Из бездны с любовью

      После Великого Потопа Ад превратился в разрушенный муравейник. Никто не понимал, как вода с Земли попала в Адские коридоры, затапливая всё под потолок, и это привнесло ещё больший хаос в только налаженную систему: новые демоны появлялись нечасто. Просто удивительно, сколько они требовали хлопот, ведь там, где можно было плюнуть и растереть, Асмодей развивал бурную деятельность. Он совершенно не знал, что нужно было делать, поэтому делал всё и сразу. Вдалбливал в их уже не светлые головы демонические законы, учил подчиняться и бунтовать, следил за тем, чтобы никто не отлынивал от работы, в том числе и старожилы, которым было поручено заняться более углублённым обучением.       Необходимость уговаривать новых демонов не молиться, оставить попытки взлететь или залечить навеки сломанные крылья, часами беседовать с ними о том, что Небеса для них больше недоступны, убивала Асмодея больше прочего. Он возвращался в кабинет — их с Лилит маленькое убежище — подавленный и разбитый, словно сам только что свалился с Неба. Демоница просто ложилась рядом, даря ему свою ласку и любовь, ничего не говорила и ни о чём не спрашивала, слепо надеясь, что это поможет.       Но это не помогало. Казалось, сама Суть Асмодея была убита тоской по Небу, хотя демон научился с этим существовать, научился находить новые радости и утешения. Но он не смирился, и вряд ли Ад когда-нибудь станет ему домом. Молчаливые страдания Асмодея и невозможность что-либо сделать причиняли Лилит почти ощутимую боль, а вслед за ней в груди нарастала бесконтрольная злость.       — Ты доконаешь себя этими мыслями, — голос эхом разносится по спальне. Лилит сидела в кресле, скрестив руки на груди, Асмодей звездой раскинулся на огромной кровати, прикрыв глаза; сегодня она не намерена разделять его бессмысленные переживания.       — Это не мой выбор.       — Не твой?       — Я не выбирал Падение.       — Ты можешь не думать об этом.       Асмодей садится, поджав крылья, и хмурится. Его чёрные глаза блестят, будто бы от слёз, но Лилит никогда не видела его плачущим. Демон медленно вдыхает, опустив взгляд, начинает стягивать с себя верхнюю одежду; его движения скованы, словно они причиняют ему боль. Она раздирает его грудную клетку, кромсает сердце и лёгкие в клочья, дробит в крошку рёбра, внутренности проваливаются в небытие, оно засасывает в себя всё. Голова вскипает от мыслей, полных обиды. Неужели Лилит не понимает? Как она могла не понять? Так сложно быть тем, кем Асмодей являться не хотел. Вряд ли он мог подумать на Небесах о том, какой ужас станет платой за иллюзорную свободу, однако теперь он знает. Но уже поздно.       — Фариил сегодня зашёл на освящённую землю и оставался там до тех пор, пока не превратился в ничто. Он молился Ему, и молитва обжигала его нутро, но он продолжал, и кровь текла из его глаз вместо слёз. Этого не должно было случиться.       — Почему ты зовёшь его ангельским именем?       — Потому что он не был демоном, — Асмодей разводит руками.       На его памяти подобное случилось впервые, но он чувствует и опасается, что такое произойдёт ещё не раз. Они все оказались гораздо слабее, чем рассчитывал Он, и Ему было всё равно. С самого начала было. Он молчал, гневался, посылал испытания, терзая и убивая свои нежные создания, заставляя их быть воинами, отращивать броню, там, где она была совершенно не к месту. Асмодей думает о том, что если бы Бог был более милостив, никому бы в голову не пришло восстать. Зачем нужна сталь в Сути, если не существует того, против чего нужно выстоять? Он не уверен, но кажется, кажется, не Люцифер вложил в руки ангелов оружие.       Асмодей думает о том, что сломать можно всё, что угодно. Думает о том, какая мука наполняет сейчас новых демонов, ведь они — они помнят. Они ощущают раскаяние и сожаление в полной мере, эти чувства затапливают их собой, валят на неровный Адский пол. Тяжесть утраты раздавливает их, заставляет распластываться и выть, раздирая свои оболочки. И никто не собирается им помочь, они не могут помочь друг другу. Асмодей и сам не стал бы, если бы уже не пережил своё Падение десяток веков назад, если бы не оброс чешуёй, под которой сумел сохранить то, что было важно, необходимо. Если бы не нашёл способ сберечь частичку Неба внутри себя. Но этого мало.       — В Эдеме не всё было плохо, — тихо говорит Асмодей, не смотря на Лилит. — Но ты всё равно сбежала и нашла себя здесь. Мне бежать некуда.       Обнажившись, демон ложится в постель, укрывшись атласным одеялом чуть ли не с головой. Ему приходится спрятать свои крылья, и только теперь Лилит в полной мере осознаёт, насколько убит Асмодей. Насколько всё серьёзно, пусть и бессмысленно, и насколько бессмысленны попытки самой Лилит отвлечь Асмодея от тревожащих его душу сожалениях, о Божественной несправедливости, о смутной ненависти к самому себе.       Лилит пытается представить, что стало бы с ней, не будь у неё возможности уйти от Адама, и ответ, пугающий и отвратительный в своей правдивости, приходит на ум быстрее, чем ожидает демоница: она оказалась бы на месте Фариила. Она пыталась бы уйти долго и упорно, и это привело бы её к погибели.       Она ругается под нос, сжав руки в кулаки. Неужели нельзя ничего сделать? Её нутро горит, в глотке клокочет ярость.       — Ты же знал, что с ними будет, зачем затеял всё это?       Асмодей сжимается в комок.       — Я не знал, что будет со мной. Месть — штука обманчивая.       Лилит позволяет себе полную горечи улыбку. Как часто демоны угождают в свои собственные Грехи: Люцифер, павший от Гордыни, вечно голодная Вельзевул, полусонная Бельфегор, до которой никому никогда нет дела, а теперь и Асмодей, не удовлетворённый местью оставшимся на Небе ангелам.       — Фариил знал меня. Он назвал моё имя перед смертью, — голос Асмодея срывается, раздаётся не то стон, не то всхлип, и Лилит закусывает губу. — Он попросил прощения.       Асмодей глубоко вдыхает и выдыхает, пока реальность не плывёт перед глазами. Тогда он их закрывает. После слов Фариила в голове начали всплывать образы, отголоски давно прошедших дней: звон мечей, шуршание выбившихся перьев, яростные крики и стоны.       — Кто как Бог? — в удивлении и ярости закричала Михаил, кладя руку на эфес своего меча.       Самаэль только улыбнулся. Амодиил сжал своё копьё, предчувствуя непоправимое, и посмотрел на Вааль. Она как будто не видела ничего, пустым взглядом смотрела Михаил за спину. На лицах прочих было написано отчаяние и страх, чьи-то руки и крылья дрожали, кто-то взывал к Отцу.       Потом Самаэль поднял меч, солнце отразилось от стали, но ничего сказать первый из ангелов не успел — только отразить яростный удар Михаил.       — Сестра? — удивился он, но уже никто не слушал. Полетели перья, обагренные кровью, Небеса наполнились криками и звоном, и Амодиил потерял счёт времени, потерялся в пространстве.       Потом он летел вниз, в ужасе барахтаясь в воздухе и захлёбываясь слезами. Почему, Отец? За что?       — Что я могу сделать для тебя?       Лилит проводит кончиками пальцев по кромке волос Асмодея, заводит отросшую и взмокшую чёлку за ухо.       — Расскажи мне: что было до Падения? Я хочу вспомнить.       — Я не знаю всего, — голос Лилит хрипит от удивления и впившейся в сердце грусти.       — Всё равно, — Асмодей перехватывает её руку и подносит к горячим губам, оставляя поцелуй. — Расскажи хоть что-то.       Лилит вздыхает. Откидывает волосы со лба. Забирается в постель к Асмодею, прижимаясь к его телу и чувствуя его жар сквозь одежды. Ещё она чувствует, как болезненно сжимается его Суть, как она стонет и рыдает. А Асмодей так тих. И она начинает рассказывать.       Самые первые воспоминания поднимаются из глубин памяти как ворох полусгнивших листьев, дурно пахнущие, непонятные, странные. Уже совсем чужие, но Лилит старательно рассматривает каждый лист, освещает каждую деталь. Какими снобами были архангелы, как она любовалась серафимами и херувимами, как исподтишка наблюдала над их работой. О растениях Анаэль, о бабочках Вааль и о том, как она учила Гавриила создавать лилии, как он учил её летать; о пингвинах Кориила, о смешном трубкозубе Азирафаэля, об их совместном утконосе. О разговорах Самаэля под яблоней, о его свете и обаянии, о вопросах, о равнодушии Отца, о глупости Адама. О глазах Амодиила — и однажды его улыбке ей. О собственном уходе и проклятии. О Падении.       У неё пересыхает горло к концу рассказа, заканчиваются слова и силы. Асмодей дышит глубоко, не смаргивает слёзы, текущие из-под закрытых век и теряющиеся в волосах. Образы оживают в его сознании, силуэты обретают форму, двигаются и светятся, пальцы из тумана начинают чувствовать.       — А если не выйдет? — Амодиил посмотрел вверх, словно пытаясь разглядеть Господа.       Самаэль ухмыльнулся, не понимая.       — Что значит: не выйдет, друг мой? — он повернулся к Амодиилу, заглянул в глаза, и тот вздохнул; перья беспокойно колыхнулись.       — Если он не станет нас слушать, если услышит, но не ответит, если ему тоже не понравится?       — Ты говоришь странные вещи, друг мой. Отец не может нас не выслушать, и он будет обязан ответить. Мы же ангелы!       Улыбка его стала широкой и сладкой, и Амодиил на мгновение решил, что зря сомневался. Самаэль знал, что всё будет хорошо, правильно, он был первым, был лучшим из них и самым любимым.       — Ты помнишь, смертную он куда-то изгнал.       Они не знали, что случилось; Амодиил, иногда наблюдая за ней — такой не похожей на другого, не успел узнать, хоть и хотел. Но это было — непривычное, неудобное, нехорошее.       — И правильно сделал. Видишь, наверняка он уже и сам понял, что был не прав. Не случится ничего, что не хорошо, будь уверен, — и он снова улыбнулся, хлопнул Амодиила по плечу.       В голове гудят слова, мелькают лица, старые мысли приходят чистыми, открывая правду, возвращая потерянное, недостающее. И кажется, Суть наполнит былой Свет, тёплый и ласковый, кажется, что всё должно стать ярче, проще, кажется, что не будет больше разъедающей нутро тоски и испепеляющей злости, что сломанное починится, срастутся кости, что появится шанс на белые перья…       Но ничего не меняется.