоторые трусы в этих землях не могут вынести столь славного зрелища.        Они сидели какое-то время молча, пока Синфьотли утолял голод, вспоминая, как был зверем. Он представил, как в волчьем обличье вгрызается в человеческое горло, собираясь сожрать, и его передернуло, ком встал поперек горла. — От этого и правда нет лекарства? — Лекарства? — озадаченно переспросила Эйла. — Ты говоришь прямо как старик. Я… я не должна была так говорить. Я люблю Кодлака. Уважаю его, следую за ним. Но тут он ошибается. Это не проклятие. Мы стали величайшими охотниками на свете. Если он так мечтает о медовых реках Совнгарда, пусть туда и отправляется. А я предпочитаю охоту здесь.       Она поднялась на ноги и бросила Синфьотли его лук с колчаном. Он ловко поймал их. — Мы решили устроить праздник в твою честь. Неподалеку, у Висельной скалы, стоят лагерем охотники на вервольфов. «Серебряная рука». Тебе уже приходилось с ними встречаться, — она подбоченилась, губи скривились в презрительном изломе. — Из них всегда получается такая легкая добыча. Мы их перебьем. Всех до последнего. Идем. Скьор уже ушел на разведку.       Синфьотли встал, поудобнее перевешивая колчан. Эйла в довесок передала ему ножны, в которых покоился меч из особой небесной стали, получавшейся лишь в Небесной кузнице. Они быстро затушили снегом костер, и стали подниматься вверх по холму, азартно переглядываясь.       Висельная скала встретила их полуразваленными каменными стенами и головами вервольфов, насаженными на пики с заледеневшими кровавыми потеками. Стороживших вход в крепость воинов, гревших продрогшие руки у костра, они быстро убили меткими выстрелами из луков, и беспрепятственно вошли внутрь. — Посмотрите-ка. Должно быть эти трусы заперлись после того, как сюда ворвался Скйор. Страхом так и несет, — сказала Эйла, подходя к проходу, запертому изнутри стальной решеткой.       В маленьком зале, из которого вела вниз, в подземные недра укрепления, лестница, было чуть теплее, чем снаружи. Горевший в камине огонь едва поддерживал освещение. Резкие тени очерчивали своей угольной темнотой те же пики с насаженными на них головами, что они видели на подходе у стены. Эйла вытащила меч и, просунув длинную, гибкую руку сквозь решетку, поддела висевшее на цепи кольцо, и стальные прутья заслона, подчинившись запущенном механизму, один за другим отъехали. Глуша шаг, они медленно спустились по лестнице.       Нижний зал оказался больше и был теплее натоплен. Трое воинов «Руки», лениво рассевшихся у очага на стульях, умерли от стрел прежде, чем поняли, что их берут штурмом. Осматривая комнату, Синфьотли подошел к приоткрытой двери, и, вздрогнув, отшатнулся, когда, открыв ее целиком, увидел, что в узкой каморке подвешен на крюк за длинную когтистую лапу угольно-черный вервольф. Он был мертв, и его тело безвольно покачивалось на цепях, шаркая коленями по полу, из разинутой пасти вывалился сбоку длинный лоскут бледного языка. Незакрытые глаза смотрели в разные стороны, наполовину закатившись под веки. — Там мертвец, не так ли? Я так и думала, — Синфьотли вновь вздрогнул от голоса внезапно вставшей за его спиной Эйлой, тихо втянувшей воздух через нос, — Судя по запаху — не наш. Некоторые не могут отделить себя от зверя. Дичают. Кто знает, кем был этот бедняга? — она потянула его за собой за локоть. — Идем. Нам нельзя останавливаться.       Синфьотли не сдвинулся с места, глядя на труп, после чего подошел, обеими руками закрывая глаза на огромной волчьей голове.       Они пошли дальше по коридору, поднялись по широкой лестнице, быстро схлестнулись с воинами, охранявшими тюремные казематы, и Синфьотли, своевременно уклоняясь от медлительных выпадов молота, мысленно благодарил Вилкаса, ловко перенося вес с ноги на ногу. Разобравшись с охранниками, они прошли вдоль решеток. За некоторыми лежали уже мертвые оборотни. За последней скулил, жалобно свернувшись на окровавленных камнях, живой, из пепельно-серой спины которого торчали во все стороны стрелы, явно всаженные в мышцы садистским замахом ухватившейся за древко руки. Синфьетли, не найдя ключ, сел на корточки перед замком, и взломал его, немного повозившись. Он подошел к раненому вервольфу, протягивая в дружеском жесте руку, но быстро отнял ее, когда тот, ничего не соображая от боли, клацнул исходящими пеной зубами в опасной близости от пальцев. Он вскинул на свет голову, ударившись о стену виском, и взгляду открылись чернеющие пустотой глубокие глазницы. — Он потерял слишком много крови, — сказала Эйла, быстро натягивая и отпуская тетиву над его головой.       Когда стрела с глухим стуком глубоко вошла вервольфу между глаз, он дернулся в последний раз, и тихо, расслаблено выдохнул, опуская морду на лапы. Синфьотли опустился на корточки, вновь закрывая зверю его выколотые глаза, марая кровавыми слезами кончики пальцев.       Они вновь стали спускаться в подвалы, убивая всех, кто вставал у них на дороге. Эйла то сыпала проклятьями, то задорно смеялась, и, казалось, искренне наслаждалась охотой. Но чем дальше они пробирались, тем сильнее Синфьотли замечал, как в напряжении сведены ее плечи, и как нервно мечется по углам взгляд. Что-то все больше не давало ей покоя, стирая азарт и радость от подстреленной добычи. Что-то, о чем Фьотли сразу догадался. — Проклятье! Где же Скьор? — не выдержав, выплюнула она сквозь сжатые зубы, из последних сил сохраняя самообладание. — Эйла… — начал было Фьотли, собираясь сказать что-то успокаивающее. Вроде того, что Скйор наверняка в другом крыле, или ждет впереди, хотя сам он заразился от подруги паникой еще в тот момент, когда впервые увидел ее еле заметное немое беспокойство. — Нет. Все в порядке. Мы его найдем, — твердо прервала она его, и пошла впереди, не оглядываясь. Синфьотли молча следовал за ней, смотря, как напряжены мышцы под кожей ее обнаженной спины.       Наконец они вышли к большому, круглому залу с горящим в центре очагом, заставленному дубильными станками и все теми же пиками с насаженными на них головами. Больше дюжины воинов «Серебряной руки» занимались, кто чем. Сидели, пили, беседовали между собой, дубили кожу. Синфьотли почувствовал, как к горлу из желудка подступает ком, когда он разглядел сваленные в темноте у колонны тела вервольфов, чьи оголенные мышцы едва выхватывал тусклый свет. Совсем иначе стали смотреться шкуры, сваленные у станков. — Крев Шкуродер, — зло прошептала ему на ухо Эйла, крепко уцепив за локоть и указывая на крупного мужчину в дорогом пластинчатом доспехе. — Он тут главный. И мы убьем его. Убьем, воззвав к крови зверя.       Она посмотрела ему в глаза, пристально, ожидающе. Синфьотли хотел спросить, как ему теперь превратиться, но вдруг понял кое-что сам, и отвернулся. Закрыл глаза, вспомнил висящего на крюке оборотня в каморке, и ослепленного, которого они добили в темнице. Смерть навсегда оставила их в зверином обличье. Он втянул воздух через нос, глубоко, и вдруг почувствовал запахи, которые раньше не сумел бы уловить. Вслушался в тихое дыхание и звуки крови, разгоняемой сердцем по венами. Где-то внутри забурлило в артериях, заворочалось что-то, лениво просыпаясь. Он представил комнату, узкую, круглую, черную от мрака, и посреди рычаг, выхваченный на свет тонким лучом луны из бойницы под самым потолком. Он потянул за него, ухватившись обеими руками, и почувствовал, как его, почти как тогда, в первый раз, согнуло напополам, сердце пропустило удар, и как больно и сладостно свело стремительно меняющееся, превращающееся тело, и тут же боль отступила, оставляя после себя тянущее чувство наслаждения, отдающее в каждой мышце. Он утробно зарычал, и рядом ему ответила протяжным воем Эйла, гибкая, рыжая, бросившаяся вперед него в упругом прыжке, раздирая когтями первого, кто попался под лапы. Он кинулся следом, рыча и брызжа густой слюной, чувствуя, как звеня дрожит серебро, встречаясь с его прочными когтями, и как под ними легко поддается плоть на шее и груди.       Его второе превращение было иным. Легким, быстрым, осознанным. Он сразу обрел равновесие и контроль над движениями, ни на секунду не потерял обострившееся зрение, и, самое главное, он был собой. В каждый отдельный момент он был не потерявшемся в инстинктах зверем, он был Синфьотли. Синфьотли, который точно помнил, кто он, где он, и зачем он бросается на Крев Шкуродера, чья пластинчатая броня надежно уберегла его грудь от удара когтистой лапы, но не от клыков Эйлы, впившихся со спины в подставленную шею.       Они стояли над телами, из которых толчками выталкивали кровь страшные, перекрещивающиеся рваные раны. Некоторые лежали бездыханно, а некоторые, не в состоянии даже стонать, бились в предсмертных конвульсиях. То тут, то там валялись оторванные руки, куски кистей с полусогнутыми бледными пальцами. Эйла стояла на том же месте, обхватив Крев поперек тела длинными руками с забрызганной кровью рыжей шерстью. Уткнувшись ему носом под подбородок, она выдирала зубами куски плоти из его шеи, тут же жадно проглатывая их с чавкающими звуками, и ловила из бьющей фонтаном артерии кровь на длинный язык. Синфьотли видел, как она ела, просовывая морду под ворот брони, словно выковыривала мясо из-под крабьего панциря, и, не в силах больше смотреть, отвернулся. И тут же наткнулся на свое искаженное отражение в лежащем на ступенях лезвии секиры. Он с приятным интересом рассматривал свой густой бронзовый мех, вытянутую, худую морду, с которой ошалело сверкали голубые глаза. Свою заляпанную человеческой кровью пасть. Вдруг отчетливо проступил привкус железа на языке. Резко навалилось давящее, смешанное чувство неприятия и вины от осознания яркого, ненасытного удовольствия. Он ощутил отвращение и подступающую тошноту. Мысленно он вновь представил рычаг и потянул его в обратную сторону. Тело быстро вернулось в человеческий облик с блеклыми, почти неуловимыми ощущениями, которые едва обращали на себя внимание после тех, что он испытал от превращения в зверя. Не в силах стоять, Синфьотли истощенно опустился на ступень, и принялся вытирать рот рукавом, стараясь не дышать. Он не заметил, как сытое чавканье неподалеку прекратилось, и тело в пластинчатом доспехе с лязгом грохнулось на каменный пол. Эйла, вернувшись в людской вид, поднялась на террасу мимо него по ступеням и, пройдя дальше, вдруг коротко вскрикнула, замирая. Синфьотли подошел к ней, и, увидев то же, что и она, пораженно остановился рядом, безвольно опуская руки. Эйла стремительно упала на пол, разбивая о камни голые колени, и надломившимся голосом, полным злобы и горечи, проговорила: — Подонки… как они смогли убить Скйора?       Скйор лежал спиной на полу, под каменным столом, на котором, свесив конечности, едва помещался черный вервольф. Над столом висели, прибитые к стене, трофейно торчащие из досок чучела ликантропьих голов. Скйор был весь израненный, с перерезанным горлом и кинжалом, воткнутым в единственный зрячий глаз. Даже после смерти он не утратил армейской выправки. Его руки ровно лежали вдоль бездыханного туловища, прямо смотрящее лицо сохраняло спокойное, строгое выражение, будто перед смертью совсем не причинило боли глубоко вошедшее в глазницу лезвие. И лишь до сих пор сжатые в кулаках ладони выдавали то, как он держался, умирая, не позволяя боли исказить лицо в безобразной гримасе, дабы достойно отжить свои последние в этом мире минуты.       Эйла выдернула из глазницы кинжал резким движением и быстро прикрыла израненное веко ладонью. Она бережно взяла скулы Скьора в свои подрагивающие руки, и прижалась своим лбом к его лбу, разглаживая его морщины своими тонкими длинными пальцами. На мгновение их скрыли от взгляда присевшего рядом, плотно поджавшего губы Синфьотли ее опустившиеся занавесом рыжие волосы, но она тут же села, выпрямляясь. Свои руки она положила Скйору на плечи, цепляясь ногтями за стальную волчью морду на нагруднике. — Он был очень, очень силен, но их было слишком много. Нельзя ему было идти без брата по оружию, — причитала она тихим, ровным голосом. Она смотрела на Сйкора покрасневшими, стеклянными глазами, но так и не проронила ни единой слезы. Она поднялась, твердой походкой спустилась к телу Крев Шкуродера, и голыми руками, уперевшись сапогом в плечо, с усилием оторвала его голову, висевшую на жалких лоскутах мышц и кожи на теле — все, что осталось от шеи. Держа его за волосы прямо надо лбом, она вернулась назад и с размаху насадила на кол под хруст черепа, прямо над волчьей головой незнакомого вервольфа, на морду которого тут же закапала сверху кровь. — Уходи отсюда. Я хочу убедиться, что мы расправились со всеми, и проверить, нет ли каких улик на трупах, — сказала она, не глядя на Фьотли.       Он отчаянно хотел остаться, но понимал, что подруге необходимо попрощаться со Скйором одной. Ему было тяжко оставлять ее, и еще сильнее ему не хотелось оставаться одному самому. Он не был готов к смерти Скйора, которого он так сильно уважал за строгость, собранность, педантичность, незаурядные воинские навыки. Он мог казаться равнодушным, но он любил Соратников, как родных сестер и братьев. Хоть он и не был щедр на теплые слова, но всегда заботился о благосостоянии Йоррваскра, был уважаемым членом Круга, близким другом Кодлака, прославленным героем и иногда, когда был особенно расположен, за кружкой эля рассказывал легенды о великом Исграморе.       Чувствуя, как внутри предвестием бури сворачивается узел, он сжал Эйлу за руку, глядя ей в ее застывшие глаза, стремясь хоть ненадолго разделить с ней боль и утрату. Отойдя, он снял с двери засов и стал коротким путем подниматься к выходу. — Нас ждет дело. Головорезы «Серебряной руки» будут дрожать от одного нашего вида, — кинула она ему в спину грозным, срывающимся от ярости голосом.

***

      Синфьотли вернулся в Вайтран многим позже наступления темноты. Он намеренно оттягивал этот момент, блуждал в степях и околачивался возле медоварни. Хотел зайти и выпить меду, но не сумел себя заставить. Пытался подстрелить оленя, но позорно мазал. Не находя себе места, он надеялся, что Эйла нагонит его, и ему, потерянному, совсем раздавленному под весом навалившихся событий, не придется переступать порог Йоррваскра в одиночку. Он ничего не желал так сильно, как вновь войти в пиршественный зал, согреться у очага, закусывая окороком со стола, и лечь спать, проваливаясь в спасительную пустоту, укрывшись шкурами в своей постели. Но сильнее был страх, что по прибытии ему зададут вопросы, на которые он не знал, как отвечать.       Синфьотли поднимался вверх к Йоррваскру, и внезапно осознал, оказавшись в черте города, что после становления вервольфом изменилось его восприятие. За пару метров от проходящих мимо стражников он вдруг понимал, что чует их запахи, индивидуальные у каждого, и слышит мерный стук их сердец. Он ощутил тихое, скребущее желание проследить, подкрасться, испугать и насладиться сбившимся от страха дыханием. Он замотал головой, отгоняя навязчивые мысли, и наконец вошел в Йоррваскр.       На резных лавках сидели Фаркас и Вилкас. Увидев Вилкаса, Синфьотли на секунду забыл о гнетущих его вестях, что он нес домой, и сердце радостно забилось в груди, перехватило дыхание. Услышав его шаги, близнецы подскочили со скамьи и бросились к нему.  — Слава богам! Ты вернулся. Эйла и Скйор с тобой? Вот зараза, ну и потрепали же вы нам нервишки, — заголосил Фаркас, но Фьотли на него не смотрел. Он смотрел на Вилкаса, ощущая, как его пальцы обжигают ему кожу чуть выше локтя, и как это легкое, ненавязчивое касание передает ему импульс от бешено зашедшегося пульса. — Где ты был? Где Скйор и Эйла? — спросил Вилкас, смотря на него тяжелым взглядом, и едва заметно повел носом. Он окинул его недоверчивым взглядом с ног до головы, — Что все это значит? — Скйор мертв, — проговорил Фьотли, не пряча глаз. Вилкас и Фаркас пораженно отступили, молча глядя на него, — Его убили головорезы из «Серебряной руки». В Висельной скале. Эйла осталась там, чтобы попрощаться с ним. — Как? Что вы делали в Висельной скале? — Вилкас смотрел на него, окаменев, забывая моргать. — Эйла сказала, что мы так… отпразднуем, — к горлу подступил ком, голос угасал с каждым словом. — Отпразднуем? Что вы праздновали? — Вилкас… — Шоровы кости! Что вы праздновали, пропав из Йоррваскра втроем, никого не предупредив?! — он был весь словно натянутая тетива, и вот-вот готов был сорваться, больно ударив по коже, словно плетью. — Мое Посвящение. Я теперь вервольф, — закончил Фьотли, и, не выдержав, зажмурился.        Вилкас взорвался, словно подожженный кувшин с маслом. В порыве ярости он с разорвавшим тишину зала грохотом опрокинул стол, попадали, разбиваясь об пол, склянки, одна из которых угодила прямо в очаг, и огонь тут же отозвался высоко полыхнувшим пламенем на горючее пойло. Он метался, словно вихрь, гремел, пиная и раскидывая стулья, и, быстро оказавшись возле Синфьотли, вздернул того за грудки, тут же замирая, когда его бледное, напуганное лицо оказалось совсем рядом с его собственным. Синфьотли смотрел, страшась, но не отводя взгляд, покорный, словно вновь готов был услышать свой смертный приговор. Вилкас отпустил его прежде, чем его успел оттащить опомнившийся Фаркас, и, неистово опрокидывая все, что попадалось под руку, сбежал по лестнице в казармы.        Фаркас стоял, неожиданно тихий, пустым взглядом смотря на бардак. — Так значит, они это все-таки сделали, — он поставил на ножки один стул. — Несмотря на то, что старик был против, — поставил напротив второй. — Сядь. Сядь и расскажи мне обо всем.       Они просидели так почти час. Фьотли, нервничая и сбиваясь, рассказывал в мельчайших подробностях о своем первом превращении, о том, как очнулся рядом с Эйлой в лесу, о Висельной скале и головах на пиках, мертвых зверях в позорных клетках. О втором превращении, о Крев Шкуродере и Скйоре, погибшем возможно даже раньше, чем они вошли в крепость. Фаркас слушал, не перебивая, и лишь шумно сопел, глядя сквозь него. По лестнице поднялся Вилкас, и Синфьотли замолчал, винясь и уходя от его взгляда. — Кодлак хочет знать, что произошло, — сказал Вилкас ледяным голосом, и Синфьотли весь сжался. — Я передам все Кодлаку, — сказал Фаркас, поднимаясь со стула. Он остановился возле брата — Кажется, вам двоим нужно поговорить сейчас, чтобы потом ты не вцепился парню в глотку. Я хоть и не такой мозговитый как ты, брат, но даже мне хватило ума во всем разобраться.       Фьотли тоже встал со стула, но не решился подойти. Минуту они стояли, смотря мимо друг друга, и Вилкас наконец прервал невыносимо долгое молчание: — Пошли, — жестко бросил он, выходя во двор, и Синфьотли поплелся следом.       Они сели на ступени террасы и продолжили хранить напряженную тишину, смотря на звезды в небе. Фьотли почувствовал, как защипало глаза. Он так хотел увидеть Вилкаса, так скучал. Думал, тот будет доволен, узнав, что он стал таким же членом Круга, как и он. Стал оборотнем. Еще недавно он сам был так рад тому, что нашел обломок Вутрад, выбрался живым из Древнего Каирна, был посвящен и стал вервольфом. Все это было меньше недели назад. А теперь от радости не осталось ни следа. Лишь горечь утраты и жгучая боль от злости, которую обрушил на него человек, чьего возвращения он так трепетно ждал. — Где ты был так долго? — не выдержав, задал он давно терзавший его вопрос. — В Винтерхолде, — сухо ответил Вилкас. Они вновь замолчали, сидя так какое-то время. — Будь я здесь, я бы не дал сделать тебя членом Круга. — Но почему? По-твоему, из меня выходит недостаточно доблестный воин? Только потому, что я не так хорош с мечом, как ты? — Синфьотли это сильно задело. — Я думал, ты признаешь меня. — Я признаю, — Вилкас, наконец, повернулся к нему и горячо заговорил. — Дело не в доблести и не в мече. Никто не заслужил чести стать новым членом Круга больше тебя, хоть ты и пришел к нам едва ли не вчера. Но принимать проклятье вервольфа ты был не должен. Я не удивлен, что Эйла и Скйор заставили тебя это сделать. Но старик! Как Кодлак мог это допустить?! Он должен был знать, что они захотят провести ритуал, должен был уберечь тебя от этого. Я понял, что они тебя обратили, как только почуял, как от тебя разит. Но надеялся, что ошибся. — Так ты разозлился из-за этого? Ты не винишь меня в смерти Скйора? — Нет. Хотя вначале я был в ярости и из-за этого тоже. Кодлак меня отрезвил. Я скорблю о Скйоре, но твоей вины в его смерти быть не может. Он, как и Эйла, считает… считал ликантропию даром. Не знаю, как это с ним случилось, но он пришел к нам уже со звериной кровью в жилах. Но это не дар, а проклятие, навлекшее гибель на славного воина. — Ты тоже считаешь, что звериная кровь — проклятие? — Да. Проклятие, наложенное в древности. Я понял, что Кодлак прав, когда заметил, что стал полагаться на когти больше, чем на меч, утратил сноровку. Настоящий воин должен принимать бой в истинном обличье, полагаясь на собственные силу и храбрость. Нет чести в том, чтобы побеждать врага, оборачиваясь в тело, против которого у него нет шансов. Слава достигается лишь в победе над равным или более сильным противником. Я не могу считать себя настоящим нордом, пока в глазах богов я наполовину зверь. — Теперь я понимаю, — проговорил Фьотли. Во время обряда его мысли были посвящены лишь тому, что будет ждать его после смерти. Он и не подумал о том, чтобы взглянуть под таким углом на то, чем теперь обернется его настоящее. — А Фаркас? — Фаркас на нашей со стариком стороне, но ему не особо есть до этого дело. — Вилкас тяжело вздохнул, — Он мало печется о морали, да и дается ему выбранный путь куда легче, чем мне. — О каком пути ты говоришь? — Мы отказались от превращений. И Кодлак тоже. Фаркас не страдает, ему все нипочем, а я… иногда едва удерживаю себя. Большую часть времени я слышу, как кровь зовет меня, пытается побудить превратиться, не отпускают мысли о погоне, о свежей плоти и крови. Несколько раз я уходил в лес, потому что боялся, что сорвусь прямо в городе. — Как давно ты уже не превращался? — Синфьотли смотрел на него пораженно. Только теперь он сумел различить усталость в суровом взгляде прозрачных глаз. Он остро ощутил нужду обнять, прижать чужую голову к груди, положить на колени, гладя по темным волосам, распутывая пряди. И, словно почувствовав это, Вилкас едва заметно придвинулся ближе, так, что они едва соприкасались плечами. Расстояние, разделявшее их, было не шире лезвия ножа, и Синфьотли, поддавшись на это движение, вслушивался в ощущение от того, как жар, исходящий от чужой кожи, отдает теплой негой во всем теле. Небо над их головами уже почти рассвело. — Мое последнее превращение было за месяц до того, как ты пришел в Йоррваскр, — Вилкас едва заметно склонил к плечу Синфьотли голову. — Вилкас. Эйла и Скйор меня не принуждали. Я сам так захотел. Я думал, что если приму эту силу, и стану таким, как ты, то впечатлю тебя, — признался он шепотом, склоняя голову навстречу. — Я знаю, — его ухо тронуло чужое дыхание.       Дверь за их спинами скрипнула, и они синхронно обернулись. В проходе стояла Эйла, вся в высохшей крови, осыпающейся с нее корками. Она словно стала еще худее за прошедший день и смотрелась тенью самой себя. Зеленая краска казалась черной на ее побледневшем, осунувшемся лице. Красные глаза с залегшими под ними синими кругами смотрели цепко, все так же дико, но не было в них привычной задорной, ищущей искры. Она глядела вперед себя пламенным, прожигающим взглядом, взглядом готового спикировать ястреба. — Я предала тело Скйора огню. Сложила в лесу погребальный костер. Он бы хотел, чтобы это прошло именно так. Без пышных церемоний, — от нее пахло елью, костром, и невыносимо, терпко несло зверем. Она превращалась не раз, прежде чем вернуться в Вайтран. Фьотли оглянулся на Вилкаса, подмечая, как у того чуть заметно дернулся нос. Остро кольнуло переживание. — Ты уже была у старика? — спросил Вилкас, не подавая виду, как тяжело ему быть близко от растрепанной, насыщенной Эйлы, живущей в гармонии со своим волчьим нутром. — Да. Я обо всем ему рассказала. Вы сможете попрощаться со Скйором завтра, Кодлак соберет всех вечером для поминальной речи. Синфьотли, идем со мной. Нам есть, что обсудить, — она вошла обратно в Йоррваскр. — Иди. Поговори с ней, и отдохни. И, во имя Исмира, отмойся, — сказал ему Вилкас, поднимаясь. Все это время Синфьотли не осознавал, что от него самого душно пахнет зверем.

***

      Синфьотли проспал весь день, и встал уже задолго после ужина. Вымотанное тело наконец отдохнуло, не отягощенное снами сознание тоже. Он быстро оделся и вышел во двор, торопясь к Небесной кузнице. Поминальная речь уже началась.       Соратники стояли вокруг Кодлака, словно каменные изваяния, с одним на всех печальным, но одухотворенным выражением лица. Йорлунд тоже был среди них. Фьотли тихо подошел, вставая рядом с Эйлой, чувствуя на себе взгляд светлых глаз стоящего с другого края Вилкаса.       Вчера Эйла отвела Фьотли в свою комнату и выложила перед ним на стол ворох грязных бумаг и размеченную углем карту. — Я вынесла это из комнаты Шкуродера в Висельной скале. Здесь информация обо всех их группах, главарях и форпостах. — И какова наша первая цель? — спросил Фьотли, рассматривая карту. Рифт, Винтерхолд, Истмарк — «Серебряная рука» сумела окопаться повсюду на востоке. Только сейчас он понял, что это куда более серьезная организация, чем он представлял изначально. — Мне нравится твоя расторопность. Мы их убьем, Синфьотли. Вдвоем. Только ты и я. Нам в этом больше никто не поможет. Кодлак против, но только так Скйор сможет стать отомщенным, — она хищно склонилась над картой, натянулась тонкая кожа на позвонках и лопатках. Она ткнула пальцем недалеко от Рифтена— Я хочу, чтобы ты отправился в Рифт. Я дам тебе для виду какой-нибудь контракт туда. У них там пещера, что-то вроде склада, прямо над серебряной жилой. Наверняка там есть бумаги о том, по каким трактам они перевозят руду, и в каких кузнях им куют оружие. Достань их, и убей всех, кому не повезет там оказаться. После сразу найди меня, я буду на границе Истмарка и холда Вайтран. И мы решим, что делать дальше.       Синфьотли решительно кивнул, горячо глядя на Эйлу. Скйор бы не умер, если бы они отправились на охоту все вместе. Если бы Фьотли перенес становление вервольфом легче, очнулся раньше, и Эйле не пришлось бы сторожить его сон у костра. Не они виноваты в его смерти, но в ответе за причины, которые к ней привели. И потому именно они должны отомстить за его гибель. — Тогда решено. Мы выйдем завтра, как только отстоим прощание со Скйором. Никто не должен знать. Понимаешь? Никто. Ни слова Вилкасу, — она многозначительно посмотрела на него, возмущенно открывшего рот. Столкнувшись с ее взглядом, читающим его насквозь, он не нашел, что возразить. — Хорошо поспи, брат. Кто знает, когда мы вернемся в Йоррваскр.       И вот они стояли рядом, слушая полный горечи голос Кодлака, который не знал, что двое членов Круга, безропотно скорбевшие вместе с остальными, задумали охоту, достойную самого Принца Хирсина.       Как только все кончилось, они заторопились уйти самыми первыми, прежде, чем кто-либо с ними заговорит. Синфьотли спиной чувствовал разочарованный, даже, пожалуй, обманутый взгляд Вилкаса, который привычно ждал их разговора, и не думал увидеть отдаляющийся затылок. Фьотли и сам ужасно хотел с ним поговорить, убедиться, что тот больше не зол на него. Узнать, не был ли вчерашний момент близости надуманным, преувеличенным в его голове воспоминанием, от которого опалило все внутри, лишь стоило вспомнить неуловимое движение чуть склонившейся к его уху головы. Но не мог, потому что должен был хранить тайну, не проболтаться случайно о том, куда так нервно торопила его нетерпеливая Эйла.       Они быстро собрали сумки, взяли со стоек свое оружие, отметились в книге выдач контрактов, и пошли от Йоррваскра до городских ворот, ни с кем не попрощавшись.

***

      Прошло больше месяца с тех пор, как Синфьотли ушел из Вайтрана. Выслеживая по дорогам и крепостям банды «Руки», они с Эйлой вдоль и поперек исходили восточный Скайрим, то разделяясь, то объединяясь для работы в паре. Периодически Эйла, всегда остававшаяся ближе к Вайтрану, возвращалась в Йоррваскр и носила ему оттуда контракты, дабы не вызвать подозрений.       Синфьотли скоро уяснил, что, передвигаясь в облике зверя и срезая через лес дорогу, он гораздо быстрее пересекает большие расстояния, и экономит время на готовке, кормясь сырым мясом пойманной на ходу дичи. Помня их с Вилкасом разговор, он упрямо не превращался первые несколько дней. И все эти несколько дней он медленно сходил с ума, старательно пытаясь себя убедить, что все нормально. На шестые сутки каждый шорох в кустах и мелькнувший заячий хвост громом отдавал в голове, побуждая, наплевав на все, скорее броситься за ним, а крестьяне на фермах одним своим видом вызывали не желание, а острую нужду зарычать, испугать так, чтобы бросились врассыпную кто куда, а после загнать, загрызть каждого по одному, наслаждаясь дикостью, развращающим азартом. Поняв, что дольше не выдерживает, он позволил себе превратиться, вновь впуская в тело желанные боль и усладу, и с тех пор больше не сдерживал себя, решив больше не сопротивляться зову крови. Он вдоволь нагружал себя бегом и охотой в лесу, выпуская наружу обострившиеся инстинкты, иссушая свои потребности досуха, и благодаря этому больше не боялся оставаться среди простых людей, чьи сердцебиения и запахи он все равно слышал особенно отчетливо. Иногда, очень редко, проходя какую-либо малочисленную деревушку, он натыкался на пристальный взгляд чужих, чуть подернутых внутренним светом глаз, смотрящих из тени, и по запаху безошибочно узнавал другого, незнакомого вервольфа, настороженно наблюдающего за чужаком, пересекающим его территории. А иногда по ночам на вой ему кто-то пугающе близко отвечал, более глубоко и утробно, чем это делают волки, но разница эта была неуловимой для простого человеческого или эльфийского уха.       После того, как он перестал противиться ликантропии, сильнее всего его беспокоило то, что он перестал как раньше спать. Теперь, закрывая глаза, он подолгу мучался бессонницей, а когда, наконец, успокаивался, то, вместо того, чтобы провалиться глубоко в темноту, будто лежал в полудреме с закрытыми глазами, пока время проносилось мимо стремительным потоком. С самого своего посвящения он не увидел ни одного сна. Вставал он всегда вполне бодрый, но все же не до конца отдохнувший, и голова на шее казалась свинцовой. Эйла лишь пожала плечами на его жалобы, и ответила, что так у всех, и это плата, что каждую ночь взимает Хирсин за подаренные силы. И он с сожалением смирился с этим, продолжая свои путешествия по востоку Скайрима.       В Рифтене ему казалось, что он и шагу ступить не может, чтоб не накликать на себя неприятностей. Стражники у ворот заставили его дать взятку, и не успело пройти и двух часов на улицах, как у него стянули кошелек. На площади к нему пристал подозрительного вида норд с колючей рыжей бородкой, навязчиво предлагающий провести вместе с ним какую-то гнусную аферу, с крамольной ухмылкой указывающий Фьотли на его пустые карманы. На возмущенные угрозы позвать стражников норд лишь разочарованно хмыкнул, тут же растворяясь в толпе. Злой от мысли, что теперь вынужден что-нибудь заложить, чтобы не остаться ночевать на улице, Фьотли набрел на чистый, выложенным камнем храм с красными, расшитыми золотом знаменами и сужающейся ко входу лестницей.       Внутри уютно горели свечи, обтекая воском, пахло маслами и горноцветами. Резные скамейки стояли симметричными рядами по обе стороны от длинного ковра, уложенного от входа до небольшого алтаря, стоящего под отлитой золотом статуей Мары, в полтора раза более высокой, чем обычный человек, склонившей на бок голову и призывно раскинувшей руки из-под богатых одежд. — Чем я могу тебе помочь, сын? — заговорил с ним жрец Мары, редгард в оранжевых одеждах, смотрящий на него нежно из-под желтого капюшона. — У вас здесь храм, посвященный только Маре? — спросил Фьотли первое, что пришло на ум. — Да, это так. Мара — богиня любви, и храм раздает ее дары, заботясь о бедных, больных и страждущих. — У меня украли кошелек, — невпопад вставил Синфьотли, тут же прикусив язык. — Можно мне здесь переночевать? — Ты не выглядишь безработным. Ты путешественник? Помолись вместе со мной, и я дам тебе немного монет, чтобы ты смог снять комнату в таверне, а завтра заработать взамен утраченного, — спокойно ответил ничуть не возмущенный жрец, садясь на скамью и указывая ладонью на место рядом с собой.       Синфьотли послушно сел и склонил голову в молитве, не совсем понимая, о чем ее произносить. Он привык обращаться к Талосу и Акатошу, взывал к Аркею, хороня отца, и к Кинарет, уходя из Сиродила в Скайрим. Но не к богине любви, которой толком и не было в его жизни. Отец мало говорил о Маре, словно разочаровавшись в ней из-за того, что до самой смерти хранил обиду на оставившую его и сына жену, и Фьотли, слабо интересовавшийся немногочисленными деревенскими девушками, с которыми иногда предавался развлечениям, невольно поддерживал его отношение. Но теперь Синфьотли думал о Йоррваскре, в котором он чувствовал себя нужным, защищенным, о разношерстных, громких и воинственных братьях по оружию, о Вилкасе, с которым он даже не попрощался, и о котором думал каждый день. Сама собой сложилась молитва о том, чтобы поскорее вернуться домой, и о том, чтобы наконец решиться, набраться смелости на то, чего он отчаянно желал, в чем болезненно жаждал признаться, и вместе с тем боялся осуждения, отказа. — Марамал, — вырвала его из раздумий подошедшая жрица, — скоро придет пара на венчание. Нужно освободить ненадолго храм. — Спасибо, я помню, — поблагодарил ее жрец и повернулся к Синфьотли, — Мы также проводим свадебные обряды для всех любящих пар в Скайриме. — Вы заключаете здесь браки? — встрепенулся Фьотли. — Да, если у тебя нет сомнений, конечно же. Ты знаешь, как совершаются браки в Скайриме?       Синфьотли стыдливо мотнул головой. Нет, он не знал. Прожил на своей родной земле полгода, и до сих пор не знал. — Любовь здесь такая же суровая, как люди, которые тут живут, — одухотворенно начал Марамал, — Наша жизнь нелегка и коротка, на долгие ухаживания нет времени. Если кто-то хочет найти себе мужа или жену, то носит на шее амулет Мары, чтобы это показать. Когда кто-то ответит взаимностью, и спустя время пара поймет, что хочет быть вместе, они приходят в храм и просят нас провести обряд. Или, если не хотят ехать в Рифт, просят жреца неподалеку, чтобы он их поженил. — Что, если о свадьбе просят двое мужчин? — быстро спросил Фьотли, чувствуя, как кожа почти полыхает от стыда, но изо всех сил держал на лице равнодушное выражение, будто поинтересовался ценой на товары. Он не видел ничего неправильного в своих чувствах к Вилкасу, и знал, что редкий мужчина, если хочет, может возлечь с другим, как с женщиной. Мысли об этом нередко будоражили его голову при взгляде на других охотников, особенно в те годы его жизни, когда пятнами стала проступать на лице щетина, огрубел голос, а крепкие девушки с лесопилки, выгодно отличающиеся от своих подруг сильными натруженными руками и широкими плечами, манили его за собой в лесную чащу. Но что же теперь, когда нечто большее, чем желание разделить плотские потребности, привязало его к мужчине, к брату по оружию? В его деревне в Сиродиле не было и намека на хоть одну такую пару. Еще ни разу не встречал он подобного и в Скайриме. — Мужчины, женщины, люди, меры — Мара покровительствует всем, кто любят друг друга искренне и взаимно. Нас редко просят о подобных браках, но мы никогда не отказываем, — Марамал улыбнулся ему, беря за руку и вкладывая в нее несколько септимов и круглый увесистый амулет. — Даже несмотря на то, что в таком браке не родится детей? — Оглянись вокруг, и увидишь, сколь много сирот жестоко оставила на улицах городов жизнь. Капля сострадания, даруемого Марой, и кто угодно сможет принять их, как собственных, — отвечал Марамал все так же тепло и привычно, словно об этом его спрашивали каждый день. — А теперь ступай, сын. Ступай, и приходи к нам вновь, когда того захочет твоя душа. Возможно, в следующий раз ты войдешь в эти двери уже не один.       Синфьотли вышел в крайне приподнятом настроении, направляясь в таверну, и чувствуя, как в кармане под его пальцами становится теплым металл амулета.

***

      Еще никогда Синфьотли не был так счастлив, возвращаясь в Йоррваскр. Больше месяца он ночевал то в тавернах, то в охотничьих ночлежках посреди леса. Нередко случалось спать и в пещерах, и под открытым небом, чутко вслушиваясь сквозь сон в каждый звук в готовности защищаться от волков или медведя. Они с Эйлой ощутимо проредили банды живодеров из «Серебряной руки», тут же пугливо свернувшей мелкие посты. В тавернах вдоль тракта приятно грели уши разговоры о том, что, прослышав о бойнях, которые они в звериных обличьях устраивали в крепостях и на дорогах, в «Руку» совсем перестали проситься новобранцы. Осталось несколько крупных постов, и Эйла оставила ему записку в тайнике, чтобы он возвращался домой. Перед смертельным ударом необходимо было перевести дыхание.       После обманчивого Рифтена и заледенелого Виндхельма уютные деревянные дома и петлистые улицы Вайтрана грели душу. Приятно щекотал кожу прохладный ветер, растекающийся быстрым ручьем над равнинами, чем выше — тем холоднее. Синфьотли вдохнул его полной грудью и пошел в Йоррваскр, останавливаясь на секунду перед дверьми, непослушными от волнения руками надевая на шею амлует Мары.       Его радостно встретили присутствовавшие в зале Соратники, громко делясь недовольством от его долгого отсутствия. Эйла, сидевшая тут же за столом, мазнула взглядом по амулету на груди, вскидывая бровь. — Никак свататься к кому-то собрался? — насмешливо кинула она в полголоса, обнимая его после разлуки. С их последней встречи прошло больше недели. Она вновь выглядела разгоряченной и здоровой. Румянец снова вернулся на ее обветренное лицо, а на губах как прежде заиграла хищная ухмылка. Лишь взгляд, остающийся все таким же холодным и цепким, выдавал в ней то, что она все еще думает о Скйоре. Но не скорбь и не горечь занимают ее мысли. Фьотли, сам уже отпустивший Скйора, смотрел на нее, и понимал, что она не успокоится, пока они не доведут свою месть до конца. — Будешь язвить, и не приглашу на свадьбу. — Если она тебе светит, с твоей-то разодранной рожей. Старик хотел тебя видеть, женишок. — язвительно заулыбалась она. — Я тут отвлекаю от тебя внимание. Думаю, пока что никто не просек наше маленькое дельце. — Всем моим женщинам нравились эти шрамы, — хмыкнул Фьотли. — Деревенским девкам с лесоповала? Да, искушенные у тебя были любовницы, — Эйла коротко засмеялась и прошептала ему на ухо, — Но ведь ты совсем не женщину хочешь приманить на этот амулет, так? — Я к Кодлаку, — он весь зарделся, и с глупой перекошенной улыбкой поторопился скорее уйти от нее.       Спустившись вниз, он быстрым шагом двинулся по коридору, и тут же остановился на середине, словно пораженный стрелой, когда из покоев Предвестника ему навстречу вышел Вилкас. Он тоже замер, закрывая за собой двери, и с минуту они просто стояли на расстоянии нескольких метров, рассматривая друг друга. Взгляд Вилкаса зацепился за чуть поблескивающий золотом в свете факелов амулет Мары, и сердце Фьотли бешено зашлось в груди о того, как он внезапно почувствовал сквозь расстояние, что не только у него от встречи участился пульс. Наконец они отмерли, одновременно двинувшись навстречу друг к другу, и Вилкас утянул его за локоть в правое крыло, где небольшой коридор смежал их с Фаркасом комнаты. — Где ты, во имя Исмира, так долго был? — накинулся он на него, гремя голосом, словно громом. — На заданиях, — отвечал Фьотли, не слыша собственного голоса. — Почему не возвращался сюда? — Эйла мне приносила все нужное. — Да знаю я. Кого вы хотели этим обмануть? Может быть, Фаркаса? — он раздражительно фыркнул и продолжил гневно — Может, остальных Эйла и обвела вокруг пальца своими рассказами про вашу охоту и серию дальних контрактов, которые тебе удобнее брать у нее на границе между владениями, чем ходить туда-сюда. Но я знаю, что вы проворачивали все это время. И Кодлак знает. — И что с того, что вы знаете?! — не выдержал Фьотли, — Так надо, Вилкас! Расскажи мы вам, вы встали бы против. Сказали бы, что перебить всех ублюдков в Висельной скале было достаточно для мести. Но в Соратниках никто никому не указ. Мы с Эйлой поступаем так, как считаем нужным. — Ты превращался, — вдруг спокойно и печально сказал Вилкас. — Останься ты здесь, рядом со мной, тебе было бы легче удерживать себя. — С чего ты решил, что я хочу удерживаться? — бросил Фьотли с одной лишь целью уколоть и тут же об этом пожалел, видя, как изменился взгляд прозрачных глаз. — Я думал, ты понял, — грубо бросил Вилкас похолодевшим голосом. — Иди к Кодлаку. Он ждал, когда ты вернешься.       Вилкас вышел из крыла и быстро зашагал прочь. Синфьотли растерянно смотрел ему вслед, не находя слов, чтобы оправдаться и удержать его возле себя. Расстроено простонав, он обнял себя за плечи, и простоял так какое-то время. Успокоившись, он натянул на лицо привычное наглое выражение, которое выбирал всякий раз, как был подавлен или не уверен в себе, и вошел в покои Предвестника.       Кодлак, как обычно, сидел за круглым столом в вестибюле. — Я ждал тебя, — сказал он вместо приветствия. — Долго же тебя носило. — Ты хотел меня видеть? — спросил Фьотли. Он знал, какого рода предстоит разговор, но решил делать вид, будто ничего особенного не происходит. — Да, дитя. Присядь.       Синфьотли сел напротив за стол, на место, где обычно всегда садился Вилкас. — Я слышал, у тебя в последнее время много дел, — сказал Белая Грива вкрадчиво. — Я стараюсь на благо Соратников, — он собирался держаться до последнего. — Мальчик, — Кодлак заговорил жестко, повышая голос с каждым словом, — я знаю, что ты задумал. Пойми, мне нет дела до того, что свершают Соратники во имя чести. Но шнырять! — он особо подчеркнул это слово, и неожиданно для себя Синфьотли почувствовал, как от стыда ему перестало хватать воздуха, — Рыскать, выслеживать кого-то, как диких зверей! Воинам это не к лицу. Эйла должна это понимать, и ты тоже. Вы уже сполна отомстили за смерть Скйора, и теперь выслеживаете людей, которые не имеют к ней отношения. Знаешь ли ты, почему так много воинов идут в «Серебряную руку»? Не все вервольфы используют свою силу в бою во имя чести и доблести. Совсем недавно в Фолкрите разодрали на части девочку, которой не исполнилось и десяти. Знаешь, кто это сделал?       Синфьотли молчал, весь раскрасневшийся от стыда. — Я спрашиваю, ты знаешь? — продолжал давить Кодлак. — Нет. — Это сделал вервольф. Такой же, как я или ты. Как Эйла, Фаркас и Вилкас. А знаешь, в чем разница между этим вервольфом и нами? Между грязным животным и членом Круга?       Синфьотли молчал, пристыженный настолько, насколько было возможно, и уже даже не пытался удержать лица. Лишь только взгляд он из последних сил держал, не опуская в стол, подобно отруганному ребенку. — Разница в том, что члены Круга не охотятся на людей, подобно диким волкам, — Кодлак выдержал паузу. — Когда-то среди членов нашего Круга был воин по имени Арнбьорн. Он был почти такой же огромный, как Фаркас, и почти так же хорошо обращался с мечом, как Вилкас. И мы выгнали его без сожалений, потому что зверь в нем взял верх над разумом. Потому что ликантропия развивается и усиливается с годами. Соратникам не нужны те, кто не может справиться с жаждой крови. Арнбьорн перестал сражаться с помощью оружия, носить наручи и ботинки, питаться обычной едой. Он пожирал сердца своих жертв, которыми становились все, кто попадался ему под руку на пути к целям контрактов. Славный, сильный воин, которого я когда-то знал, с нашей подачки превратился в чудовище. До меня дошли слухи, что он нашел свое место в Темном Братстве, среди грязных, кровожадных выродков, что за деньги убьют ударом в спину обычного человека, который знать не знает, с какой стороны держать меч, за то, что он кому-то наступил на ногу. Вот кем стал Арнбьорн, наш доблестный Соратник, честью и трудом заслуживший себе место в Круге, как и ты теперь. Я, Скйор, близнецы и даже Эйла — те немногие вервольфы, что полностью подчинили зверя внутри себя. Мы думали, что Арнбьорн справится, но он не смог. А ты справишься? Пока еще жажда крови в твоих жилах молода и лишь набирается сил, но точно знаешь ли ты, кем станешь через год? Через два?       Они сидели молча, словно отец и нашкодившее дитя. Фьотли было подорвался уйти, но Кодлак остановил его. — Сиди. С Эйлой я еще поговорю. В любом случае, у меня для тебя задание. Тебе рассказывали, как мы стали вервольфами? — Скйор говорил, что это благословение Хирсина. Но Вилкас сказал, что это проклятие, наложенное на Соратников в древности. — Доля истинны в их словах есть, но на самом деле все гораздо сложнее. Как всегда. Братству Соратников примерно пять тысяч лет. А история со звериной кровью тревожит нас всего несколько веков. Один из моих предшественником был хорошим, но недальновидным человеком. Он заключил сделку с Гленморильскими ведьмами. Сделка заключалась в том, что если Соратники будут охотиться во имя их господина, Хирсина, нам будет дарована огромная сила. Они стали вервольфами, но они не думали, что это перемена навсегда. Ведьмы нас обманули. Ты уже знаешь, что болезнь поражает не только наши тела. Она пропитывает душу. Когда вервольф умирает, Хирсин призывает его в свои Охотничьи угодья. Для некоторых это рай. Они мечтают лишь о том, чтобы вечно загонять добычу для своего владыки. И это их выбор. Но я все еще истинный норд. И я хочу, чтобы мой дух упокоился в Совнгарде. Я потратил долгие годы, но выяснил способ излечиться. Магия ведьм завлекла нас в ловушку, и только она способна освободить нас. Они не помогут нам добровольно, но мы можем отобрать у них злую силу, — его голос вновь надломился, и он заговорил рычаще, жестче прежнего. Он развернул на столе карту с отмеченной близ Фолкрита лесной территорией — Я прошу тебя найти их. Разыщи их ковен в лесной чаще. Уничтожь их, как пристало истинному воину. И принеси мне их головы. Вместилища их способностей. Тогда мы сможем смыть с себя эти столетия грязи. — Ты хочешь, чтобы я пошел один? — спросил Фьотли, поднимаясь. — Да. Пока я не могу объяснить почему, но это должен сделать ты. А теперь поспеши. Иди прямо сейчас. И не оставляй никого в живых. Да направит тебя Талос, мальчик.        Он вышел от Кодлака, и, пройдя пару метров, закрыл лицо руками и съехал вниз по стене. Он несколько раз прокрутил их разговор в голове, и наконец, встал. Зашел в казарму, быстро перебрал вещи, и поторопился уйти прочь.       Но прежде, чем отправиться в холд Фолкрит, он должен был закончить одно важнейшее для него дело здесь, в Йоррваскре. Он вылетел из зала во двор, стремительно проносясь мимо озадаченных Эйлы и Фаркаса.       Вилкас, разгоряченный, сбросивший тяжелую броню и оставшийся в одной лишь мокрой от пота рубашке, исступленно рубил манекены. Синфьотли окликнул его и, подбежав, схватил за руку, уволакивая за угол, в тень узкого проулка между высокой каменной стеной и Йоррваскром. — Ты прав. Вы с Кодлаком, пропади все в Обливион, оба правы, — торопливо заговорил он, глядя Вилкасу в глаза, а тот все бегал взглядом то по его лицу, то по болтающемуся на заходящейся груди амулету, — И я правда понял. Может тогда не совсем, но теперь уже точно. Я не хочу быть вервольфом. С этого момента я обещаю, что больше не превращусь. Я больше никогда не…       Вилкас толкнул его к стене, не давая договорить. Его лицо оказалось настолько близко, что дышали они теперь одним воздухом. Он неотрывно смотрел Фьотли в глаза горящим взглядом, и медленно поднял руку, беря амулет в ладонь, после чего крепко сжал его и резким движением сорвал с шеи, ломая цепочку. — Даже не хочу говорить, что я сделаю, если ты и дальше будешь ходить повсюду с этой дрянью на шее. Зачем ты его надел? — проговорил он ему в губы, почти что касаясь их своими. По его глазам Синфьотли понял, что он уже знает ответ, и ждет лишь того, чтобы он сказал это сам. — Я надел его для тебя, — завороженно прошептал Фьотли, и они подались друг другу на встречу.       Они целовались напористо, одними губами, обветренными и сухими, царапаясь щетиной. Вилкас, обхватывая Фьотли за талию, прижимал его теснее к своей груди, из которой рвалось навстречу в надрывном темпе сердце, пока тот одной ладонью наклонял его голову к себе, блаженно зарывшись пальцами в жесткие темные волосы на затылке, а другой гладил его плечи, шею и лицо. Он чувствовал, будто копившееся напряжение между ними, скрутившись в тугую спираль, взорвалось огненной руной, оставляя осколками раны, из которых густо хлынула патока. Он больше не чувствовал ни холодный камень спиной, ни землю под ногами. Солнце, тени, ветер Вайтрана, все будто пропало, оставляя их одних, погруженных друг в друга, неизвестно зачем так долго тянувших. Вилкас потянул его за тонкую губу, прошелся по кромке зубов языком, размыкая их, углубляя поцелуй, и Фьотли глухо застонал ему в рот, потираясь о него пахом и проникая пальцами под ворот рубашки, наслаждаясь ощущением горячей смуглой кожи и терпким запахом свежего пота. Гулко стучали в унисон сердца, разгоняя подожженную, словно масло, кровь. Синфьотли закрутило в водовороте ощущений, запахов и влажных звуков, тихих стонов, и все это казалось таким правильным, единственно верным. Он не знал, сколько времени прошло, но оторвались друг от друга они только тогда, когда осознали, что задыхаются. — Фьотли, — зашептал Вилкас ему в раскрасневшиеся губы, целуя между словами — Кто-то может нас здесь увидеть. Я отведу тебя в свою спальню.       От его слов у Синфьотли сладко потянуло внутри живота, он потерся о скулу Вилкаса носом, пока руками не мог остановиться щупать его под рубашкой. — Я очень хочу тебя, — признался он, словно пьянея от собственных слов. От резко сжавших его объятий чуть не треснули ребра, и он едва нашел в себе силы отстраниться от так давно желаемого норда, — Но я должен уходить. Ко… Я не уверен, что мне можно рассказать. — Ты, должно быть, смеешься надо мной, — начал злиться Вилкас, выпуская его из объятий. Синфьотли растрепал ему всю прическу, и выглядел он, взъерошенный и разгоряченный, скорее притягательно, чем угрожающе. — Обещаю, я быстро вернусь. Сильнее всего я хочу просто наплевать на все и отдать себя тебе прямо сейчас. Но долг Соратника вынуждает меня идти. Прошу, подожди меня еще немного. Я приду скоро, может, через неделю, если все выйдет быстро, — он вновь прильнул к нему, целуя губы, нос, скулы. Вилкас тяжело вздохнул, разочарованный, прижимая Фьотли к себе на прощание и с охотой отвечая на поцелуи.       Они попрощались, с большим усилием размыкая объятия. Синфьотли уходил тем же закоулком, где они целовались, и, выходя к лестнице, не смог удержать себя от того, чтобы обернуться.       Вилкас стоял, привалившись плечом к стене, к которой только что прижимал Фьотли, и провожал его томным, многообещающим взглядом.

***

      Нанятая у Вайтрана телега сильно сократила путь до Фолкрита. Синфьотли твердо решил больше не принимать облик вервольфа, а идти пешком было бы совсем невыносимо. Еще никогда у него не было столько причин поскорее возвратиться в Вайтран, он мучался в нетерпении, пока тележка подскакивала на кочках, и корил себя за то, что пожалел денег на собственную лошадь.       Он обнаружил Гленморильский ковен на второй день после своего прибытия в Фолкрит, на западной границе владения. Он опасался, что поиск может затянуться надолго, но его верно направили старательно обходившие логово местные охотники. О живущих там ведьмах они ничего не знали, но Синфьотли понял, почему они так опасались колдовских территорий. На фоне зеленого и пышного Фолкритского леса проклятым бельмом выделялись мертвые серые деревья, с чьих голых скрюченных ветвей свисали стержневые корни сприганнов в сеточных мешочках, едва освещая застланную плотным могильным туманом дорогу. Небо над головой сгустилось черными тучами, закапал мелкий дождь. Чем дальше он поднимался ко входу в пещеру, тем холоднее становился воздух, и все чаще хрустели под ногами грязные кости. Из черной земли торчали ребра крупных животных, рогатые черепа провожали его темнотой пустых глазниц. Снаружи ковен никто не охранял. Синфьотли влез по камням на уступ горы, и, скрытый скалами, принялся ждать, положа рядом лук с колчаном.       Прошел день, но из пещеры так никто и не вышел, изнутри нее не раздалось ни единого звука. Небо оставалось стянутым тяжелыми серыми облаками, не пропускавшими солнца. Синфьотли, тихо спустившись, прошелся вдоль скал в обе стороны, не выпуская из вида пещеру, надеясь обнаружить секретные входы или выходы, но лишь распугал гнездившихся на отвесах птиц. Он вновь обошел площадку перед пещерой, надеясь на хоть какие-то знаки, намеки. Любой след мог многое рассказать о добыче. Он хотел знать, как часто ведьмы выходят из пещеры, давно ли они делали это в последний раз, в какую сторону отходили, в какое время суток. Но мертвая трава у ведущей внутрь расщелины была непримятая, кости лежали цельным ровным рядом, и единственные практически невидимые следы, которые Фьотли удалось обнаружить, были от его собственных ботинок. Он прождал еще день, окончательно убеждаясь: ведьмы, если они вообще там, не покидали пещеру уже очень давно, и ждать, когда они решат это сделать, больше нельзя.       Синфьотли ненавидел такие ситуации. Он должен пойти внутрь, не обладая ни граммом знаний о противнике. Он ничего не знал ни о том, сколько внутри окажется ведьм, ни о том, какую магию они применяют, ни о местности, на которой придется с ними сражаться. Вилкас учил его смелой, грациозной словно танец, импровизации в бою, но Фьотли не был бы таким талантливым лучником, если бы не природная склонность выждать, выбрать момент, и ни за что не дать к себе приблизиться. В висках волчьим воем забурлила кровь. Обличье вервольфа придавало уверенности, снимало с него оковы разума, предлагало забыть о тревогах и положиться на обострившиеся инстинкты, которые сами вели его, и неважно становилось знать. Хватало только чувствовать. В нем он был больше, страшнее, свирепее любого своего врага. Острые когти пронзали, словно десять клинков, а от воя безумно разбегались в страхе. Но так было нельзя. Больше нельзя. Отныне в своем отражении Синфьотли хотел видеть воина, героя, достойного Совнгарда. Истинного норда, а не охотничью собаку даэдрического Принца. Он наложил стрелу на тетиву и стал тихо прокрадываться в пещеру.       Внутри стояла тишина, нарушаемая лишь отдаленным гулом воды где-то над над потолком. Горели факелы, но через желтый туман едва ли можно были рассмотреть что-то вдали. Синфьотли, не понимая, что его ждет впереди, тщательно выбирал место для каждого шага, стараясь не выдать себя случайно хрустнувшей под ногой костью, которых в каменном коридоре было меньше, чем снаружи.       В широком зале, куда вел тоннель, сквозь туман проступил тощий сгорбленный силуэт, и Синфьотли замер, рассматривая ведьму. Она оказалась худосочной и уродливой старухой, одетой в грязное рванье, и перемещалась, крадучись, на мерзких согнутых ногах, вместо ступней они оканчивались когтистыми черными лапами, похожими на орлиные. Пальцы на руках выглядели на похожий манер, хищно согнутые, покрытые чешуйчатой кожей с длинными острыми ногтями. Из плеч и локтей рвано торчали черные перья. Ведьма шла, пересекая пустой каменный зал, и Синфьотли смотрел за ней, не моргая. Он думал о том, что никогда не видел ворожей, но описывали их именно так, как выглядит эта ведьма. Один бард в Маркарте рассказал ему, что ворожеями становятся женщины, сильные колдуньи, готовые обменять свою человеческую душу на еще большее могущество, и что некоторые племена в Пределе почитают и оберегают их. Фьотли ожидал встретить людских или мерских женщин, но точно не дряхлых полуптиц. Замерший у стены и сбитый с толку, он натянул тетиву, целясь ей в голову.       Он уже отпускал тетиву, как вдруг в ногу что-то впилось, обжигая болью, словно кислотой. От неожиданности он вскрикнул, и стрела, пролетев чуть правее и ниже, вонзилась ворожее в плечо. Она вскричала хриплым, уродливым голосом, раздавшимся режущим уши эхом, пока огромный мохнатый паук повалил его на землю, стараясь добраться до лица желваками, брызжа повсюду пахнущей морозным ядом и гнилью слизью. Фьотли, растерянный, мучаемой болью в бедре, выставил перед грудью лук обеими руками, отталкивая паука. С трудом сгибая под его весом здоровую ногу, он со всей силы пнул его, и тот отлетел, переворачиваясь на спину. Краем глаза Синфьотли заметил, как хрипя от боли ведьма сгущает в руках пламя, и едва успел откатиться, прежде чем в камни за его спиной с грохотом врезался огненный шар, мигом сжигая витиеватую паутину. Он метнул кинжал в почти перевернувшегося обратно паука, и натянул тетиву, целясь ведьме в глаз, но не успел выстрелить. Она мигом преодолела разделявшее их расстояние, и кинулась на него, продираясь когтями через легкий нагрудник, прибивая его к стене силой ударов, невероятная мощь была спрятана в худом старческом теле. Фьотли взвыл как от ожога, и попытался прикрыться руками, но она расцарапала и их, и он, отчаявшись, взялся за край древка и с размаху ударил луком ворожею в висок, оглушая на пару секунд, которых хватило, чтобы вытащить из ножен меч и вонзить ей его между ребер по самую рукоять. Она хрипло закашляла слюной и кровью ему прямо в лицо, смотря на него черными выпученными глазами, из которых потекли слезы, сжала скрюченными пальцами его плечи, глубоко проникая под кожу когтями, словно иглами. — Только гляньте на это, животное вернулось. Твоя кровь наша, Соратник! Ты принадлежишь Хирсину! — прохрипела она на последнем дыхании и наконец обмякла, наваливаясь на меч своим ничтожным весом. Синьфотли скинул ее с рукояти, и она, легко соскользнув вниз по лезвию, ударилась о землю, распластавшись в нелепой позе, и он тут же сполз спиной по стене следом за ней, прижимая ладонь к окровавленной груди, шипя от боли.       Он был сильно ранен, но все же убил ее, и остался жив. Спина ощущалась одним большим синяком. Плечи, руки и грудь горели, словно объятые пламенем, пульсирующие рваные раны, вспоровшие гладкую кожу, обещали навсегда остаться с ним уродливыми шрамами. Пальцами он нащупал сквозь разодранное мясо обнажившуюся кость грудины. Предплечья были разодраны не так глубоко, их сумели защитить слетевшие куда-то наручи. Бедро, лежащее неподвижно в луже ведьминой крови, напротив, онемело, словно отмершее, а голень и таз заколотило, как от мороза. Подсознание бешено завывало у него в голове чужим, рычащим голосом: превратись, превратись, превратись и станет лучше, станет легче, все мигом заживет. Синфьотли, едва сдерживающий животный порыв, охваченный болью и жалостью к себе, отчаянный, тихо зарыдал, шипя и ругаясь. Его трясло, словно в припадке, и он откинул голову назад, ударяясь о камень затылком, до крови закусывал губы и жмурил глаза, стараясь успокоиться. Он бросил взгляд в сторону, и зацепился им за сорванную с плеча сумку, лежащую от него в нескольких метрах, ее кожаная обшивка чуть горела сверху слабым пламенем. Ладони, которыми он сжимал свою грудь, наполнились кровью, словно черпаки, и он отнял их, разливая алую жидкость над своими коленями, и, не в силах подняться на ноги, пополз в ее сторону, оставляя на камнях красные следы от пальцев, каждое движение заставляло его стонать от страданий, причиняемых пораженной паучьим ядом ногой и кровоточащими ранами на груди и плечах. Трясущимися руками Фьотли затушил, обжигаясь, сумку, чтобы расстегнуть ее, и развязал обитый мягкой соломой мешочек с зельями. Давясь, выпил горячее от огня вязкое противоядие, задерживая дыхания от подступающей тошноты. Он расстегнул испорченный доспех, раздеваясь до пояса, и, всхлипывая и сухо плача, обезвоженный, облил грудь зельем, дергаясь от каждой капли, словно от кипятка, промокая кровь чистыми тряпками. Наконец, мышцы стянулись, закрывая кость, и Фьотли обмотал себя тряпками несколько раз вокруг груди, пряча под ними чистые, уже почти не кровоточащие раны. Также обработал и руки. Он выпил весь бурдюк с водой и несколько раз сходил облегчиться, выводя из тела остатки яда. Синфьотли снова чувствовал ногу, и даже с натяжкой приемлемо на ней держался. Раны все еще болели и простреливали болью от каждого резкого движения, но их уже можно было терпеть. Он сделал все, что мог, но срочно нужен был маг или целитель.       Он вернулся, прихрамывая, к телу ведьмы, скрюченному на полу в луже черной крови, и срезал ей голову мечом под хруст позвонков, вытер лезвие об ее перья на плечах. Дело было сделано. Нужно было срочно возвращаться в Фолкрит, искать помощь у аптекаря, рана все еще может загноиться. Тяжело дыша, он бросил голову ворожеи за волосы в большой мешок из-под соломы, который заранее взял под это, и подобрал лук, с которого нитями свисали красные от крови седые пряди. Только теперь он оглядел весь зал. Четыре узких хода в недра пещеры. Еще четыре ведьмы. В Круге их пятеро, а голова всего одна. Он стал быстро, лихорадочно размышлять. «Не оставляй никого в живых», зазвучал в голове голос Кодлака. Он бы не был ранен, если бы не потерял бдительность. Если бы его не укусил паук и он бы попал в голову с первого раза. Остальные ведьмы не сбежались на шум их короткого боя. Значит, тоннели ведут достаточно глубоко, чтобы их не услышали. Они не подозревают, что кто-то пришел за их головами. Несмотря на раны, у него все еще был шанс убить их всех незаметно, подстрелить, словно самую обычную дичь. Все тело трясло и болело, он был сильно ослаблен, и мысль о том, что одна единственная ошибка приведет его к смерти, пугала. Он остался жив сейчас, словно сами боги дали ему шанс вернуться в Вайтран. Умерев, он не поможет Кодлаку, и больше не прикоснется к Вилкасу, который всего несколько дней назад горячо целовал его обветренными губами, притираясь всем телом, и звал к себе в покои. Который упорно терпел зов крови и отчаянно хотел исцелиться. Ради вечности в Совнгарде с которым он мечтал исцелиться и сам.       Синфьотли решительно развернулся, и, хромая, двинулся вглубь ближайшего тоннеля, глуша шаг и держа лук наготове окровавленными, ноющими от боли руками.

***

      Войдя в Фолкрите в алхимический магазин «Мертвым припарки», Фьотли упал без сознания прямо на пороге, рассыпая из пропитанного кровью мешка пять уродливых, лысеющих голов. Очнулся он на полу в чулане, спустя сутки, и задергался в поисках своей ноши. Мешок нашелся в углу каморки, среди пучков алхчимических трав, и он, успокоившись, вновь провалился в сон. Зария, хозяйка «Мертвым припарки», разбудила его через несколько часов, убеждая поесть. Пока он был без сознания, она деловито зашила ему грудь и руки, смазала укус, накладывала целебные мази и меняла повязки. — Либо расплатишься, либо отработаешь, — сказала она, зачерпывая ложкой суп. — Я алхимик, а не лекарь, но все должно зажить без осложнений. Обидно было бы дать тебе умереть, когда ты вваливаешься ко мне в лавку с полным мешком ворожеевых голов.       Через полтарелки Синфьотли стошнило в ведро. — Ну-ну, — Зария убрала похлебку и поднесла к его губам миску с густым, пахнущим травами варевом, — Пей, попробуешь поесть еще раз через пару часов. Через два-три дня встанешь на ноги.       И он встал. Весь грязный, с отросшей щетиной, со спиной, почти черной от гематом, со спутанными волосами и лицом в обсохшей крови, на которой отчетливо виднелись вертикальные дорожки, оставшиеся после слез. Зария его не умыла, считая своим долгом заботиться лишь о ранах. Грудь и руки все еще болели, но уже совсем не так страшно, нога была абсолютно здорова, хоть след от укуса и выглядел неприятно. Фьотли был благодарен Зарии и заплатил ей почти все деньги, что у него были с собой, оставив себе ровно столько, сколько потребует возничий за телегу, а также перья, что он содрал с ворожей. Она дала ему с собой зелий и припарок, и он, вымыв в бадье лицо и волосы, уехал в Вайтран.

***

      Внизу города было пусто. Не гуляли туда-сюда люди, не стучала молотом Адриана Авениччи. Пробегавший мимо стражник бросил через плечо: — Ты ведь из Соратников? Советую тебе поторопиться к Йоррваскру.       Внутри все похолодело. Первая мысль была о пожаре, но в небе не стояло черного дыма. Синфьотли решил не гадать и побежал вверх по городским ступеням, поудобнее перехватив мешок.       Подножие Йоррваскра плотной толпой закупорил народ. Торговцы с лавок и рынка, жрицы храма Кинарет, высыпавшие из таверны пьянчуги, приезжие и обычные жители громко перешептывались, толкаясь и вытягивая шеи. Стражники стояли у лестницы, никого не пропуская и призывая разойтись по своим делам. Фьотли с трудом обошел толпу и заспешил наверх по ступеням, чувствуя, как с каждым шагом тревога придавливает его к земле, словно камнем. — Синфьотли! — Эйла стояла с окровавленным кинжалом над телом нордки в меховых доспехах. Лицо ее приобрело совершенно незнакомое ему выражение, дрожащий голос был тише обычного, глаза смотрели на него с надеждой и испугом. Отчего-то она мялась у двери, не заходя внутрь. — Фьотли. Фьотли, я не могу поверить. Я не хочу думать, что это наша вина. — Эйла, — он взял ее за плечи, слегка встряхивая. — Во имя Исмира, что произошло?       На ее лице не дрогнуло ни единого мускула, но из края глаза скатилась по щеке одна единственная, окрасившаяся в краску слеза, оставляя на лице черный мокрый след. — Иди, — только и сказала она, окончательно закрываясь в себе.       Синфьотли, весь переполошенный и до ужаса напуганный поведением подруги, открыл дверь Йоррваскра, содрогаясь от собственных догадок.       Деревянный пол зала был весь в алых брызгах. На красных коврах их не было видно. Стоял запах смерти и горелой плоти. Повсюду валялись трупы, один лежал лицом вниз в очаге. В углу тихо плакала служанка Тильма. Соратники, собравшись все вместе, помогали друг другу с ранами, промывая и заматывая их. Зал наполнили болезненные стоны и вздохи, шипение и тихие всхлипы, но не было проронено ни единого слова. Он коснулся взглядом тела, что лежало перед очагом, и замер, увидев белый затылок. К горлу подступил ком. Обессиленные руки опустили на пол мешок с глухим звуком. Справа крепкая рука в кожаной перчатке с силой дернула его на себя. — Где тебя носило?! — прокричал ему Вилкас прямо на ухо. На лице его застыло непередаваемое, трагичное выражение, смесь боли, горечи, обиды и разрывающего душу бессилия. Брови изломились, глаза округлились в диком ищущем взгляде, губы дрожали. Глядя на него, Синфьотли почувствовал, как болит и уходит в пятки сердце. — Кодлак отправил меня с поручением, — ответил он совсем тихо. Неужели каждая их встреча должна начинаться с этого проклятого вопроса и ссоры? Но сейчас он чувствовал, что Вилкас вовсе не зол на него. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что в душе у него сейчас — хаос, и он ищет не скандала. Ему жизненно необходима колонна, о которую можно опереться, чтобы не упасть. — Надеюсь, это было важное поручение, — ответил Вилкас дрожащим голосом, полным боли, на грани слез. — «Серебряная рука». Они осмелились напасть на Йоррваскр. Мы отбились, но… Старик… Кодлак… Погиб.        Слезы потекли по его щекам против воли, смешиваясь с сажей под глазами. Он попытался сдержать рыдания, и лицо его некрасиво исказилось, а плечи затряслись. Синфьотли, ни думая ни секунды, шагнул к нему навстречу и обнял, нежно склоняя его голову к себе на плечо. Вилкас прижал его к себе, сильно давя на синяки на спине, и рыдал тихо, уткнувшись мокрым лицом ему в шею, крупно содрогаясь. Фьотли удержал себя от того, чтобы зашипеть от болезненных ощущений, и гладил его спину, плечи и волосы, целовал в макушку, чувствуя, как начинает мелко подрагивать сам, готовый тоже заплакать. От горечи утраты Кодлака, их мудрого наставника, Предвестника, и от боли за Вилкаса, потерявшего человека, что был ему как отец. Они стояли на глазах у всех Соратников, Фьотли поймал на себе нечитаемый взгляд Фаркаса, и отвел глаза. Среди Соратников не водилось любовных интрижек, тем более между двумя мужчинами, хотя запретов не было. Считалось, что братьям по оружию лучше оставаться именно братьями, и лучше заводить романы вне стен Йоррваскра, дабы голова была трезвее в бою, когда придется прикрывать друг другу спину. Синфьотли было на это все равно. — Кто-нибудь еще пострадал? — Прошептал он Вилкасу в затылок. — Серьезных травм нет. Но они унесли все наши обломки Вутрад, — он поднял голову, сжимая в руках талию Фьотли. Он уже успокоился, и взгляд его был яростный и решительный, — и мы с тобой должны вернуть их. Старик не одобрял то, как вы с Эйлой выслеживали «Серебряную руку», и я тоже, но теперь мы воспользуемся плодами вашего труда. Теперь мы знаем, где их главный лагерь. Атакуем его. Никто из них не уцелеет, чтобы рассказывать свои байки. Только в Йоррваскре воспоют эту битву. Мы отомстим за Кодлака, и перед смертью они познают ужас.       Вилкас всмотрелся в лицо Фьотли, и, кажется, только сейчас заметил, как тот исхудал, побледнел больше обычного, как глубоко залегли тени под глазами, и как от тяжелого, глубокого дыхания на лбу проступили капли пота. — Ты выглядишь ужасно. Что с тобой случилось? Где доспех? — спросил он обеспокоено. Только теперь он видел, что Фьотли пришел в обычной, домотканой рубашке, из-под которой проглядывали бинты. Он опустил взгляд вниз. — Что в мешке?       Синфьотли устало выдохнул, упираясь лбом ему в грудь. Вилкас положил руку ему на затылок, зарываясь пальцами в рыжие волосы. Он наклонился и поднял мешок, закидывая его к себе на плечо. — Идем, — сказал он и под тяжелым взглядом брата повел Синфьотли вниз, держа ладонь у него на спине.       Они вошли в его комнату и Вилкас развязал мешок. Заглянув внутрь, он сморщил нос и завязал его обратно. — Как это понимать? Зачем старику было надо, чтобы ты притащил сюда эту дрянь? — Это головы не простых ворожей, Вилкас. Они принадлежали Гленморильским ведьмам, — сказал Фьотли, наблюдая, как у того поползли вверх темные брови.       Они сели за стол, и Синфьотли пересказал все, что узнал от Кодлака о проклятии и способе исцеления, и о том, как отправился добывать «лекарство». Вилкас слушал, хмурясь и сжимая кулаки, и иногда перебивал вопросами. Под конец рассказа он и вовсе выглядел так, будто готов от ярости перевернуть стол и все, что на нем стояло. — Как он мог отправить тебя к ним одного! Если бы я знал, я бы пошел с тобой. — Должно быть, Кодлак хотел сохранить это дело в тайне. — Сними рубашку, — сказал Вилкас приказным тоном, и Фьотли послушался, чувствуя, как от волнения вдруг задрожали пальцы. — Как давно ты менял повязку? — Еще утром.       Он поставил на стол дорожную сумку, вытаскивая из нее свежие бинты и припарки. Вилкас неожиданно встал и, подойдя, принялся сам разматывать на нем мокрые бинты, противно отлипающие от зашитых ран. Они размашисто пересекали грудь длинными, рваными диагоналями, воспаленные и красные, приподнимаясь над стянутой нитями кожей. Вилкас пораженно рассматривал их, обвел взглядом круглые следы от когтей на плечах. Обошел его вокруг и выругался, увидев синюю спину. Размотал предплечья, задерживаясь пальцами на локтях. Синфьотли весь сжался, краснея, стыдливо тупя взгляд в пол. Он вдруг почувствовал себя испорченным, изуродованным, и боялся смотреть на Вилкаса, страшась встретить отвращение в его глазах. Раньше его никогда не беспокоили вопросы красоты, его не смущали шрамы на своем лице, но теперь в глазах любимого человека впервые он ощущал себя неотвратимо изувеченным. Вилкас медленно прошелся костяшками пальцев вверх по его рукам, невесомо касаясь обвел кожу вокруг швов на груди, чуть задев затвердевший сосок, и спустился к поджавшемуся животу. От его движений по телу волной пробежали мурашки, разбегаясь, словно круги по воде. — Ты красив, — сказал он, неотрывно глядя на сухие живот и плечи, и Фьотли крупно вздрогнул всем телом, его штаны недвусмысленно топорщились в паху, и он знал, что это не могло укрыться от взора рассматривающих его светлых глаз. — Такой, каким я тебя представлял.       Синфьотли взял его ладонь в свою руку, раскрывая, и прижал к своему животу, шагая навстречу, наклоняя Вилкаса к себе за шею и целуя сразу влажно и глубоко, прикасаясь грудью к холодной броне. Тот шумно задышал, обводя пальцами его живот, привычно положил руку на спину, собираясь прижать теснее, но тут же одернул себя, и спустил ее ниже по пояснице, где кожа не отдавала синевой, и крепко сжал ягодицу в ладони, ловя губами вырванный стон. Они целовались и гладили друг друга горько и исступленно, вкладывая в ласку всю невыраженную боль и скорбь о событиях последних дней, страданиях и утрате, пока Фьотли болезненно не вскрикнул. Растревоженные раны на груди, натертые о узорчатый нагрудник, резко заболели и закровились, оставляя красные следы на небесной стали. — Проклятье, — выругался Вилкас, с трудом отрывая от себя Синфьотли. — Так нельзя. — Мне плевать. Я хотел этого с тех пор, как впервые коснулся тебя, — Фьотли вновь потянулся к его губам. Вилкас нахмурился, поддаваясь и целуя глубоко, но все же твердо отстранился. — Нет. Ты нездоров и устал с дороги, а Кодлак все еще не отомщен, — он взял его за плечи, поглаживая пальцами, но непреклонно удерживая на расстоянии, и старался не смотреть ниже шеи. — Мы с Эйлой и Фаркасом должны навести порядок в Йоррваскре. А тебе нужно вымыться и наложить свежие повязки. Ляжешь спать у меня. Наутро мы пойдем в Драконий предел, к Фаренгару, придворному магу ярла. Я заплачу столько, сколько он потребует, чтобы он тебя вылечил. И мы вернем обломки Вутрад.        Синфьотли слушал его, постепенно успокаиваясь. Он ужасно не хотел соглашаться с Вилкасом, но тот, решив что-то, был упрям до конца, и ему не оставалось ничего, кроме как согласиться. К тому же, раны разболелись, и тело, от которого медленно отступил вожделеющий жар, напомнило ему ломотой и подкашивающимися ногами о том, как он устал. Фьотли нехотя кивнул, и Вилкас ушел, сказав, чтобы он никуда не выходил.       Через полчаса пришла Тильма с ведрами воды, и наполнила ему бадью. — Вы, мальчики, всех сегодня удивили, — вздохнула она беззлобно, ставя на стол поднос с едой. — Хорошо, когда даже в такие тяжелые дни между людьми все равно расцветает любовь.       Синфьотли с наслаждением вымылся, выбрился и поел, наложил повязки, и, так и не дождавшись Вилкаса, лег спать, чувствуя, как против воли закрываются тяжелые веки. Но сны вервольфов не бывают глубокими, и он ощутил, когда рядом продавился набитый соломой матрац, а на талию легла сильная рука, бережно обнимая. Шею согрело теплым, тихим дыханием. — Ты считаешь, мы с Эйлой виноваты? — спросил он сквозь сон, переворачиваясь на другой бок и утыкаясь лицом в чужую шею. — Мы навлекли на Соратников горе, взяв за Скйора больше, чем причиталось? — Может, и так. Мне больно от смерти Кодлака, но я ни в чем не виню ни тебя, ни Эйлу. Старик умер, сражаясь. Быть может, его душу все же приняли в Совнгард, — устало ответил Вилкас. — Ты говоришь мудро. Совсем как он. Так непохоже на тебя, — Фьотли зевнул ему в ключицу. — Спи, Синфьотли. Нам многое завтра предстоит.

***

      Фаренгар, придворный маг ярла, скривил рот, осматривая швы. В его чистом и светлом кабинете пахло свежими зельями и травами, слабо преломляли свет камни душ, солнечными зайчиками отскакивающий от них на стены. Он как раз сидел за столом над кипой аккуратно разложенных книг, когда к нему вошли двое из Соратников. — Что-ж, по крайней мере, не загноилось, — проворчал он из-под капюшона. — Что за дилетант тебя зашивал? Магия не всесильна, шрамы выйдут ужасно уродливыми. — Просто скажи, вылечишь или нет? — Вилкас уже начал терять терпение. — Нам нужно быть готовыми идти на штурм сегодня. — Я, конечно, могу это сделать, хоть это и займет крайне много моего времени и сил, — Фаренгар скрестил руки на груди, презрительно поджимая губы. Синфьотли ужасно хотел ударить его чем-то увесистым, но, кажется, тот не имел ввиду ничего оскорбительного и держался так со всеми. — И даже не попрошу за это платы. Но взамен вы будете должны мне одну крохотную услугу. — Чего ты хочешь? — Мне нужно, чтобы вы достали для меня кое-что. Мне необходима одна вещь, драконья скрижаль. Для моих научных изысканий. До меня дошла информация, что она может быть в «Ветренном пике». А может и не быть. Я хочу, чтобы вы пошли туда, и выяснили это. И, если она там все же окажется, принесли ее мне. — «Ветренный пик»? Древненордская гробница? Это не так далеко от Вайтрана. Делай свое дело и мы пойдем туда, как только решим наши… — Нет. — вдруг твердо сказал Синфьотли, смотря перед собой в одну точку. — Сколько ты возьмешь септимов за свою магию? Я все заплачу, но туда мы, пропади все в Обливион, не пойдем. — Что? Почему? — Вилкас удивленно вскинулся. — Я ни за что туда не сунусь, и не пущу тебя туда в одиночку. — Это не ответ. И, во имя Исмира, мы на равных, ты не можешь меня не пустить. Почему ты… — Нет, почему ты, — Синфьотли ткнул ему пальцем в грудь, — просто не хочешь заплатить? Зачем тебе тащиться в какой-то древний склеп? Это не то, чем занимаются Соратники. — У Соратников нет запретов на контракты, связанные с храмами и усыпальницами. — Две с половиной тысячи септимов, — равнодушно встрял Фаренгар, и они тут же замолчали, оборачиваясь на него. Синфьотли, который едва ли смог бы дать ему две, с досадой пнул сундук, на что маг возмущенно вскинул бровь, но ничего не сказал. Вилкас довольно хмыкнул. — Мы пойдем в «Ветренный пик» сразу после того, как решим дела братства, — сказал он удовлетворенно, и Фьотли не смог ему ничего возразить. — А теперь приступай.       Фаренгар скурпулезно просидел над швами на руках и груди порядка шести часов. Он медленно и педантично заживлял каждую рану по отдельности, миллиметр за миллиметром, выпил около двух дюжин зелий, восстанавливающих магическую энергию, и периодически разминал затекшие руки и шею. Он строго запретил Синфьотли и Вилкасу отвлекать его любыми разговорами и звуками, и последний изнывал от скуки, пытался читать книги с полок, но быстро откладывал их, мучаемый нетерпением. Иногда он внезапно замирал, сидя на стуле, лицо его приобретало непробиваемое выражение, а глаза краснели, и в эти моменты Фьотли отчетливо осознавал, что он вспоминает о Кодлаке. Наконец, под теплым магическим свечением, исходящим от пальцев колдуна, кожа постепенно срослась в белые выпуклые рубцы, которые больше не болели и не причиняли дискомфорта, словно полученные многие годы назад. Фаренгар откинулся на спинку стула, запрокидывая голову и опуская уставшие руки на колени ладонями вверх. — Все. Уходите отсюда быстро. Мне нужно перевести дух.        Фьотли быстро оделся, и они заторопились уйти из Драконьего предела. Они молча спускались по лестнице в напряжении, когда Вилкас решил прервать тишину: — Почему ты вдруг уперся с этим Ветренным пиком? Вы с Фаркасом уже ходили в подобное место. — Вот именно, Вилкас. Ходили. И больше не хочу. — Ты… боишься? — спросил он, сам не веря в свою догадку. — Я никогда раньше не видел драугров. Я даже представить себе не мог, что они окажутся… такими. Я надеялся, что больше никогда в жизни не столкнусь с ними, или чем-то подобным. — Прости меня, — Вилкас невесомо коснулся его пальцев. — Я пойду туда один, и достану Фаренгару его скрижаль. — Нет, — Синфьотли крепко сжал его ладонь. — Я же сказал, что не пущу тебя одного. Сделаем это вместе.       Вилкас выразительно посмотрел на него, и Фьотли увидел восхищение в его глазах. И тут же весь загорелся внутри, глупо улыбаясь.       Они вошли в Йоррваскр, быстро поели и собрали все необходимое. — Эй, спустись к Эйле перед уходом, — сказал Фаркас, глядя на Синфьотли нечитаемым взглядом. Он так и не дал понять, как относится к их с братом отношениям, — Она меня пугает. С прошлого вечера не выходит из покоев.       Синфьотли нашел Эйлу, дерганную и мечущуюся по своей комнате. Он силой удержал ее на месте, обнимая за плечи. — Я знаю, что мы правильно сделали со Скйором, что бы ни говорил старик, — заговорила она торопливо, вырываясь из его рук. — Ты что, совсем не спала? — сказал он, глядя на нетронутую постель. Эйла никогда не держала вещи в порядке и не заправляла кровать. Значит, это еще прошлым утром сделала Тильма. — «Серебряная рука» заслужили то, что мы с ними сделали. Они вздумали, будто на Соратников можно охотиться, как на бешеных шавок! Устроили вам с Фаркасом западню, убили Скйора! Мы лишь расплатились с ними той же монетой. Они заслужили все то, что мы с ними сделали! — она носилась туда-сюда, огибая стулья, ерошила на голове волосы, царапала плечи, обхватывая себя руками. — И не ела? — Скажи, мы виноваты? Старик умер из-за нас? — Она остановилась перед Фьотли и схватилась за его грудки. — Я знаю, что мы не сделали ничего плохого. Знаю, что это было правильно, и не жалею ни о чем. Но если бы не мы… Кодлак сейчас был бы жив? Они напали на Йоррваскр из-за нас? — Да. — ответил Фьотли, отнимая от себя ее руки и сжимая их в ладонях. — И нет. Я думаю, они все равно бы напали однажды. Не вчера, но позже. Мы лишь дали им повод не откладывать на будущее. — Ты совсем не умеешь утешать, — выдохнула она, расслабляясь. — Мне нужно побыть одной. Иди. Ты и Вилкас, отомстите за Кодлака. Удачной вам охоты.       Синфьотли вышел из Йоррваскра с сумкой наперевес, но ему нужно было закончить последнее оставшееся перед уходом дело. Он поднялся к Небесной кузнице, а Вилкас остался ждать его у подножия ступеней. — Вот твоя новая броня. Давай помогу надеть, — Йорлунд уже ждал его, сидя у наковальни и откусывая куски от хлеба. — Вилкас упорно наказывал мне сделать стальной нагрудник, но ты ведь не носишь тяжелых доспехов. — Шумят и сковывают движения, — пробормотал Фьотли, переодеваясь. — Я выковал пластину как можно тоньше. С обычной сталью от нее бы не было пользы, но Небесная намного прочнее, даже столь тонкая она может тебя защитить, — Йорлунд постучал ногтем по его груди, и металл отозвался тихим, глухим звуком. — Я заплачу позже. — Не надо. Вилкас уже пытался это сделать. Я знаю, на какое задание отправлял тебя Кодлак. Он сам мне об этом рассказал. Ты прочный норд, и делаешь честь Соратникам. Считай это моей тебе благодарностью. — Спасибо, Йорлунд. Мы вернем обломки Вутрад. — Идите и исполните ваш долг.       Когда Синфьотли спустился, Вилкас осмотрел его новый доспех, щупая сталь на груди и наручах. — Слишком тонкая, — недовольно проворчал он. — Куда мы направляемся? — Фьотли решил пропустить его замечание мимо ушей. Ему нравилась новая броня. — Крепость Дрифтштейд во владении Белый Берег. Быстро доберемся, если возьмем повозку до Данстара и сойдем по дороге. Придется подниматься в горы. Должны добраться к середине завтрашнего дня. Поспим в повозке и нападем сразу, как придем. В открытую. Как подобает воинам.       Синфьотли решительно кивнул.

***

      У Вилкаса было лишь одно условие при атаке на Дрифтштейд. Для него было неприемлемо изучать и прятаться от противника, терпения ждать момента попросту не было заложено в его от природы горячей душе. Он не желал тратить время на составления плана, на ходу предсказывая действия противника, привышкий за секунду находить действенный способ выйти из боя победителем. И Синфьотли, осторожный и осмотрительный в своем подходе к атакам, безоговорочно доверял ему, чувствуя себя в безопасности, когда тот отвлекал врагов на себя, давая напарнику возможность беспрепятственно стрелять из-за его спины.        Дрифтштейд снаружи оказался почти разрушенным. От замка остались лишь полуразваленная башня и небольшое каменное строение, ведущее внутрь, и все это густо заваленное снегом. Вилкас уверил, что это — лишь крыша, и форт намного крупнее, чем кажется, так как большая его часть сокрыта под землей. Во дворе крепости, традиционно для «Руки» утыканном кольями с нанизанными на них звериными головами, они нашли не доставивших особых хлопот охранников, пустую телегу и привязанную рядом крепкую кобылу. — Мы можем уехать на ней отсюда, — сказал Фьотли. — Я давно думал о том, чтобы купить такую. Нужно будет поискать внутри седло.       Пройдя через узкую прихожую, они спустились вниз по изгибающейся длинной лестнице и вышли в главный зал с высокими каменными сводами, где их встретил еще один вражеский отряд. Дверь, которую они охраняли, оказалась прочно заперта на засов с другой стороны. Вилкас попытался выломать ее, но она оказалась слишком крепкой. Синфьотли потянул его влево, указывая на незапертый проход в другое крыло.       Дрифтштейд действительно оказался очень большим фортом. Он не очень хорошо уцелел изнутри, в полах зияли выбоины, во многих местах сыпались от старости стены, а некоторые коридоры и вовсе обвалились. Кое-где своды укрепили балками скрывающиеся здесь головорезы. В остальном, они явно не заботились облагораживанием и уходом за своей главной базой. Повсюду свисала паутина, валялась сломанная гниющая мебель, потолки заросли мхом и плесенью, между камней торчали грибы, затхло пах прохладный воздух. В подвале обнаружился целый склад огромных винных бочек, за которым обрушившаяся стена открывала огромный проход в другое крыло, полностью заледенелый огромными глыбами, образовавшийся случайно после обвала. С потолка свисали огромные сосульки. Вбитые намертво глубоко в лед прутья клеток держали в ловушке черного с проседью вервольфа. Отвратительно пахла полу-обглоданная лошадь. Вилкас пошел дальше, не обращая внимание на пленника, безумно бьющегося головой о лед. Синфьотли молча выстрелил в него через решетку, отворачиваясь. Они вышли сразу на пыточную, заляпанную кровью и отвратительно смердящую сваленными в кучу трупами вервольфов в волчьих и людских обличьях. Вилкас грубо выругался, и Фьотли схватил его за руку, уводя дальше, прикрывая рот ладонью и сдерживая тошноту. Наконец, они, усталые от постоянных стычек с последними из оставшихся воинов «Серебряной руки», рассеявшихся по всей крепости, поднялись из подвалов. Они вышли в помещение, смежное с главным залом, то самое, в которое Вилкасу не удалось выломать дверь. Последние главари банды, трое, одетые в тяжелые пластинчатые доспехи, ждали их, обнажив оружие. И Фьотли в очередной раз восхищался, настреливая из прохода, как смело Вилкас берет на себя всех троих, виртуозно отбивая удары двуручным мечом, ставя подсечки и выводя их из равновесия. Одно дело было видеть его тренирующимся, и другое — в настоящем бою. Он метался, словно неконтролируемый огненный вихрь, и вместе с тем каждое движение было взвешенным и отточенным. Каждого своего противника он успевал читать, как открытую книгу, уклонялся и нападал в ответ стремительно, моментально выискивая слабые места в обороне. Когда он выпрямился, забрызганный кровью, над поверженными противниками, бездыханно лежащими на полу, и пятерней зачесал назад волосы, тяжело выдыхая, у Синфьотли словно что-то упало внизу живота, разливая жар, и сердце забилось быстрее, и Вилкас обернулся на этот стук. — Обломки Вутрад должны быть где-то здесь, — Синфьотли зарделся, убирая лук, и принялся осматривать комнату.       Обломки нашлись, разложенные, словно мозаика, на столе. Вилкас с благоговением коснулся пальцами холодного эбонита. — «Серебряной Руки» больше нет. Старик отомщен, а Вутрад на пути домой, — сказал он, бережно складывая обломки в мешок, и убрал его в сумку. Но голос его не звучал радостно, он все еще горчил и дрожал при упоминании Кодлака. — Мы отлично справились.       Они сняли засов с двери, оказавшейся с этой стороны укрепленной железными пластинами, и вышли в главный зал, поднялись по коридору. Во дворе они оседлали лошадь, с трудом умещаясь на ней вдвоем. Вилкас усадил Синфьотли перед собой, вручая ему поводья, и ухватился руками за перед седла, обнимая его с обеих сторон. Они отъехали от крепости неторопливым шагом, и Фьотли был рад, что Вилкас не мог видеть со спины, как он покраснел.       Ехать вдвоем на лошади оказалось невыносимо. Он чувствовал спиной широкую грудь Вилкаса, видел перед собой его сильные руки, остро ощущал его густой запах. Таз и бедра под мерные покачивания конского хребта двигались в унисон, тесно притертые друг к другу, как если бы они… Синфьотли честно старался об этом не думать. Но постоянные мысли о Вилкасе во время тайных самоудовлетворений, и его непосредственная близость прямо сейчас сыграли с ним злую шутку, и он понимал, что не выдержит, если они еще раз отложат все на потом. Он вспоминал Вилкаса, стоящего над телами главарей «Серебряной Руки», понимая, что сейчас не время и не место, но ничего не мог поделать со своим телом, которое ярким пламенем охватило возбуждение. Он весь раскраснелся и задышал слишком часто, сердце, казалось, вот-вот вырвется из груди через свежие шрамы. Ему чудилось, будто с него разом куда-то пропала вся кожа, и весь он был одним оголенным нервом. С седла ему на бедра легли руки, крепко сжимая над коленями и поглаживая большими пальцами с внутренней стороны. Синфьотли вздрогнул всем телом и подался спиной назад, притираясь к паху партнера поясницей, чувствуя твердость чужого возбуждения. — Следи за лошадью, — хрипло прошептал ему Вилкас в самое ухо и прихватил губами мочку.       Он повел ладонями вверх по ногам, избегая паха, одной рукой обхватил его поперек груди, прижимая теснее к себе, а другой откинул рыжие волосы с шеи, прижимаясь к ней поцелуем прямо под ухом. Синфьотли стонал сквозь сжатые губы, пока Вилкас целовал его, вбирая и прихватывая зубами кожу. Свободной рукой он проник ему под броню, царапая покрывшуюся мурашками кожу на животе и боках. — Вилкас, я не могу больше ждать. Я хочу тебя так давно, — выдохнул Фьотли, закрывая глаза. — Я знаю. Я знал это с самого начала, — зашептал он, плотно прижимаясь к его уху влажными губами, задевая зубами и целуя между словами в висок, скулу, угол челюсти. Его рука плавно скользнула вниз, под пояс брони на талии, путаясь пальцами в рыжих волосах в паху. — Ты должен был понять это, когда получил проклятие. Твое сердце, твой пульс каждый раз так стучали, стоило нам оказаться рядом. Это сводило меня с ума. Я давно не превращался, а ты так трепетал при виде меня. Мне казалось, я готов броситься на тебя, но почти сразу пришел к пониманию, что дело отнюдь не в звериной крови. Я не видел в тебе жертву. Правда в том, что я тоже тебя хотел.        Вилкас, наконец, взял в руку его твердый член, и Синфьотли задрожал, опрокидывая голову ему на плечо и поворачиваясь лицом, ища его губы. Они целовались то нежно, прихватывая губы друг друга, то глубоко, остервенело кусаясь. Синфьотли казалось, что он весь горит в безумной лихорадке. Он давно бросил поводья, и теперь держался одной рукой за ласкавший его кулак Вилкаса, помогая задавать темп, а другой вцепился в волосы на его затылке, не давая отстраниться. Вилкас целовал его губы и шрамы на подбородке, и толкался сзади бедрами в такт движениям руки, заставляя внутри все замирать с каждой фрикцией. В седле было ужасно неудобно, морозный воздух и падающий снег кололи чувствительную кожу, и до сих пор они чудом не свалились с лошади, но Синфьотли готов был сто раз поклясться, что ни одна из девушек, с которыми он бывал ранее, не дарила ему столь нужных и горячих ласк, круживших голову и оставляющих вокруг лишь глухую пустоту, в которой не было больше никого и ничего, кроме него и Вилкаса, его губ, рук и низкого, грубого голоса. Его слова наполняли его изнутри страстью, теплом и силой, волей к жизни, окрашивали ее новым смыслом, неописуемо прекрасным. Он завел руку за спину, призывно глядя ему в глаза, и Вилкас понял его без слов. Через пару мгновений крепкий член лег ему в ладонь, и он задвигал ею, трепетно сомкнув на нем свои пальцы. Ему вдруг вспомнилось кое-что, именно сейчас показавшееся крайне важным. — Укуси меня, Вилкас, — прошептал он ему в губы хриплым голосом и подставил шею. — Всего один раз. Не бойся.       Вилкас смотрел на него удивленно горящим взглядом, ничего не спрашивая, торопливо что-то обдумывая. И все же склонил голову, зажмурив глаза, облизал горячим языком изгиб, где шея переходит в плечо, и сомкнул на нем зубы. Фьотли почувствовал, как кожу обожгло болью, а рука на его члене задвигалась быстрее, отвлекая от неприятных ощущений. — Сильнее, — попросил он, тихо вскрикивая, и Вилкас послушался, с силой сжимая зубы, прокусывая кожу клыками.       Кровь потекла тонкой струйкой, огибая ключицу и собираясь в яремной ямке. Вилкас собрал ее языком, зализывая и зацеловывая укус. Фьотли тяжело дышал, запрокинув голову ему на плечо, выстанывая его имя то ли от боли, то ли от наслаждения. — Ты мой — сказал Вилкас грубовато и низко, поворачивая его лицо к себе и глубоко целуя окровавленными губами, и Синфьотли задрожал, изливаясь ему в руку.

***

— Остальные, наверное, уже подготовили все к погребению, — сказал печальным голосом Вилкас, поднимаясь к Йоррваскру. В Вайтране уже сгустилась ночь, и Соратники, завидев их приближение, стали по одному подниматься к Небесной кузнице.       Огромная статуя птицы словно светилась изнутри от пламени горевших во тьме свечей. Она расправила свои литые каменные крылья над сложенным в жерле кузницы погребальным костром, на котором лежал Кодлак, словно готовая взмыть в небо и унести с собой его тело в цепких лапах. Кузницу украсили, развесив знамена и расставив подсвечники. Предвестника хоронили с совсем иным размахом, нежели Скйора, при сожжение которого присутствовала лишь Эйла. На эти же похороны собрались не только Соратники. Здесь была вся семья Серых Грив, и многие другие горожане, знатные и не очень, сопереживающие трагедии, которая постигла братство, являющееся главным достоинством Вайтрана. Даже ярл Балгруф со своей семьей и хускарлом спустились с Драконьего предела, дабы попрощаться с Кодлаком Белой Гривой. — Кто начнет? — спросил Йорлунд. — Давайте я, — выступила вперед Эйла, принимая в руки факел. — Перед древним пламенем… — Мы печалимся, — поддержал ее голос Вилкас, застывший, словно статуя. — Перед лицом потери… — Мы скорбим, — к ним присоединились Йорлунд и Фаркас. — О павших… — Вилкас вышел вперед к Эйле. — Мы плачем, — все Соратники заговорили хором, разносившимся высоко над Небесной кузницей. — А для нас… — вперед вышел и Фаркас, вставая рядом с братом. — Настал момент прощания.       Эйла повернулась к Вилкасу и протянула ему факел. — Это право принадлежит тебе, — сказала она. Он посмотрел на нее с печальной благодарностью и принял его.       Он подошел к костру и опустил факел между бревен. Промасленные и застланные сухой соломой, они быстро занялись пламенем, и вот уже огонь объял все целиком, пламя трескало и издавало сухой жар. Все стояли молча, мысленно прощаясь со своим предводителем. Фьотли встал рядом с Вилкасом, незаметно касаясь пальцами его костяшек, стремясь разделить его боль, и вместе с тем ища поддержки. Кодлак не был ему как отец, но он глубоко уважал его и успел полюбить. Он редко выходил из своих комнат и мало общался с кем-то, кроме Вилкаса и Йорлунда, и оттого особую ценность приобретали их нечастые разговоры. Он был сдержан и мудр, и являл собой лучший пример доблести и лидерской силы. Первым из всех он заслуживал места в Совнгарде, но умер, так и не излечившись, и ненужные головы ведьм теперь гнили в вестибюле его закрытых покоев. И Фьотли от этого было невыразимо горестно и печально. — Его дух отошел, — прервала тишину Эйла, — Члены Круга, давайте же отступим в нижнюю кузницу, чтобы вместе горевать об ушедшем.       Они стали спускаться небольшой толпой, но Йорлунд остановил Синфьотли. Вилкас вопросительно обернулся на них, но все же не стал ждать и пошел вперед. — Обломки Вутрад все еще у тебя? Мне нужно подготовить их к перековке. — Они лежат здесь, — Фьотли снял перекинутую через плечо сумку и передал ее Йорлунду за лямку. — Отлично. Я хочу попросить тебя о небольшой услуге, — он чуть понизил голос. — Есть еще один обломок, который Кодлак всегда держал при себе. Ты можешь пойти в покои старика и принести его мне? Я недостоин того, чтобы копаться в его вещах. — Думаю, мне придется, — Фьотли удивленно вскинул бровь. Разве он сам был достоин? — Я ценю это, — Йорлунд похлопал его по плечу.        В покоях Предвестника все лежало на своих местах и было ясно, что даже Тильма не заходила сюда, чтобы вытереть пыль. Фьотли провел пальцем по круглому столу, за которым всегда сидел Кодлак, собирая ее на палец. Он тянул время, не решаясь войти в спальню, в которой ни разу не был. Наконец, он открыл широкие двери. Она оказалась вдвое меньше вестибюля. Красный ковер, шкаф, двуспальная кровать, застеленная теплым зеленым одеялом. Он открыл прикроватную тумбочку и достал из нее крупный эбонитовый осколок, похожий на наконечник стрелы. Потрепанный дневник в кожаном переплете лежал рядом, овладев его вниманием. Он закрыл тумбочку, борясь с собой и собираясь уйти, но все же не выдержал и сел на кровать. Вряд ли Кодлаку теперь есть дело до своих сделанных при жизни записей. Фьотли вновь открыл тумбочку и достал дневник, сразу перелистывая к концу, ближе к тем датам, когда он решил перейти границу в Скайрим. Кодлак писал редко, с большими перерывами между записями, неторопливым, разборчивым почерком, и слова в голове звучали его голосом:       «Во сне я видел череду Предвестников, и во главе них стоял Исграмор. Каждый восходил в Совнгард, пока не пришла очередь Террфига, который впервые обратил нас на путь зверя. Он пытается войти в Совнгард, но прежде чем он доходит до Тсуна, на него кидается огромный волк и утаскивает его в Охотничьи угодья, где Хирсин, смеясь, приветственно протягивает ему руки. На лице Террфига видна досада, но также и готовность присоединиться к Хирсину после того, как всю жизнь он провёл зверем у него на службе. Затем я вижу, как каждый новый Предвестник отказывается от Совнгарда и вступает в Охотничьи угодья по собственной воле. Когда очередь доходит до меня, я вижу, что из-за тумана на горизонте зовёт меня великий Тсун. Похоже, у меня есть выбор. А затем подле меня возникает некто, кого я не видел прежде. Он был норд. Я плохо помню его лицо, но в память запали его огненные волосы и шрамы на подбородке. Я смотрю в его глаза, и затем мы, обернувшись, видим того самого волка, что утащил Террфига. И вместе достаём оружие. Я знаю, что это лишь сон, но сон столь незаурядный, что побуждает меня взяться за перо, — а значит, в нём есть что-то важное.»       Синфьотли удивленно перечитывал этот отрывок раз за разом. Он посмотрелся в стоящую на тумбочке тарелку, и мутное отражение в ней вполне соответствовало описанию. Он принялся читать дальше.       «Я поговорил с Кругом, но умолчал о незнакомой фигуре из сна, не то Скьор стал бы волноваться, что я перестану с ним советоваться. Возникший разброд мнений меня не удивил. Скьор и Эйла верны путям зверя и даже предполагают, что в загробной жизни выберут именно Охотничьи угодья, если и впрямь будет выбор. Более других, похоже, взволновался Вилкас. В битве этот малый свиреп, как саблезуб, но огонь его сердца порой горит слишком ярко. Он почувствовал себя обманутым, и я не осуждаю его. Фаркас не знал, что и думать, но я уверен, что в итоге он поддержит меня и своего брата. Он всегда так делает. Я не знаю, что делать со Скьором и Эйлой. Я знаю об их уважении к Соратникам и ко мне в частности, однако они чаще слушаются зова крови, чем остальные из нас.»       «Удача нам улыбается. Вчера Вилкас говорил мне, как трудно ему было отказаться от трансформаций. Близнецы и я решили больше не поддаваться зову звериной крови, пока не найдём путь к излечению. Как по мне, так у меня в голове прояснилось, однако Вилкас, похоже, не очень хорошо это переносит. Зато Фаркас чувствует себя прекрасно. Этот парень продолжает удивлять меня своей стойкостью. В то время как Вилкас мне жаловался, сквозь тени Йоррваскра я увидел, как пришёл кто-то новый и пожелал присоединиться к нам. И я увидел, что это он, та незнакомая фигура из моего сна, что поможет мне в схватке со зверем. Вилкас заговорил обиняками, дабы не посвящать посторонних в наши проблемы, а мне приходилось быть вдвойне осмотрительным, чтобы не выдавать наших тайн новичку и в то же время не раскрывать подробности моего сна Вилкасу. Не представляю, как политикам удаётся каждый день проявлять такую изворотливость. Так или иначе, я отправил Вилкаса испытать новичка. Посмотрим, действительно ли он — тот великий боец, что мне привиделся.»       «Новичок, похоже, не робкого десятка. Имя его— Синфьотли, и его отвага уже произвела впечатление на некоторых из Круга. Я же пока пытаюсь решить, насколько он соответствует образу из моего сна. Посмотрим, как будет складываться его судьба, прежде чем я посвящу его в свою тайну. Меж тем я ищу способ очистить свою кровь. Что устные, что письменные свидетельства, посвященные этому, скудны и противоречивы. Мне бы не хотелось вовлекать в это колдунов, однако боюсь, лишь они знают, где найти нужные мне сведения. Теперь мне уже очевидна ошибка Террфига, решившего нас изменить. Магия и всё с ней связанное противоречат духу Соратников. Мы решаем наши задачи напрямую и не нуждаемся в подобных уловках. Мне остается лишь надеяться, что я успею вернуть нас на истинный путь Исграмора, прежде чем сгнию в могиле.»       «Синфьотли продолжает меня удивлять. Не знаю, какую сторону займёт он в отношении крови, но пока что этот вопрос не поднимали. Фьотли знает, что в нас течёт кровь зверя, и проявляет некое любопытство. Скоро я смогу посвятить его в наши проблемы и, надеюсь, узнать, какую роль он себе выберет.»       «Удивительно, как Эйла надеется сохранить секрет посреди этой пьяной толпы. Особенно сейчас, когда мы потеряли Скьора (сердце обливается кровью), эмоции на пределе, и уследить за собой всё сложнее. По-видимому, она и Синфьотли начали собственную войну против «Серебряной руки» в отместку за смерть Скьора. Их сердца полны благородства, но тропа мщения немилосердна, и я опасаюсь ответного удара, что может воспоследовать, если они не научатся сдерживать свою ярость. Синфьотли, впрочем, держится доблестно даже в эти мрачные дни. Нам не так часто случалось беседовать, и я глубоко сожалею об этом. Полагаю, что его ждёт великая судьба, — теперь я понимаю, что его появление в моём сне действительно говорит о том, что он и есть тот Предвестник, что станет моим преемником. Я видел не так много снов за свою жизнь, но научился верить тем, что приходили ко мне. Я умею доверять голосу своего сердца, и оно говорит мне, что Синфьотли сможет нести идеи Соратников не хуже любого обитателя Йоррваскра, особенно теперь, когда мы потеряли Скьора. Эйла одиночка по духу, Вилкас слишком пылок, а Фаркас слишком добродушен. Я чувствую, что лишь Синфьотли с воинской стойкостью сможет сохранять трезвый разум среди пылающих сердец. Однако, пока я не стану посвящать его в это. Слишком тяжела ноша. Надеюсь, что в грядущие годы он и я сможем совещаться друг с другом, и я сумею вознаградить его мудростью Предвестников. Всё в своё время. Для начала мне нужно разобраться с Гленморильскими ведьмами, и тут понадобится его помощь. Похоже, наш путь к излечению лежит в возмездии — тех, кто нас обманул и проклял, должна постичь расплата.»       Синфьотли закрыл дневник, прочитав последнюю запись, и убрал его обратно в ящик. Пораженный и тронутый прочитанным в равной степени, он сцепил в замок руки и опустил на них голову. По щекам покатились горячие слезы сожаления о том, как много он все это время не знал, и как сильно мог бы сблизиться с Кодлаком, останься тот жив. То, что Кодлак посчитал его достойным стать в будущем его преемником, ошеломило его даже больше, чем то, что он видел его в своих снах. Он быстро утер слезы тыльной стороной ладони. Кодлак ушел, и он уже попрощался с ним. Йорлунд и Круг ждали его, и ему нужно было держаться перед ними доблестно, как того хотел бы от него старик. Синьфьотли вышел из покоев, поправляя за собой помятое одеяло и плотно закрывая двери. — Благодарю, — сказал ему Йорлунд, сидевший над эбонитом в самом разгаре работы, забирая последний обломок. Костер уже догорел. —Думаю, твои братья по оружию ждут тебя.        В нижней кузнице, освещаемой через выбоину рассветными лучами, было светлее, чем в прошлый раз. Эйла сидела, обхватив острые колени, на каменном уступе. В углу Фаркас и Вилкас о чем-то оживленно спорили, и по тому, как резко они прервались, завидев пришедшего, стало ясно, что объектом обсуждения был он. Каменная чаша стояла посреди пещеры, пустая. Синфьотли захлестнули воспоминания, связанные с этим местом, в котором он был лишь однажды. Казалось, будто с тех пор прошла целая вечность. Отсюда началась его жизнь зверя. За это время умерли двое из Соратников, член Круга и Предвестник, прекратила свое существование «Серебряная рука». Как давно он не ощущал сладкой, сводящий мышцы боли от превращения, что приносила такое удовольствие. Отказ от звериного обличья не был для него так тяжек, как для Вилкаса, и не так легок, как для Фаркаса. Первое время было особенно трудно, и он до сих пор ощущал неслабые позывы, но, как писал Кодлак: прояснилась голова. Но прямо сейчас на него нахлынуло чувство, схожее с жаждой. — У старика было одно предсмертное желание, — сказал Вилкас, отойдя от грозно пыхтевшего Фаркаса, — Оно не исполнилось. Вот и все. — Лунная кровь — не такое уж и проклятье, что бы ты ни думал, Вилкас, — моментально вскинулась на него Эйла, вставая и складывая руки на груди. — Для тебя это неважно. Но он хотел очиститься, — Фьотли знал, что упершегося Вилкаса невозможно было переубедить. И был с ним согласен. — Он хотел встретиться с Исграмором и познать величие Совнгарда. Но этому не суждено было сбыться. — И вы за него уже отомстили. — Кодлак не стремился к мести, — сказал Фьотли, держась ближе к Вилкасу. — Вылечиться было и твоим желанием. И оно тоже не исполнилось. — Фаркас, несмотря на то, что все еще выглядел немного обиженно, повернулся к брату. — Нет, Фаркас, не исполнилось, — Вилкас тяжело вздохнул. — И сейчас не время об этом говорить. Мы должны воздать почести Кодлаку, что бы мы ни думали о крови. — Это верно, — сдалась Эйла. — Он хотел этого, и он это заслужил. Но как мы это сделаем? — Кодлак часто говорил, что хочет очистить душу. Даже в смерти. Ты знаешь легенды о могиле Исграмора. — Там души Предвестников внимают зову северной стали. — Отнесем туда его прах. — В гробницу не войти без Вутрад, но она разломана на куски.       Каменная дверь в кузницу со скрежетом отъехала, и к ним вошел Йорлунд. — Если мир таков, какой он есть, это не значит, что он останется таким навсегда, — сказал он, держа в руках огромную черную секиру. Все восхищенно бросились к нему, желая рассмотреть реликвию поближе. — Секира — оружие. Инструмент. Инструменты ломаются. И их чинят. — Это… Клинок восстановлен? — Вилкас пораженно коснулся пальцами эбонита. По его глазам было видно, как отчаянно ему хотелось взять его в руки, опробовать пару замахов. — Наш брат по оружию впервые в истории собрал все обломки, — гордо ответил Йорлунд. — Пламя героя может вновь сковать то, что сломано. Костер Кодлака стал пламенем возрождения Вутрад. — Значит, мы должны готовиться выходить к могиле Исграмора. — твердо сказал Синфьотли. Внезапно он чувствовал в себе перемену, зажженную искру желания идти вперед остальных. — Ради Кодлака. — Кто понесет Вутрад? — спросил Йорлунд, с намеком глядя на Фьотли. Все обернулись на него, и стало ясно, что они едины в своем мнении. Он собрал обломки, и Вутрад по праву должна быть у него. Но Синфьотли считал иначе. — Вилкас в сто крат лучше всех нас обращается с двуручным оружием. Лишь в его руках Вутрад сможет полностью раскрыть хранящуюся в себе силу.       Все удивленно глядели на него. Йорлунд вскинул седые брови, Эйла заскалилась. Фаркас шумно задышал, завистливо, но беззлобно фыркая. Вилкас смотрел на него взглядом, полным благодарности. И любви. — Я буду нести ее достойно, — страстно сказал он, принимая секиру и глядя на нее с глубоким почтением. — Тогда выходим завтра. На рассвете.

***

— Шоровы кости! Когда вы успели? — оставшись наедине с Синфьотли, Эйла откинула его волосы с шеи и ткнула пальцем в красные пятна под ухом. Она одернула ворот рубахи, который он старательно завязывал под самым горлом. — Это еще что? — Кажется, ты лезешь не в свои дела, — он густо покраснел и прижал ладонь к посиневшему укусу, подернутому сухой коркой, пряча его от ее цепких глаз. — Тогда вам следует лучше их скрывать, — она весело хмыкнула. — Кто бы знал, что Вилкас таким увлекается. — Я сам его попросил об этом. — Но зачем? — Пока мы оба вервольфы, мне это показалось правильным. — Но ты же хочешь отказаться от дара? — ее голос звучал разочарованно. — Вы это называете «излечиться». — Я не буду врать, что мне не нравилось быть зверем, — Фьотли тяжело вздохнул. — Мне нравилось чувствовать себя в том теле, и нравилась свобода. Но скоро я понял, что становлюсь не охотником, а добычей, пойманной в ловушку собственных инстинктов. Все было в порядке, пока мы с тобой вели охоту на «Серебряную руку», но стоило остаться в городе на несколько дней… Я думал, что все нормально, что смогу с этим жить, если найду баланс между жизнью вервольфа и человека. Кодлак помог мне навести в голове порядок. Ты можешь быть с ним не согласна. Никто не в праве указывать тебе, как жить, пока ты приносишь славу Соратникам. Но я думаю, старик был прав. Как воин и охотник, я должен добиваться победы собственными силами. Я чувствую, что болен, и хочу снова стать собой. — Ты помнишь свою жизнь до лунной крови, но прежним ты уже не будешь. — А ты нет? Как давно ты стала вервольфом? — Я точно не знаю, — Эйла задумчиво подняла глаза к потолку. — Моя мать уже была членом Круга, когда родила меня. Возможно, я сразу появилась на свет именно такой, или меня обратили еще в детстве. Мне плевать. Я не хочу другой жизни. — Говоря на чистоту, я бы не смог представить тебя иной, — сказал он с улыбкой, опускаясь на лавку. — А вам с Вилкасом броня и оружие к лицу больше, чем когти, — она засмеялась и села рядом. — Уж не знаю, что больше нравится Фаркасу. Хотя он в любом случае сделал бы, как скажет брат. — Думаешь, у Фаркаса теперь на меня зуб? — Фьотли вспомнил его взгляд и нервно повел плечами. — Не больше, чем на всех остальных, с кем Вилкас когда-либо делил постель. Но ведь у вас с ним все не сводится лишь к общему ложе? Я знаю его многие годы, и поверь, иначе бы он не стал вступать в интрижку с братом по оружию, даже если бы хотел. — Я бы хотел скрепить наш союз перед Марой. Надеюсь, он тоже. — Такого не случалось внутри братства уже очень давно. По крайней мере ни разу на моей жизни. Вообще-то это не возбраняется, но ты же знаешь. Неспроста мы здесь все друг другу именно братья и сестры. Из нас и так никто не отличается холодной головой. Лишние чувства могут затуманить разум в самый неподходящий момент. — И ты не жалеешь, что не вступила в брак со Скйором прежде, чем он отправился в Охотничьи Угодья? Какой в этом смысл, если голова уже вся в огне, как бы упорно вы не пытались удержать расстояние?       Эйла замолчала, рассеянно глядя мимо него. Она достала стрелу из колчана, покрутила ее в руках и порезалась большим пальцем о наконечник, надавив на край. Тут же выступила алая бусина. — Я думала об этом. Между мной и Скйором все было не так просто. Иногда ему казалось, что я слишком увлечена своей ликантропией, и недостаточно им. Иногда казалось мне, что он недостаточно увлечен своей ликантропией, и как следствие, мной. Даже находясь оба в звериной форме, мы никогда не умели находить общий ритм сражения. Временами он был слишком прямым, слишком правильным. Но лишь он один умел удержать меня тогда, когда это было нужно, а потом отпустить так, что мне казалось, будто я обратилась в первый раз. Наверное, именно поэтому я даже хочу, чтобы вы двое поженились. Мы Соратники, и проводим наши жизни в постоянных сражениях. Каждый из нас может уйти в другой мир в любой момент. Незачем терять время, размениваясь на глупые суеверия. — Спасибо тебе, Эйла. — Знаешь, Фьотли, даже если настанет день, когда вы сумеете… исцелиться. Если это все же произойдет, мы с тобой все равно останемся одной крови, — она провела порезанным пальцем по его скуле, оставляя теплую красную черту.       Синфьотли обнял ее за плечо, прижимая к себе, утыкаясь носом в спутанные волосы на рыжей макушке.       Вскоре пришло время собираться в дорогу. Путь до гробницы Исграмора предстоял тяжелый и долгий. Им нужно было пройти через владение Винтерхолд, в котором лютый мороз терзал даже коренных нордов, и доплыть по ледяной воде до острова близь побережья. Они решили не брать повозку до столицы холда, и пойти напрямик, пересекая холд Белый Берег и горы на границах. Фаркаса нагрузили особенно сильно, повесив на него палатки и посуду, и сами набрали немало шкур и теплой одежды, дабы выдержать непогоду. Йорлунд в кузнице трудился весь день, не покладая рук, подлатывая броню и затачивая оружие. Он сковал для Фьотли столько стрел из Небесной стали, что хватило на несколько колчанов.       Синфьотли переложил головы Гленморильских ведьм в более удобный мешок и затянул его потуже. —Думаю, мы должны взять их с собой. Не знаю, что нас там ждет, но у меня предчувствие, что им может найтись применение, — сказал он Вилкасу и пальцами проник себе под ворот, касаясь выпуклых шрамов. — К тому же, мне бы не хотелось, чтобы это все в итоге оказалось зря. — Ты наотрез отказывался подниматься в Ветренный пик, а теперь собираешься вести нас в гробницу самого Исграмора, — он медленно отнял его ладонь от груди, сжимая ее в своих пальцах. — Тебе не страшно? — Я в ужасе, Вилкас. Но разве есть другой выход? Если Фаренгару еще можно было заплатить, то здесь увернуться не выйдет. И я не хочу уворачиваться. Ради Кодлака, я должен выстоять перед своим страхом. — Ты говоришь правильные вещи. Я горд быть твоим братом по оружию. — Вилкас, о чем вы спорили с Фаркасом в нижней кузнице?       Он долго смотрел на него, подбирая ответ. — Он просто беспокоится обо мне, Фьотли. Тебе не нужно переживать об этом. Вскоре он свыкнется и все станет по-прежнему. Возможно, даже лучше, чем прежде. — Кто из вас старше? — спросил Синфьотли, обвивая свои руки вокруг его талии. — Наверное, я. Нам так кажется. У нас нет родственников, которые могли бы нам рассказать. — Ты помнишь, как вас привели в Йоррваскр? — Помню, что мне здесь ужасно не понравилось. — Как-то не верится, — Фьотли хихикнул. — Я был очень озадачен. Я не уверен, что тот, кто привел нас сюда, был нашим отцом, но я доверял ему, он вел нас за собой. В моем мире было всего два человека. Он и мой брат. И вдруг я остался один с Фаркасом посреди пьяной и враждебной толпы, в месте, в котором никогда раньше не был, где все нас шпыняли, и ни дня не проходило, чтобы какой-нибудь теперь уже умерший Соратник не предлагал выгнать нас отсюда на улицу. Детям не место в Йоррваскре. — Но разве вы не должны были расти вместе с Эйлой? — Ее мать тогда была в Круге, но Эйла жила со своим отцом в лесу, в охотничьей хижине. Иногда ее приводили, и она рычала на нас с Фаркасом, как дикий зверь. Он ее тогда ужасно боялся, — Вилкас засмеялся своим воспоминаниями. Он редко улыбался, и Фьотли был счастлив видеть его таким. — Так что жили и росли в Йоррваскре только мы вдвоем. Кодлак позволял нас шпынять, но всегда твердо стоял на том, чтобы мы остались. Он стелил нам в своем кабинете. Когда мы выросли достаточно, чтобы удержать в руках меч, он стал нас учить. Мне очень нравилось, и я вкладывал в это всего себя. Старался освоить как можно больше разного оружия. А вот Фаркас оказался совершенно необучаемым. Зато он пристрастился обворовывать старших, и Кодлак нередко устраивал ему настоящие взбучки. Его оказалось не так-то просто отучить. — Вас ведь в итоге сделали членами Круга. Сколько вам было лет? — Я не могу дать точный ответ на этот вопрос. Мы с Фаркасом не знаем, когда родились. Тот норд, что оставил нас здесь, не сказал Кодлаку, какого мы возраста. Судя по всему, нам было около четырех. В Круг мы вступили лет, наверное, через двенадцать. Эйла на тот момент уже встала на место своей матери. По ней не скажешь, но на самом деле она старше нас двоих. — И тогда же вы стали вервольфами? — Да. Я не задумываясь принял от Кодлака звериную кровь. Мне не было дела до высоких рассуждений о доблести и загробной жизни. Если старик считал что-то правильным, я просто принимал это за истину. И теперь он мертв. Я знаю, этот день наступил бы рано или поздно. По крайней мере, я научился думать самостоятельно прежде, чем это случилось.       Они вышли из Йоррваскра на рассвете и двигались быстрым, размеренным шагом. Эйла, недовольная тем, что приходилось довольствоваться обычной человеческой скоростью, возмущенно фыркала, но ничего не говорила. Иногда она надолго оставляла их троих, уходя с дороги, и всегда догоняла через несколько часов с довольным и сытым видом. Вилкас молча морщил нос, терпя звериный запах. Они ели то, что успевали подстрелить по дороге Эйла и Фьотли, и наполняли бурдюки из ручьев. На ночь разбивали лагерь из костра и трех палаток. Несмотря на волком глядящего Фаркаса, Вилкас настоял, что с Синфьотли они будут спать вдвоем. — Пусть привыкает, что теперь всегда будет так. Нечего делать ему поблажек, — сказал он, обнимая Фьотли перед сном.       И все же, это оказалось не самой удачной его идеей. Они подолгу не могли уснуть, мучаемые естественными позывами человеческих тел. Ночи были слишком тихие, а палатки слишком тонкие, защищающие лишь от дождя и снега, но не от звуков. Порой они все же не выдерживали, и прижимались друг к другу с тихими медленными поцелуями, один из них брал в руку оба их члена, постепенными движениями подводя к стремительно наступающей разрядке. Они закусывали губы, не издавая ни единого стона, лишь рвано дыша на грани слышимости. Фаркас и Эйла были оборотнями и слышали острее простых людей, но Вилкас и Фьотли все же надеялись, что их ушей не коснулось ничего из того, что случалось в их палатке.       Желтые степи очень быстро сменились белоснежными склонами, укрытыми плотными сугробами, и так же скоро начались горы. Они уже перешли границу Владения Винтерхолд, и если поначалу холод был для них, нордов, вполне терпим, то позже с каждым днем мороз начинал все сильнее резать кожу, а раздуваемый ветром снег казался острым, словно иглы. Приходилось теплее укутываться в шкуры, а для ночлега искать укромные отвесы у скал или пещеры. В таких местах обычно ютились снежные волки, медведи или шайка разбойников, которые тут же нападали на вторгшихся к ним чужаков, и тогда грациозно и могуче Вутрад танцевала в руках Вилкаса. Иногда случались бураны, и тогда они обвязывались вокруг поясов веревкой, чтобы не потерять друг друга в непроглядной молочно-белой пурге.       Наконец они дошли до берега под Винтерхолдом, и разбили лагерь между камней у скалы, прячась от беспощадного ветра. С земли сквозь снег, если постараться, можно было рассмотреть остров, ставший усыпальницей первого Предвестника. Оставалось совсем немного. Вилкас ушел в город, обещая вернуться с лодкой, а Эйла обратилась, отправившись на охоту. Синфьотли и Фаркас остались одни у костра, кутаясь в шубы и напряженно молча. Фаркас смотрел на него, не отрывая взгляда, и Фьотли решил, что нельзя идти в священную гробницу, когда между ними вот-вот лопнет до предела натянутая нить. — Ты хочешь поговорить со мной о брате? — спросил он прямо, отвечая взглядом на взгляд. Фаркас лишь сердито запыхтел. — Разве плохо, что мы с ним любим друг друга? — Ты не первый, кто заявляет, что любит моего брата, — он насупился. — И что же с того? — Мне не нравится, что он выбрал тебя. — Но почему? Я настолько плох? Или это потому, что я не смогу дать ему детей? — Ты вовсе не плох, Синфьотли. И плевать я хотел на детей. Но если один из вас, — он выразительно посмотрел на него, — решит оставить другого, вы не сможете просто разойтись в разные стороны и жить, послав друг друга в Обливион. Потому что вы оба — Соратники. — Значит, ты думаешь, что я с ним играю, — Синфьотли был глубоко возмущен, и сдерживал себя как мог, чтобы не вспылить. — Я никогда не давал повода так считать. — Ты не первый, кто заявляет, что любит моего брата, — грозно повторил Фаркас повысив голос, вскакивая со своего места. — Он бы не стал спать с другим членом братства, если бы не какая-то возвышенная ерунда. Но ты Соратник, а не какая-то хлипкая девка с харчевни, поэтому если ты причинишь обиду моему брату, клянусь, я из тебя все, чем ты там набит, повышибаю!       Он вздернул Синфьотли с камня, на котором он сидел, и тот с силой ударился лбом ему в нос. Они отпрянули друг от друга. — Я никогда не поступлю так с Вилкасом. Клянусь, мне не нужен никто, кроме твоего брата, — твердо сказал Синфьотли, выпрямляясь и высоко вздергивая подбородок.       Фаркас смотрел на него, внимательно вглядываясь в его глаза, выражение лица, вслушиваясь в голос. Он стал остывать буквально на глазах. — Я уважаю тебя, Синфьотли, — наконец, сказал он. — Ты достойный друг, воин, примерный Соратник, и я горд называть тебя своим братом по оружию. Ты лучший из всех, кого мог выбрать Вилкас. Но только разбей ему сердце, и я раскрою надвое твою рыжую башку. — Прям как в «Рагнаре Рыжем», — улыбнулся Фьотли, потирая лоб. — Чтоб тебя, сукин сын, — Фаркас сел на свое место, прикладывая снег к носу и тихо посмеиваясь. — И куда только делась твоя надменность.       Вскоре Эйла вернулась с охапкой зайцев, румяная и радостная. Они с Фьотли быстро свежевали их и насаживали тушки на вертел. — Знаете, тут не так уж и плохо, когда ты в зверином обличье. Собственная шерсть согревает намного лучше шкур, — сказала она, внимательно переводя взгляд с одного на другого. — Кажется, между вами здесь что-то произошло. — Немного повздорили, — ответил Фьотли, задорно улыбаясь. — Видно, оно и к лучшему.        Вскоре вдоль берега замаячила лодка, и к ним причалили Вилкас с парой рыбаков, что помогали ему грести. Они заплатили им, и рыбаки ушли обратно в Винтерхолд.       От Вилкаса также не укрылось заметно спавшее между возлюбленным и братом напряжение. Фьотли радостно улыбался ему, ловя его взгляд. Они быстро поели и стали сворачивать лагерь. Настало время отплывать.

***

      Снаружи гробница ничем не отличалась от любого другого древнего нордского кургана. Дверь замело снегом почти по самый верх, и Эйла, окончательно потеряв терпение, приняла облик вервольфа, и принялась раскапывать проход, зачерпывая снег своими огромными когтистыми лапами. Фаркас помогал, Вилкас отвернулся. Синфьотли решил осмотреть остров, и, обходя его по кругу, услышал вдруг откуда-то сверху знакомые далекие голоса, в отдалении зовущие его на незнакомом языке. Он помотал головой в поисках источника и даже попытался вскарабкаться на скалу, но утесы были слишком крутые и скользкие, и зацепиться было решительно не за что. Вернувшись к Соратникам, он увидел, что Эйла и Фаркас почти закончили. Они зажгли факелы и стали по очереди входить в гробницу, и Фьотли оцепенело замер у тяжелый дверей, зажмуриваясь. Чужая ладонь в холодной перчатке коснулась его плеча, он открыл глаза и увидел Вилкаса, терпеливо ждущего его у прохода. Он глубоко вдохнул, набираясь решимости, и сделал шаг внутрь, чувствуя, как от предчувствия беды на секунду перестало биться сердце.       В центре небольшого зала возвышалась на широком постаменте черная статуя Исграмора. Он стоял прямо, держа перед собой руки, в тяжелом плаще с круглыми стальными вставками и в рогатом шлеме, с длинной густой бородой. Первый Предвестник. Постамент у его ног был весь заставлен урнами с прахом последних его последователей. Слева был проход, ведущий, со слов Эйлы, на плато снаружи. Справа и позади от статуи коридоры были наглухо замурованы каменными механизмами. — Здесь покоится Исграмор, и все его доверенные военачальники. И все последующие Предвестники. Но в главный зал нельзя войти без Вутрад, а она была сломана последнюю тысячу лет. Поэтому Соратники оставляли прах здесь, в этом зале. Но теперь Вутрад восстановлена, — Вилкас подошел к статуе и почтительно вложил Вутрад в эбонитовые руки Исграмора.       Каменная дверь за спиной статуи отъехала вниз, и им открылся тоннель, ведущий вглубь гробницы. Фаркас передал Вилкасу меч, который нес в запасе. Они стали спускаться. Братья шли впереди, готовые первыми принять на себя удар, Эйла и Фьотли прикрывали им спины. Последний сумел успокоиться и выровнять дыхание, мысленно призывая себя к тому, чтобы не поддаваться панике. Разве могли полусгнившие драугры навредить четверым могучим воинам, к тому же, вервольфам?       Заросшие мхом и голыми ветвями стены гробницы освещались из неизвестного источника голубоватым светом, и было принято решение за ненадобностью затушить факелы. Архитектура здесь была заметно старше, чем в Каирне, куда Фьотли ходил за обломком Вутрад. Здесь совершенно все было из камня, и ничего из дерева. Возможно, за четыре тысячи лет оно просто не сохранилось, однако своды все равно держались на славу, на долгие века построенные руками нордских мастеров. Им не попалось ни одного обвала или рухнувшего коридора. Воздух был прохладен и свеж, голубоват и немного туманен, но без намека на затхлую пыль. Лишь однажды им попался проход, в котором неведомо как расплодились пауки. Они справились с ними без особых трудностей, но Фаркас, без зазрения совести вытошнивший всю свою последнюю трапезу на святые камни усыпальницы, наотрез отказался проходить через плотную липкую паутину, обклеившую изнутри весь коридор. Они долго спорили, пока разозленная Эйла не достала из сумки какой то грязный лоскут и не завязала ему глаза, ругая великана всеми бранными словами. Вилкас взял его под руку и медленно провел через гнездо, старательно убирая свисающие над головой брата нити паутины. Синфьотли испытал некоторое удовлетворение при виде столь напуганного Фаркаса, но не забывал и о своем страхе, что все равно не отступал ни на секунду. Эбонитовые саркофаги стояли, плотно закрытые, и он каждый раз внутренне сжимался, проходя мимо, ожидая услышать за спиной страшный скрежет выбитой крышки. Но вместо этого, внутри промежуточного погребального зала, пол в которым был весь залит прозрачной водой, прямо сквозь черноту древнего гроба к ним вышел навстречу воин. Весь он был сгустком голубоватого прозрачного света, одетого в древнюю нордскую броню, с рогатым шлемом на голове, но шаги на земле и лязг меча издавали вполне материальные звуки. Вместе с ним вышли еще трое, доставая оружие. — Это духи первых Соратников, — прошептал Вилкас. — Кажется, они хотят нас испытать, — Синфьотли заметно расслабился. За исключением того, что призраки состояли из неизвестной материи, они выглядели совсем как живые. Они молчали, не издавая никаких неестественных звуков. Их взгляд был осмысленный, а движения уравновешенные, плавные. Никакой отвратительной дерганности и судорог истлевших мышц. — Тогда докажем им свое право пройти к гробу Исграмора, — сказала Эйла. Она убрала лук, и вместо него сняла с пояса меч и щит. — Я пойду первая.       Она спустилась вниз по ступеням в центр зала, и навстречу ей вышел призрак, держащий в каждой руке по топору. Они встали друг напротив друга, принимая позы. Эйла кивнула, и они бросились друг на друга, замахиваясь оружием. Призрачная сталь звенела не хуже настоящей. Они кружили по залу, и легкая и выносливая Эйла явно планировала взять измором противника в тяжелых доспехах. Но дух был крайне силен и быстр. Эйла не поспевала работать мечом, успевая лишь щитом защищаться от обрушивающихся друг за другом ударов. Он уверенно теснил ее к стене, как вдруг она стремительно подалась к нему навстречу. Топор насквозь пробил щит совсем рядом с рукой, и прочно застрял в нем. Эйла резко отбросила его в сторону, и дух, не отпустив вовремя рукоять, потерял равновесие, подставляясь под ее меч. От ее косого удара он рассыпался на воду мерцающим пеплом. Из разломанного щита пропал топор. Эйла досадно пнула его, и убрала меч в ножны. Оставшиеся призраки расступились, пропуская ее вперед зала.       Следом спустился Фаркас, лязгая доспехами, с мечом на перевес. К нему вышел воин невысокого роста с парой кинжалов. Он ловко уклонялся от вихря случайных ударов, которые Фаркас обрушивал своим мечом, слово великан дубиной, а его противник все перекатывался и уворачивался, царапая броню тонкими лезвия и стараясь поддеть за слабые места. Фаркас, с мелкими порезами на обнаженных плечах, в ярости отбросил меч, и бросился, как разъяренный медведь, на противника, умудрившись схватить того за плечи. Он поднял его высоко над землей и голыми руками свернул ему шею. Дух так же осыпался к его ногам, и Фаркас беспрепятственно прошел к Эйле.       Вилкас взял в руки меч, и, прежде чем спуститься, обратился к Фьотли: — Ты стал намного лучше владеть клинком с тех пор, как пришел к нам. Не торопись, внимательно следи за движениями. Я буду ждать тебя вместе с остальными.       Вилкас спустился и навстречу ему вышла призрачная лучница, высокая и широкоплечая, с сильными руками. У Синфьотли тихо заскребло изнутри. Она кивнула и быстро отскочила на несколько метров назад, стремительно натягивая тетиву. Первую стрелу Вилкас отбил лезвием меча, от второй увернулся, наклонившись всем корпусом в сторону, перенося вес на другую ногу. Она стреляла очень быстро, практически без осечек, а он отбивался от выстрелов, стараясь подойти ближе, двигаясь зигзагами. Лучница постоянно отходила, выдерживая расстояние. Стрелы в колчане появлялись сами собой, не думая заканчиваться. Вилкас, внезапно изменив тактику, неожиданно бросился на нее напрямую, отбивая стрелу и плечом сбивая ее с ног. Синфьотли смотрел, волнительно заламывая руки и не находя себе места. Лучница упала навзничь, расплескивая воду, и он занес над ней меч. Стремительным движением она достала из рукава кинжал и воткнула ему в сапог, изворачиваясь и дергая на себя обеими руками. Вилкас упал на одно колено, опуская меч, но промахиваясь мимо ее головы, и она сцепилась с ним в рукопашную, обхватив со спины и заваливая его назад. Он занесла руку, в которой блестело призрачное лезвие, и в этот момент Синфьотли, однажды сумевший одержать таким же способом случайную победу над Вилкасом, не выдержал. Время для него словно остановило свой ход, а сознание обожгло неосознанным импульсом. Он выхватил лук и выстрелил в ее прозрачное тело. Она тут же исчезла, а Вилкас пораженно вскинул на него взгляд. Он поднялся ошалело, собираясь что-то сказать, как вдруг из саркофагов высыпало больше дюжины призраков. Они схватили Вилкаса, Эйлу и Фаркаса, удерживая на месте за руки и ноги, наваливаясь на них всех весом. Даже Фаркас не мог освободить себя от их хватки, разъяренно трепыхаясь. Он утих, когда всем троим к горлу с молчаливой угрозой подставили прозрачные кинжалы.       Навстречу Фьотли вышли трое, с военачальником в рогатом шлее во главе. В древних тяжелых доспехах, с огромными щитами и мечами. Они встали полукругом на равном друг от друга расстоянии, пристально глядя на него, ожидая когда он спустится. Синфьотли почувствовал, как внутри все обжигает сожалением о совершенной ошибке. Он хотел защитить Вилкаса, но тело, принявшее решение быстрее разума, нарушило условия, и он навлек на всех беду. Опаснее всего для него был бой против щитоносцев, не опасавшихся кинжалов и стрел, и он отчаянно надеялся, что его друзей оставят в живых, если он не выдержит этого неравного боя. Он увидел Вилкаса, смотрящего на него с неподдельной тревогой и страхом, но не за себя. Синфьотли тоже боялся. Боялся так, что невыносимый страх перед драуграми теперь показался лишь наивным испугом. И все же он вздернул подбородок, и, поджав губы, спустился. Он вынул свой одноручный меч и взялся за эфес дрожащими пальцами. Сердце стучало так, что ничего не было слышно. Трое призрачных воинов одновременно двинулись на него, и все вокруг пропало.       Они кружили вокруг него, то смыкая, то размыкая щиты, и единственное преимущество, которым Синфьотли обладал, была легкость и скорость на фоне их неповоротливости. Все его удары безнадежно отбивались, и он отступал, старательно выравнивая дыхание и равновесие, чувствуя, как под ногами брызгами разлетается вода, и как промокли сапоги. Вилкас действительно многому обучил его с мечом. Синфьотли ловко прокручивал его в руках, отражая сразу несколько ударов и отводя от себя лезвия, но его собственные быстрые выпады неизменно встречали с неприятным лязгом умбоны щитов. Он следил сразу за тремя, распределяя внимание и старательно работая головой, предсказывая удары и движения. Но ему все еще не хватало опыта, не хватало сноровки. Вилкас бы справился на его месте. Но Синфьотли был другим. Он слишком плохо знал пол под ногами и привычки противников. И он стремительно уставал, чувствуя, как тяжелеют конечности и замедляются движения, как колет ребра. Его с силой толкнули щитом, он выронил меч и отлетел, ударившись о стену головой. В глазах потеменело. Меньше всего он хотел бы умереть в какой-нибудь гробнице, среди древних мумий, на глазах любимого человека. Ему вдруг вспомнилось, с чего все начиналось. Посвящение в Круг, древний каирн. Заговорившая с ним хором низких голосов стена силы. Кажется, их же он слышал наверху, рядом с гробницей. Он так и не понял, что узнал от них тогда, впитав из камня теплый струящийся свет. Двое призрачных воинов приближались к нему, опустив щиты, готовые добить. Их предводитель в рогатом шлеме смотрел, наблюдая со стороны. Синфьотли вспомнил отца, его сказки, предания о родине. В детстве отец рассказывал ему перед сном о драконах, сынах Акатоша. Вспомнился горящий шар Гленморильской ворожеи, что ударился о камни за его спиной, опаляя кожу. Объятый огнем Хелген, сожженный дотла пламенем огромного черного ящера, кричавшего что-то на своем страшном забытом языке. От его голоса обрушивались с неба полыхающие жаром метеориты, содрагая под собой землю. Вспомнился очаг в Йоррваскре, согревающий зал. Пылкие поцелуи и горячие руки. Синфьоли глубоко вдохнул, думая, что это, должно быть, в последний раз, и ребра обожгло болью. Обожгло. Он широко распахнул глаза, чувствуя, как в голове словно ветром сдуло туман. Он вдруг понял. Понял, и чуть не рассмеялся от собственной глупости, от того, как можно было не почувствовать, не догадаться сразу. Синфьотли вдохнул еще раз, настолько глубоко, насколько хватало места в груди, и ощутил, как наполняются пламенем легкие. Он выпрямился, опираясь о стену рукой, и крикнул, подавшись всем телом вперед, так громко, как смог: — ЙОЛ!       Его голос прогремел, сотрясая высокие своды, и стремительно хлынул вперед, обратившись в жаркое пламя, объявшее своим пылом надвигающихся призраков, которые тут же испарились под его языками. Синфьотли схватился за горло, страшно закашливаясь. Он опустился на колени и быстро нащупал в воде меч. Соратники смотрели на него ошеломленно, но он не замечал. Он вновь выпрямился, вставая напротив последнего духа, стоявшего перед ним в рогатом шлеме. Вот теперь они сразятся на равных.       Их бой продлился недолго. Синфьотли и сам уже не понимал, какой хитростью сумел продержаться достаточно долго, чтобы суметь крикнуть огнем еще раз. Пламя вышло слабее, но его хватило для победы. Обожженное горло саднило, затылок болел. Он упал на колени над голубым искрящимся пеплом сразу, как только воткнул лезвие призраку в прорезь шлема. Духи, удерживающие его друзей, исчезли, слившись с воздухом, и они тут же бросились к нему. Эйла схватила его в цепкие объятия, отстранилась и наотмашь ударила его по щеке. — Одно дело, когда дорогие тебе люди умирают, но когда это случается у тебя на глазах! О чем ты думал, Синфьотли?! — запричитала она, вновь обнимая. — Чтоб меня! Пропасть мне в Обливион, если это был не ту’ум! — Фаркас легко обхватил их обоих и вздернул вверх, ставя на ноги. — Но как?! Конечно, некоторые умеют кричать. Ульфрик даже убил криком короля. Но чтобы огнем дышать? — Ты знал, что так умеешь? — спросила Эйла, наконец, отпуская его. — Я не знал, — едва слышно ответил Синфьотли сорванным, сиплым голосом, и прильнул к Вилкасу, утыкаясь носом ему в шею. Его мало беспокоила открывшаяся внезапно способность. Главным для него было то, что тот крепко обнял его в ответ. Он быстро зашептал ему на ухо — Прости меня, прошу. Я знаю, ты бы справился сам. Но я так испугался. Вилкас, если бы ты умер, я бы на все наплевал, я бы погиб за тобой. — Я думал, что они убьют тебя, и готов был последовать следом. Пусть бы мы никогда не увиделись вновь в Совнгарде. Я бы все равно нашел тебя в Охотничьих Угодьях. — Я чуть вас всех не подвел. — Тихо, молчи. Выпей воды или зелье, тебя страшно слушать. Ты никого не подвел. Ты справился. Выстоял, как истинный нордский воин, — Вилкас мягко отстранился. — Ну хватит, идем. Зал Исграмора ждет нас за дверью.

***

      У дальней стены, на высокой площадке, к которой вели каменные ступени, покоился в своем огороженном решеткой саркофаге сам Исграмор. Мягко светили многовековым огнем свечи. Как не странно, главный зал оказался широкой и округлой, величественной усыпальницей, но довольно скромной в своем убранстве. Не было никаких излишков архитектуры, и даже сокровищницы древнего правителя нигде не наблюдалось. Над саркофагом висел барельеф, повествующий о деяниях Исграмора. В центре зала на небольшом постаменте тихо горело без дров, само по себе, синее пламя. Дух Кодлака Белой Гривы ждал их прямо подле него, грея об огонь призрачные руки. Они все замерли разом, не решаясь подойти. — Кодлак… это ты? — первым очнулся Вилкас. — Конечно, я, — он криво улыбнулся краем рта. Его голос отдавал странным, потусторонним эхом, но звучал как и раньше, с привычными ему интонациями. — Мы тут с другими Предвестниками разминаемся. Пытаемся удрать от Хирсина. — Но здесь больше никого нет, — сказал Фьотли, держась за горло. — Вы видите здесь только меня, поскольку ваши сердца признают вождем Соратников лишь меня. Бьюсь об заклад, старина Вигнар, старейший житель Вайтрана, видел бы полдюжины моих предшественников. — он задорно хохотнул, и вдруг резко посерьезнел. — А я вижу всех. Тех, что в Совнгарде. И тех, что вместе со мной томятся в царстве Хирсина. — Ты в Охотничьих Угодьях? Какого там? Скажи, ты видел Скйора? — Вскинулась Эйла. Но Кодлак лишь тепло и грустно посмотрел на нее.       Он подошел к Фьотли и положил руку ему на плечо. Его тут же обдало приятной прохладой через доспех. — Все они видят тебя. Благодаря тебе и твоей душе прославится имя Соратников. Много славы ты принесешь своим голосом. Мы не скоро это забудем. — О чем ты говоришь, Кодлак? — спросил Фьотли, заранее догадываясь, какой последует ответ. — Так ты до сих пор не знаешь? Ты Драконорожденный, мальчик, — сказал Кодлак, кладя вторую руку ему на другое плечо и склоняя к нему голову. — Довакин. — Как?.. Синфьотли — довакин? — все смотрели на него пораженно. Фаркас отпрянул, сделав шаг назад, Эйла прикрыла открывшийся рот ладонью. Вилкас смотрел на него восхищенно, не моргая.       Синфьотли выпрямился, задирая подбородок. Он ощутил радость и трепет, и немного волнительный страх. Он — Довакин. Тот самый, из рассказов отца. В дни, когда в мир вновь вернулись драконы, он открыл в себе великий дар. Он вдруг мысленно вернулся в Хелген, в день своей несостоявшейся казни. Ему подумалось, что туда привела его сама судьба. Возвращение драконов, говорившие с ним Стены Силы. Все встало на свои места. Его губы расплылись в улыбке. — Головы ведьм у тебя? — вернул его из раздумий Кодлак. Синфьотли обернулся на Фаркаса, и тот как-то пугливо передал ему мешок. — Великолепно. Брось одну из них в огонь. Тогда их магия будет разрушена — или по крайней мере отпустит меня.       Синфьотли достал за волосы голову ведьмы. Язык вывалился из ее рта, а глаза закатились. От нее невыносимо воняло, но, как не странно, она ничуть не изменилась с тех пор, как он своим мечом отделил ее от тела, будто лежала, замерзшая, в снегу, не тронутая разложением. — Кодлак, — Вилкас подошел к нему ближе, — Я так сожалел о том, что не успел с тобой попрощаться. — Мы прощаемся теперь, мой мальчик, — Кодлак тепло улыбнулся ему, по-отечески похлопав по плечу. — У вас впереди еще долгие годы. Не печалься больше по ушедшему старику.       Он решительно кивнул Фьотли, и тот бросил голову в огонь. Пламя тут же испепелило ее синими языками так, что не осталось даже пепла.       Дух Кодлака вдруг закричал и судорожно задергался, скручиваясь на полу, охваченный красным свечением, искажающим воздух вокруг. Оно словно выдавливалось у него изнутри, принося тому страшную боль, и скоро совсем покинуло его призрачное тело, материализуясь в огромного, багрового и взъерошенного волка, тут же ощерившегося и обнажившего клыки. — Бейте его! — прохрипел Кодлак.       И тогда четверо Соратников обрушили на звериный дух свои обнаженные клинки, убивая его одним сплоченным и стремительным ударом. — Вы убили дух зверя, — проговорил Кодлак, выпрямляясь и широко расправляя плечи, — А вместе с ним — зверя внутри меня! Благодарю вас за этот дар. Хотя остальные предвестники остались в ловушке у Хирсина. Возможно, герои прошлого из Совнгарда помогут мне освободить их. Пахота Охотничьих Угодий. Это будет славная битва, — он обратился к Синфьотли, — И, возможно, ты, как Предвестник, однажды присоединишься к ней. Но пока что возвращайся в Йоррваскр. Празднуй нашу победу. И веди Соратников к еще большей славе.       С этими словами Кодлак исчез, а они остались стоять, не решаясь нарушить воцарившуюся в гробнице тишину. — Если бы несколько месяцев назад мне кто-то сказал, что Соратников возглавит какой-то чужак, я, наверное, перерезал бы ему глотку, — высказался Вилкас. — Но теперь мы все можем судить тебя по делам. К тому же, Кодлак любил тебя. Доверял тебе. Я знаю, что сердце его не обмануло. — Весь Круг поддерживает тебя, как нового Предвестника, — сказала Эйла. Она ткнула локтем притихшего Фаркаса, — Так ведь, отморозок? — Я согласен. Доблести у тебя хватает — он решительно закивал. — Ты, к тому же, Довакин. Кому, как не тебе, быть новым Кодлаком. — Спасибо вам, — Синфьотли был счастлив. Они посмертно излечили Кодлака, который сам назвал его своим приемником, и все его близкие люди были с этом горячо согласны. И все же, груз ответственности пугал его не меньше. Впрочем, они еще не закончили — Но у нас здесь осталось еще одно дело. В мешке есть еще четыре головы.       Эйла отступила назад, складывая руки на груди. Вилкас решительно вышел вперед. Он достал из мешка голову и, не медля ни секунды, кинул ее в огонь. То же красное свечение обхватило его, и он упал на пол, заходясь в конвульсиях. Его дух волка оказался больше и лохматее, чем у Кодлака, с мускулистыми гибкими лапами. Он тут же зарычал и бросился на Фаркаса, голыми руками схватившего его за пасть, широко ее раскрывая. Синфьотли вонзил клинок прямо в открытое горло, и дух пропал. Он тут же бросился к Вилкасу, поднимая того на ноги. — Вставай, — Фьотли перекинул его руку через свое плечо. — С тобой все в порядке? — Это… как будто проснуться ото сна. — впервые Фьотли слышал, чтобы Вилкас говорил с таким облегчением. — Я больше не слышу, как бьется твое сердце. Но мой ум… Он ясен.        Он крепко обнял его, и теперь уже стоял сам, оправившись. Он повернулся к нерешительно мявшемуся у огня брату: — Не думай ни обо мне, ни о Кодлаке. Ты должен сам сделать этот выбор.        Фаркас запыхтел, уставившись в огонь. Наконец, он схватил мешок и вытряхнул из него голову в пламя, тут же сваливаясь под алтарь. Его дух оказался самым крупным, слюнявым, но каким-то ленивым. Он громко фыркнул и почесал за ухом. Фаркас вскочил с земли, уже полностью здоровый, прежде, чем Эйла всадила волку стрелу между глаз. — Ну что ты за крепкая сволочь, — весело хмыкнула она. — Как ты? — спросил обеспокоенный Вилкас. — Все равно, что поднести к губам кружку меда. Меня отпускает боль, которой я и не чувствовал, — Фаркас принялся разминать мышцы. — Вот как должен чувствовать себя воин. Живым и бодрым. Не омраченным навязчивыми мыслями об охоте.       Фьотли достал четвертую голову. В уродливых искаженных чертах он узнал ту самую ведьму, что чуть не убила его в пещере, разорвав когтями грудь. Настал его черед очиститься. Он кинул ее в огонь.       Ему показалось, что сердце в груди разорвалось на куски. Тело словно прошило насквозь тонкими иглами, сводило и отпускало мышцы, не получалось нормально вздохнуть. Он вдруг словно ослеп и оглох. Он смутно чувствовал холодный пол, о который ударился всем телом. В голове стоял писк. Боль была похожа на ту, что он испытал при ритуале, когда принимал кровь вервольфа, но она все длилась и длилась, а привычная утешительная услада, что стоила всех страданий, все не наступала. В голове водоворотом завертелись воспоминания и образы: вот он спускается вниз по стене Вайтарна, цепляясь когтями за каменные выступы, а вот он бежит по лесу, распутывая следы, и наконец вгрызается в теплую плоть, раздирает человека когтями, голодно глядя на мясо, но каждый раз с сожалением удерживая себя от трапезы, и воет, протяжно воет, телу больно, телу приятно, и можно забыть обо всем, положившись лишь на обостренные чувства, позывы, инстинкты.       И вдруг его отпустило. Он очнулся, больше не чувствуя боли, словно ее никогда не было. Он лежал головой на коленях у Вилкаса, который счастливо улыбнулся, когда увидел открывшиеся глаза. Синфьотли приподнялся на локтях и осмотрелся. Они были не в гробнице. Вместо каменных сводов над головой раскинулось серое северное небо. Вдали виднелся полуразрушенный Винтерхолд, на огромной сужающейся книзу скале возвышалась Коллегия магов. — Мы наверху, на плато — сказал Вилкас. — Ты долго не просыпался, и я решил отнести тебя на воздух. — Я чувствую, словно наконец выспался — проговорил Синфьотли. Он вдруг ощутил мир таким, каким он был для него когда-то. Его больше не манила жажда азарта, погони, первобытной жестокости. И все еще он чувствовал себя изменившимся, другим.        Стена Силы, которую он смутно слышал внизу, у входа в гробницу, манила его настойчивым гулом голосов, и Вилкас восхищенно смотрел, как он касается рукой светящегося камня, вбирая в себя могущество древнего знания. Он подошел к нему, обняв со спины. — Ты воистину Довакин. Никогда не видел ничего подобного. — Ты правда думаешь, что я справлюсь со всем, когда вы в Йоррваскре назовете меня Предвестником? — Конечно, тебе может не доставать опыта, — Вилкас поцеловал его в висок, слегка царапнув щетиной. — Но мы поможем тебе его набраться. Это наша задача, как Круга. — Я думаю, Соратникам стоит попробовать взять контракт на дракона. Раз уж я Довакин. — Но сперва принесем Фаренгару тот хлам, о котором он просил. Я думаю, он нам много чего сможет рассказать взамен. — Да, ты прав.       Они простояли так некоторое время, в обнимку, под снегом, наслаждаясь осознанием, что все, наконец, разрешилось. Спускаясь к выходу из гробницы, Синфьотли остановился у статуи Исграмора и взял Вутрад у него из рук. Проход в гробницу за его спиной медленно затворился. — Она должна быть у тебя, — Синфьотли передал секиру Вилкасу. — Теперь, когда важнейшая реликвия Соратников восстановлена, ей необходим хранитель. — Я с радостью буду нести эту ношу, — ответил Вилкас, которому очень полюбилась Вутрад за время их паломничества. Он принял ее, с счастливым видом сжимая пальцы на прохладном эбоните.

***

      В Йоррваскре в их честь устроили празднество, какого Синфьотли еще никогда не видел. Новость о новом Предвестнике быстро разнеслась по Вайтрану. Соратники лихо поставили дополнительные столы, накрыли их так, что они ломились от еды и напитков, привели бардов. К ним пришли семья ярла, Серые Гривы и другие знатные горожане. Круг торжественно объявил Синфьотли новым Предвестником, собрав всех во дворе после наступления темноты. Радостные Соратники обнимали и целовали его. «Я думал, следующий Предвестник будет выше», как всегда высокомерно бросил Атис, и Фаркас, весело хохоча, усадил Синфьотли к себе на спину, и тот счастливо и гордо улыбался, высоко возвышаясь над толпой. Церемония была похожа на ту, что проводили при Посвящении, лишь слова немного отличались. Ему дали имя Синфьотли Огненная Стрела.       Ярко светили в ночи факелы, теплый ветер мягко трепал длинные красные знамена, которыми украсили стены и террасу, и даже не пожалели накинуть сверху на мишени. Повсюду играла музыка, стоял пьяный смех. Эйла с Синфьотли кружили в танце на площадке среди других пар, сливаясь в одно сплошное рыжее пятно. Кто-то остался веселиться во дворе, а кто-то ушел внутрь Йоррваскра. Этой ночью всюду хватало развлечений и выпивки. Пьяные Соратники утянули Синфьотли в жаркий зал, усаживая во главе стола. — Не пей слишком сильно, — шепнул ему на ухо Вилкас, незаметно подошедший со спины. — Этой ночью ты нужен мне в здравом уме.       Синфьотли весь зарделся. Такое ожидание ему нравилось. Вилкас сел напротив, и они переглядывались горячо, и Эйла не стеснялась над ними подшучивать. Синфьотли это совершенно не смущало. Пусть все знают.       Ему нравилось смотреть на Вилкаса. С тех пор, как они излечились от ликантропии, он стал выглядеть намного здоровее. Расправились складки на лбу и между бровей, пропали круги под глазами и куда-то сгладились все колючки. Он все еще был жестковатым и грубым, но внутри него словно развязался клубок из нервов и злобы, что годами скручивался в груди. Вилкас выглядел так, будто впервые в жизни выспался, набрался сил. За столом напротив Фьотли теперь сидел не просто доблестный воин, но притягательный, статный и сильный нордский мужчина. Темноволосый и смуглый, с глубокими черными зрачками, окаймленными в светлые радужки, прозрачные, словно воды ручья. Знатные девушки поглядывали на него смущенно со своих мест, но он ни разу не посмотрел на них. Все его внимание принадлежало лишь Синфьотли.       Они встали из-за стола одновременно. Пьяные Соратники в самом разгаре гулянки не обратили на них ни капли внимания.       Они прильнули друг к другу сразу, как только закрыли за собой двери спальни. В покоях Предвестника вещи все так же стояли на своих местах. Лишь кровать была застелена новыми бельем и матрасом. Шум и музыка праздника стояли над потолком. Мягко горели свечи. Они целовались глубоко и неторопливо в их свете, сжимая друг друга в объятиях, забираясь руками под праздничные одежды. — Дай руку и закрой глаза, — шепнул Вилкас, прихватывая его нижнюю губу.       Синфьотли послушно протянул руку и почувствовал, как в ладонь лег теплый круглый амулет. Несомненно, это был тот самый амулет Мары, что он привез с собой из Рифтена. — Прошу, дай мне согласие, и мы скрепим наш союз пред богами, — сказал Вилкас, заглядывая ему в глаза. — Я хотел попросить тебя о том же.        Они раздевали друг друга не торопясь. Вилкас поднял руки, и уже обнаженный по пояс Синфьотли стянул с него рубашку через голову, тут же прижимаясь обратно к оголенному торсу. — Кажется, я впервые вижу тебя без одежды, — он зачаровано обвел руками литые мышцы груди и плеч, касаясь пальцами темных сосков, поцеловал в ямку между ключиц. — Ты такой сильный. Раньше я мог любоваться только твоими руками.       Вилкас прижал его теснее за талию, и Синфьотли блаженно выдохнул, чувствуя твердость в его паху. — Так странно делать это в покоях, где раньше жил старик, — Вилкас огладил его грудь, проводя пальцами по выпуклым шрамам. Он повел рукой выше и коснулся неприметного следа, что остался от его зубов. — Мы можем уйти в твою комнату. — Нет. Теперь это твоя спальня. Я хочу взять тебя здесь.       Они влажно целовались, пока Синфьотли развязывал шнурок на его штанах. Наконец, он скользнул пальцами под пояс, и глухо простонал в чужую шею, потираясь о любовника пахом. Вилкас подхватил его под бедра, крепко сжимая их в своих пальцах, и уложил на кровать, наваливаясь сверху. Они неотрывно гладили и смотрели друг на друга в теплом свете свечей, ласково касаясь зарубцевавшихся старых ранений. Вилкас обвел губами шрамы на его подбородке, спустился вниз по шее, целовал плечи, ключицы, выпуклые рубцы на груди. Среди тихих стонов и ласк незаметно куда-то пропали штаны. Синфьотли казалось, что он сгорает под чужими руками, оглаживающими его бедра с внутренней стороны, и тянулся к шее, приподнимаясь на локте, чтобы оставить на ней очередной багровый след. Они не могли оторваться друг от друга ни на секунду, растрепанные, разгоряченные, с раскрасневшимися губами. — Ты когда-нибудь был с мужчиной до меня? — спросил Вилкас, лежа между ног Синфьотли, целуя его скулы. Их напряженные члены были плотно прижаты друг другу между животами, марая их проступающей смазкой. — Нет, — ответил он тихо, оглаживая ладонями широкую спину, поясницу. — Ты знаешь, как это делается? — Вилкас толкнулся бедрами, как если бы уже был в нем по-настоящему. — Да, — простонал Фьотли на выдохе, вскидывая колени. — Примерно. Почти как с женщиной. — Но ты не женщина, и я собираюсь брать тебя, как мужчину, — он толкнулся еще пару раз, целуя его губы, и у Фьотли блаженно замирало внутри от каждого движения. — Поэтому наберись терпения и доверься мне.        Вилкас взял ладонь Синфьотли и протянул ее между их животов, побуждая взять оба члена, после чего быстро потянулся и взял с тумбочки пузырек с маслом. Он зубами достал пробку и отдал его Фьотли, подставив руку. Второй он упирался локтем в простынь у его головы. — Лей на пальцы, и не жалей.       Когда влажные теплые пальцы коснулись его между ног, он невольно напрягся, желая и страшась неизвестных ощущений. Вилкас уловил перемену и прильнул к его губам, целуя глубоко, с языком, нежно поглаживая пальцами вход, и Фьотли постепенно расслабился, лаская рукой их члены и плавясь от жарких ощущений. Он не знал, что чувствовал от легко скользнувших внутрь его пальцев, но мысль о том, что это были пальцы Вилкаса, которыми он готовил его для себя, еще сильнее разжигала его. Ему казалось, что даже боль, причиненная им, будет приносить наслаждение, он был готов принять ее, если потребуется. Пальцы исчезли, но он заметил это лишь тогда, когда Вилкас оторвался от его влажных губ, и сел у него между ног, приподнимая за поясницу. Они встретились взглядом, Синфьотли кивнул ему в нетерпении и вскрикнул, когда Вилкас, наконец, толкнулся в него по-настоящему. Он замер, смотря с немым вопросом. — Давай уже, Вилкас. Все в порядке. Я ведь не девственница с деревни. — Да ну? — он толкнулся глубже, входя до конца, и Синфьотли весь задрожал. — Ах… Хорошо… Иди сюда, — Фьотли притянул Вилкаса к себе, заставляя лечь на себя всем телом, — Хочу чувствовать твой вес.       Вилкас двигался размеренно и медленно, придерживая одной рукой за бедро. Они целовали друг друга везде, куда могли дотянуться, ловя губами стоны. Синфьотли чувствовал, как жар сворачивается тугим комком внизу живота, растекаясь оттуда по всему телу, поджигая бурлящую от страсти кровь. В голове было пусто, и значения имели лишь ощущения губ и колкой щетины, чужого языка, толкающегося в рот, широкой груди, скользких от масла пальцев, ласкающих член. Постепенно ускоряющийся темп он встречал стонами, что срывались с его губ все чаще и чаще. Он любовался раскрасневшейся кожей, влажной и смуглой, покрытой его следами, растрепанными волосами, мокрыми у лица от пота, горящими глазами, что смотрели на него с невыразимой любовью. Сердце стучало, выколачиваясь из груди, от того, какими родными и нужными стали сильные руки, хмурое лицо, низкий голос. Он смотрел, и понимал: он бы убил, он бы предал, он бы умер — все лишь за одного него. За его грубые замечания, за стойкость и упрямство, за гнев и горячность. Вилкас стал для него всем: любимым мужем, жарким любовником, сильнейшим воином, что воплощал в себе лучшие проявления доблести, чести, мастерства. Своими руками он заставлял нести смерть любое оружие, и ими же дарил страсть, нежность, заботу, успокаивал и разжигал, невесомо поглаживая и оставляя цепь синяков на берде от дрожащих пальцев. Вилкас смотрел на него неотрывно, восхищенно, будто воспевая любовника каждым движением черных ресниц, и по его взгляду Фьотли понимал, что тот чувствует то же самое, и видит те же страсть и всеобъемлющую любовь в его собственных глазах. Вилкас толкнулся в него в последний раз, резко и глубоко, с глухим стоном, и Синфьотли забился в мелкой дрожи, выгибаясь навстречу и прижимаясь к нему всем телом, шепча на ухо признания, и они свалились блаженно опустошенные, нежно целуя друг друга в сладкой, тягучей неге. Над головами играла музыка, смеялись пьяные Соратники. Мягко догорали, утопая в воске, последние свечи.       Они наспех вытерлись и легли, расслаблено переплетая ноги под одеялом. — На такой кровати засыпать намного приятнее, чем на тех, что в казармах, — зевнул Фьотли. — Особенно после такого. — Понравилось? — Вилкас довольно улыбнулся, притягивая его к себе. — Да, — просто ответил Синфьотли, укладываясь у него на груди. — Ты стал чаще улыбаться. Ты совсем этого не делал в мое первое время в Соратниках. Я рад видеть тебя таким. — Просто я предвкушаю, как впервые больше чем за десять лет высплюсь. — Ты был вервольфом так долго. — Ты тоже много успел перетерпеть, — Вилкас огладил его плечи, пройдясь пальцами по шрамам от когтей Гленморильской ведьмы. — Взять хотя бы этих сволочей. Я до сих пор зол, что Кодлак отправил тебя к ним одного. — Ну, как сказал Фаркас, теперь я новый Кодлак. — Никогда бы не подумал, что однажды сыграю свадьбу с Предвестником. Мне бы хотелось, чтобы она прошла здесь, в Йоррваскре. Должно быть, нам это не скоро удастся. — Я думал о том, что делать дальше, теперь, когда знаю, что я Драконорожденный. — Хочешь заняться драконами? Их нападения сильно участились за эти месяцы. Нам даже стали поступать заказы. — Мне бы хотелось овладеть силой голоса. Тогда, в гробнице Исграмора, все вышло случайно. Все началось, когда мы с Фаркасом ходили за обломком Вутрад в Древний каирн. Там была Стена Силы, но я и сам не понял, что же такое она со мной сделала. А потом просто вспомнил об этом. Я вдруг понял, что это было слово, и понял его значение. Йол — огонь. Я просто осознал, что знаю это, и знаю, как правильно крикнуть. — Согласно легендам, в тебе душа дракона. Кричать — в твоей природе. — Тебя это не пугает во мне? — Ничуть, — Вилкас крепче прижал его к себе. — Я восхищен тобой. И горд. Кто еще во всем Скайриме может похвастаться, что обладает любовью Довакина? — Думаю, мы могли бы пожениться сразу, как расплатимся с Фаренгаром. Может, обвенчаемся в Храме Мары, в Рифтене? И вернемся сюда, чтобы отпраздновать. — Синфьотли уткнулся носом Вилкасу в шею, чувствуя, как начинает проваливаться сон. — Мне нравится твоя идея, — ответил он, целуя его в рыжие волосы.       Они уснули, держа друг друга в объятиях, и уже под утро, впервые за долгое время, Синфьотли вновь приснился сон.