Цветок не распустится — плод не завяжется

      Цзинь Цзысюань уже и не помнит, зачем тогда вошел в ту комнату. Но до сих пор благодарит небеса за этот порыв. За то, что успел.       До боли знакомая фигура у окна вызывала в сердце привычный трепет. Но было что-то еще. Тогда наследник Ланьлин Цзинь не думал. Его сознание словно отключилось при виде чуть подрагивающего — многие бы даже не заметили (многие, но не он) — тела человека, вызывающего в нем бурю столь неоднозначных чувств. Он сам не понял, как схватил пытающегося проскользнуть мимо него парня за руку. Из странного состояния его вывел негромкий вскрик, наполненный болью. Цзинь Цзысюань отдернул руку так быстро, точно в противном случае мог лишиться ее.       «Почему? Почему ему больно? Я не мог… я же не мог…»       Цзинь Цзысюань с ужасом смотрит, как Вэй Усянь отдергивает — почти рвет — ткань рукава, оголяя тонкие запястья, пронизанные маленькими сине-фиолетовыми цветами, переплетающимися с желто-золотистыми бутонами других цветов. На пол скатываются багровые капли кровь.

Кап-кап Кап-кап Кап

— Красиво, да? — хрипло произносит всегда веселый, всегда громкий и звонкий Вэй Усянь. — Мне тоже нравится. Эти чувства как бы не были… — он улыбается, точнее, пытается улыбнуться, но выходит криво, натянуто, не-пра-виль-но, — они прекрасны.       Вэй Усян снова пытается пройти, выйти, уйти. Но Цзинь Цзысюань ловит его, аккуратно сжимая в руках. Только и этого оказывается достаточно. Ослабший, уже приготовившийся умирать Вэй Усянь обмякает, не имея сил даже на попытку сопротивления.       Цзинь Цзысюань не знает, что делать. Тело в его руках кажется слишком легким, слишком худым, слишком пронизанным цветами. Просто слишком. И от этого страшно. А еще от цветов. В детстве все слышали сказки о болезни безответно влюбленных, все знали, к чему она может привести. Вот только… цветы на теле Вэй Усяня двух видов. «Неужели… два человека? Этот невообразимый, доставучий засранец влюбился сразу в двух человек? Да так сильно. И так…»       На доли секунд сердце пронзила острая боль. Только позже, наблюдая за названными братьями, Цзинь Цзысюань понял, что это была ревность.       Цзян Чэн с содроганием вспоминает бледно-мертвое лицо Вэй Ина на руках этого заносчивого наследника Ланьлин Цзинь. Картинки того времени встают перед взглядом каждый раз, стоит этому паршивцу попасть в очередную передрягу или поссориться со своими мужьями (что, к слову, бывает не так часто, к удивлению окружающих; все же характеры супругов оставляют желать лучшего). Те часы, тянувшиеся вечность, когда лучшие врачи выжигали цветы, покрывшие почти все тело Вэй Усяня, были самыми ужасными в жизни Цзян Ваньиня. И не только от того, что сердце сжималось в ужасе от возможности потерять названного брата. Где-то в глотке его застрял отвратительный ком обиды, зависти и отвращения. Два вида цветов. Два возлюбленных. Это неправильно. Это бесстыдно. Это… не он.       «Эта болезнь само по себе редкое явление. Еще реже выпадает шанс спасти больного. Выжигание… не повредит ни его телу, ни его каналам ци. Но уничтожит вместе с цветами его чувства. Возможно, он не вспомнит тех, из-за кого цветы начали расти, возможно, забудет только свои чувства.»       Глубоко внутри Цзян Чэн радовался словам целителя. Вэй Ин забудет, и никто не сможет украсть его у него. Они вырастут, он станет главой, а названный брат — его подчиненным, помощником, правой рукой. Тогда никто и ничто не перекроет их связь.       Через день Цзян Чэн ненавидел себя.       Вэй Усянь забыл. Он забыл все. Он не откликался на свое имя, а когда его трогали, переводил безучастный, пустой взгляд на собеседника. Смотрел с минуту, может с две, и вновь отворачивался. Видеть всегда смеющегося, улыбающегося Вэй Усяня в таком виде… даже мадам Юй чувствовала себя неуютно.       А через несколько дней цветы вновь зацвели на теле юного заклинателя. Робкие, маленькие фиолетово-синие и желто-золотые. Они действительно выглядели бы красиво на обычно сильных, но сейчас таких хрупких запястьях, если бы Цзян Чэн не знал, что они убивают его шисюна. Чудо, что они до сих пор не задели жизненно важных органов, не вспороли вены. — Что же ты творишь? — шепчет Цзян Чэн, поглаживая исхудавшие руки шисюна, пока никто не видит. В покоях они одни. Уже поздний вечер и ему не положено быть здесь. Но он не может уехать, не попрощавшись. Завтра утром они отбывают в домой в Пристань Лотоса. Перевозить Вэй Усяня целители не дают.       «Это опасно» — говорят они. Но наследник Цзян уверен — прохвосты хотят изучить «исключительный случай в их практике». Им плевать на самого Вэй Усяня. Может быть, они его и за человека-то не считают.       От своих мыслей, от своего бессилия Цзян Чэн сжимает руку названного брата слишком сильно. Он понимает это, когда чувствует, как поверх ладони его ложится чужая. Он не знает, радоваться ему или пугаться. Впервые с того дня Вэй Ин хоть как-то отреагировал.       Цзян Чэн смотрит на все еще блеклые, но смотрящие сейчас как-то по-особому, глаза и не может не радоваться. Возможно, завтра он увезет Вэй Усяня с собой. Даже если до Пристани Лотос его придется тащить на своем мече. — А-Чэн, — голос охрипший и слабый. — Хватит, все хорошо. Не стоит переживать. — Не стоит, — мгновенно взрывается наследник Цзян. От прежнего улучшившегося настроения не осталось и следа. — Ты чуть не умер! Ты умираешь. Скажи мне, кто эти двое, — кивок на фиолетовые и золотые цветы, — и я убью их. — Ты поднимешь руку на девушку? — в слабом притворном ужасе спрашивает Вэй Усянь. Сердце в груди Цзян Чэна делает кульбит и останавливается. Ну да, девушки. Две прекрасные девы. Кто же еще.       Вэй Ин смотрит на замершего названного брата и чувствует, как цветы — раздражающие, пугающие, прекрасные — рвут кожу, прорастая доказательством его неизменных чувств.       У него всегда была плохая память. Но тот день Вэй Усянь помнит отчетливо. В тот день он опять стал причиной ссоры дяди Цзяна и мадам Юй. В тот день он опять разозлил Цзян Чэна. В тот день он поссорился с приехавшим вместе с отцом Цзинь Цзысюанем. В тот день он сбежал из Пристани Лотоса. Чтобы напившись, сидя на берегу озера, почувствовать рвущую боль в районе груди. Тогда он не знал, что означают маленькие еще не раскрывшиеся бутоны цветов. Но Вэй Усяню было стыдно спрашивать кого-либо. Он не хотел вновь выделяться. Он не хотел еще больше злить мадам Юй и Цзян Чэна. И видеть презрительного взгляда Цзинь Цзысюаня он тоже не хотел.       Все же, в глазах любимых тобой людей нет желания выглядеть еще более жалко, чем уже есть.       К счастью, первый ученик Ордена Юньмэн Цзян был достаточно смекалист, чтобы окольными путями вызнать, что с ним происходит.       «Лучше бы не знал» — думает он.       Эта мысль мелькает наряду с «Лучше бы я сдох», «Мадам Юй права», «Зачем я вообще появился на этом свете», «Теперь об этом узнают все?». Сама здравая из них — «валить куда подальше», но когда Вэй Усянь слушал здравый смысл? Он остается в Пристани Лотоса, подле одного из своих возлюбленных, и иногда видит второго. Ему тошно от самого себя уже довольно давно. Ведь только урод может влюбиться в названного брата и жениха названной сестры. Еще и одновременно. Но теперь ему тошно вдвойне. Одно дело влюбиться, другое — полюбить настолько сильно, что…       Вэй Усянь нервно смеется, затягивая рукава ханьфу, чтобы не было видно цветов.

Фиолетово-голубых, как символ верности наследнику Цзян. Желто-золотых, как символ его испорченности.

      Они недавно прибыли в Ланьлин с дружеским визитом. Мадам Цзинь и мадам Юй хотят восстановить помолвку своих детей. Воодушевленным не выглядит ни Цзинь Цзысюань, ни Цзян Янли. Пока один открыто выражает свое недовольство, вторая мило улыбается, но избегает проводить лишнее время рядом с наследником чужого ордена.       А Вэй Усянь умирает.       Образно. По крайней мере так ему казалось до сегодняшнего утра.       Дверь не скрипит и чужих шагов совершенно не слышно. Но некто выдает себя судорожным вздохом. Пара секунд, и Вэй Усянь берет себя в руки. Он оборачивается, привычно (криво) улыбается, но стоит лишь увидеть того, кто нарушил его уединение, он чувствует, что земля уходит из-под ног. Из последних сил он идет к выходу, мимо того, из-за кого он скоро умрет. Нет, не так. Умрет он только из-за своей глупости. Почему его сердце выбрало тех, кто никогда не ответят взаимностью? Тех, кого любить так ему не позволено?       Он слишком погружен в себя, поэтому не замечет, как его хватают за руку. Не сильно, достаточно, чтобы приостановить, но совершенно недостаточно, чтобы удержать. Только и этого хватает. Вэй Усяню кажется, что его вскрик вышел слишком громким. Может, он бы устыдился, если бы цветы не проросли почти по всему его телу, причиняя боль постоянно. От соприкосновения с одеждой. От резких и быстрых движений. От чужих прикосновений. От них особенно.       Вэй Усянь почти рвет свое ханьфу в бесполезной попытке облегчить боль. Горько наблюдает за алыми каплями. Осталось совсем немного.       И только потом вспоминает, что не один. Цзинь Цзысюань выглядит потерянно. Он неотрывно смотрит на фиолетово-голубые и желто-золотые цветы, и Вэй Усянь обязательно бы подразнил его, оставайся у него силы. Но именно сейчас у него нет ни сил, ни желания. У него вообще нет ни-че-го. Он чувствует подступающее головокружение и пытается уйти. Умирать у кого-то на глазах… умирать у него на глазах… нет, Вэй Усянь хочет сохранить хоть какое-то подобие гордости (хотя какая у безродного гордость — ехидно выплевывает внутренний голос). Но он не успевает. Ноги подкашиваются, и Вэй Усянь больше ничего не помнит.       Он не помнит ничего.       Когда приходит в себя — в странном, пропахшем чем-то одновременно успокаивающим и вызывающим тревогу где-то в животе, месте, он не помнит ни как его зовут, ни кто эти люди, окружающие его. Ему чувствует, что все пришедшие смотрят на него. Они говорят о нем. Обсуждают его. Только вот он их не слышит. Вот и хорошо. Он замечает, как кривится лицо красивой, статной женщины в фиолетовом, как ей вторит стоящий рядом юноша. Еще один высокомерно смотрит на него, будто само его существование — личный позор для него. Но он видит что-то такое во взглядах обоих юношей. И почему-то сердце болезненно сжимается. А в грудной клетке наоборот, разливается тепло. Или ему показалось?       Чуть в отдалении стоит девушка.       «Ей совершенно не идут покрасневшие глаза» — как-то нежно думает он, переводя взгляд на стоящего рядом мужчину. Он напряжен, и ему кажется, что ему больно от этого. Но фантомы ощущений пропадают совсем, как и интерес к окружающим его людям. Хочется спать. Хочется, чтобы оставили в покое. Хочется… ни-че-го — Вэй Усянь! — один из юношей, тот самый, в фиолетовых одеждах, наклоняется к нему. Кажется, хочет положить ладонь на плечо, но не решается.       Вэй Усянь. Так это его имя?       Вокруг него снуют какие-то люди. Их голоса шумом проносятся мимо него, не касаясь. Теперь даже сердце не сжимается при виде людей, навещавших его. Плевать. Ничего не важно.       Так он считай, пока один из бинтов, закрывающих сейчас почти все его тело, не сползает, оголяя почти белую кожу с тонкими шрамами. Вэй Усянь не помнит, откуда они, но эти шрамы кажутся самыми важными. Он смотрит на них, силясь что-то вспомнить, но у него не получается. Сил поднять руку и дотронуться, убрать бинты, совершенно нет. А после приходит юноша в золотых одеждах. Он как обычно ничего не говорит, стоит у самого входа, словно не решаясь пройти, подойти. И смотрит. И Вэй Усянь вспоминает, что это человек, хоть и выглядит самовлюбленным идиотом, на самом деле благороден. А еще он мило краснеет, когда проявляет доброту своего сердца. Цзинь Цзысюань. Его вторая любовь. Его вторая безответная любовь.       Наследник Ланьлин Цзинь уходит. Но приходит второй. Тот, кто всегда ругал его, но неизменно защищал от собак и своей матушки. Тот, кто поддерживал его и, пусть неуклюже, но искренне, заботился. Его шиди. Его первая, такая же бесполезная, как и вторая, любовь.       Этой ночь Вэй Усянь чувствует, как в районе груди жжет кожу, но он знает, что это самое правильное, что только случалось с ним.       «Все же эти чувства, какими бы ни были… как бы к ним не относились другие… они прекрасны» — Я не могу отказаться от них. Прости, — голос после долгого молчания хриплый. — Почему? — резко и холодно спрашивает Цзян Чэн. Вэй Усянь болезненно усмехается и лопочет что-то, отчего наследник Цзян вспыхивает. — Что есть в этих женщинах, что ты готов умереть ради них? Если они настолько глупы, что не ответили тебе взаимностью, зачем тебе убиваться по ним? Они не достойны этого. Вэй Усянь! — Ты. — Что? — Цзян Чэн теряется, когда названный брат ловит его за руку и проникновенно смотрит в его глаза. Вэй Усянь смущенно (это невозможно, думает наследник Цзян, этот паршивец не ведает ни смущения, ни стыда) опускает голову, на одном дыхании выпаливая: — Ты стоишь того, чтобы умереть. Ты… и он. — Что? — Цзян Чэну кажется, что он начинает задыхаться. — Утром возвращаетесь в Пристань Лотоса? — Вэй Ин улыбается, чувствуя, как в груди разливается тепло с привкусом горечи, а кожу разрывают новые побеги.