Однажды укушенный вдвойне пуглив

      Ричи Тозиеру тридцать шесть, и он на вершине грёбаного мира.       Для парня, зарабатывающего на жизнь шутками, вся эта «дорога к счастью» — сравнительно новая штука. Он вырос в мелком захолустном городке, совсем не предназначенном для штамповки детей вроде Балабола Тозиера, и его растили родители, которые хоть и любили его бесконечно, но, по правде говоря, никогда его по-настоящему не понимали. Даже в детстве он не признавал ограничений — всегда жил своей жизнью, чувствуя всё и сразу, и выплёскивал свои эмоции наружу громко, дерзко и честно.       Конечно, в прошлом у него частенько случались из-за этого неприятности. Обычно ему просто перепадало кулаком по лицу. Иногда головой его окунали в воду на карьере и не отпускали до последнего, пока ему не начинало казаться, что лёгкие вот-вот взорвутся. И когда людям открывались его незащищённые стороны — стороны, которые им действительно не нравились — они глумились, дразнили и смеялись над ним снова, и снова, и снова.       Но смех, как позже обнаружил Ричи, можно было превратить в своего рода магическую силу.       Его можно было впитать и обернуть себя им словно бронёй. Люди смеялись над ним, но если он прилагал достаточно усилий, то они могли начать смеяться уже вместе с ним. Если он успевал оскорбить себя первым, то никто другой больше не мог его ранить. Ричи Тозиер, может, и был мягкотелым слабаком, но Балабол Тозиер был непобедим.       Во всяком случае, так думал он сам; однако занимаясь этим всю жизнь, последствия проявлялись самым нездоровым образом. Например, большим количеством беспорядочных половых связей, слишком большим количеством добротной выпивки, хрéновой тонны посредственной травки и нескольких дорожек кокаина, о качестве которого Ричи действительно ничего не мог сказать. И мир вокруг него, может быть, и продолжал смеяться, но он больше не смеялся вместе с ним, — потому что сам Ричи уже давным-давно перестал находить свои шутки смешными.       Стэн на самом деле спас ему жизнь. Наверное, даже буквально. Той ночью он обхватил лицо Ричи ладонями (его собственное тогда было таким серьёзным и непреклонным) и умолял его взять себя в чёртовы руки.       «Нужно что-то делать с этим, Рич, — сказал он. — Я люблю тебя, и я сделаю что угодно, чтобы тебе помочь, но ты должен перестать делать вид, будто тебе всё нипочём. Я уже видел парней, скатывающихся по наклонной, и знаю, что тебе хватит только одной ночи, чтобы потерять шанс всё исправить».       Ему было тридцать один; он сидел в ванне в одежде, покрытый собственной рвотой, и сверху из лейки душа на него лилась холодная вода. К этому моменту он был знаком со Стэном лет десять — он встрял с ним ещё в их первой дерьмовой квартире в Куинсе. Ричи флиртовал с ним бесконечно и бесстыдно, потому что Стэн был единственным, с кем — Ричи был в этом уверен — ему никогда ничего не грозило. Каждый раз, когда Ричи по новой приближался к краю, Стэн становился его спасательным кругом.       Так что он послушался его — он был в долгу перед Стэном, и Стэн заставил его почувствовать себя в долгу перед самим собой. Он обратился к психотерапевту. Выбрался из шкафа. Снова начал писать собственный материал. Потерял свою аудиторию, но обрёл новую и лучшую. Переехал в соседнюю со Стэном квартиру в шикарный многоквартирный дом. Познакомился с Майком, потом с Бев и Беном, затем с Биллом.       Ричи казалось, что, несмотря на то, что его новообретённая маленькая семья так быстро сложилась, ушло немало времени, чтобы они притёрлись друг к другу. И хотя он любил их настолько сильно, насколько мог, был готов доверить им свою жизнь и ради них отправился бы на грёбаную войну, он всё равно продолжал ощущать рядом с собой пустоту.       Его друзья были терпеливыми, умными и забавными, но на все его выходки они всегда только добродушно улыбались или пожимали плечами. Иногда они «бип-бипали» ему. Стэн зависал с ним чаще всех остальных, регулярно закатывал глаза и угрожал его гениталиям. Но никто из них никогда не пытался сойтись с ним на равных или переиграть его. Никто из них никогда не пытался за ним угнаться.       Они все его любили, но никто не был в него влюблён.       А потом он встретил Эдди.       Ричи всегда был силой хаоса, но Эдди… Когда Ричи был громким, Эдди становился ещё громче. Когда Ричи принимался говорить быстрее, чем за ним поспевал его собственный мозг, Эдди уже был рядом и в любой момент был готов его осадить. На любое действие Ричи, Эдди всегда было чем ответить.       Они были как Годзилла и Кинг-Конг. Два плохиша. Или, ладно, они были под стать друг другу — вот что он имел в виду.       Вздохнув, Ричи делает мысленную закладку и переворачивается на бок. Эдди лежит рядом с ним, укутавшись в одеяла. Он закрыл глаза, но явно не спит, потому что его дыхание до сих пор не такое сонное и размеренное, каким бывает во время сна.       Ричи тычет пальцем ему в лоб.       — Эй. Эдс.       Эдди в прищуре открывает один глаз.       — Что?       — Если бы мы с тобой были Годзиллой и Кинг-Конгом, то кто кем?       — Хренов ты ублюдок, — недовольно ворчит Эдди. — И из-за этого ты решил меня растолкать? — Он придвигается ближе и утыкается лицом Ричи в грудь, закрывая глаза. — Очевидно, что я Годзилла, потому что он лучше. И взгляни на свои руки, ты вылитая волосатая обезьяна.       Лицо Ричи непроизвольно расплывается в улыбке.       — Ты так прав. Я люблю тебя.       — Я люблю тебя сильнее, — невнятно бормочет Эдди, едва ли отдавая себе в этом отчёт.       Так что да, жизнь Ричи чертовски прекрасна.

***

      — Он просто огромен, — пыхтя и вымокнув, говорит Ричи.       Бев награждает его странным взглядом, придерживая ему дверь, чтобы он смог занести внутрь слишком большую посылку, отправленную ей тётей.       — Я на восьмом месяце беременности. Внутри меня буквально растёт новый человек.       — Гигантский человек, — ворчит он, роняя коробку посреди её гостиной. — И как она не разорвёт тебя напополам на выходе? Знаешь что, не бери в голову. Наверное, будет лучше, если никто из нас не станет думать о том, в каком состоянии будет пребывать твоя вагина.       — Бип-бип, Ричи. — Но Бев смеётся, поэтому он знает, что на самом деле он ещё не перешёл черту.       Ричи разминает плечи и подкладывает Бев подушку. Он наклоняется и театрально громко чмокает её в живот.       — Ты назовёшь её в мою честь, правда?       — Конечно, нет, — говорит она, и её щёки розовеют, а голос переполняется нежностью. — Одного Ричи в этом доме достаточно.       Немного гордый собой, он кладёт ладони на живот Бев и проверяет, не толкнётся ли ребёнок. Он готов поклясться, что маленькому плоду нравится, когда он говорит с ним разными голосами, но Эдди продолжает настаивать, что Ричи заблуждается. Или, может быть, спятил. Честно говоря, возможны оба варианта.       — Хорошо. Но ей придётся называть меня дядей Ричи. Не только пока она будет достаточно мила и глупа, чтобы верить в то, что мы родственники. А, в смысле, когда ей будет, типа, тридцать, и она будет кричать старому дяде Ричи, произносящему тост на её свадьбе, её не позорить.       Нынче глаза Бев наполняются слезами по малейшему поводу, и этот разговор, очевидно, не становится исключением.       — О Ричи… Да. — Она шмыгает носом и заключает его в неловкие неуклюжие объятия. — Мне очень это нравится.       — Готов поспорить, — бормочет он, чувствуя прилив такого же обожания. — Ты просто в восторге от такого огромного количества бесплатных нянь и готовишься выжать из нас все соки.       Она смеётся, и слёзы проходят так же внезапно, как облака на небе в ветреный день.       — Ты не ошибаешься. И тебе придётся побороться со Стэном и Биллом за право на свидание с ней. Думаю, они забронируют её на первые три года.       — Нет проблем. Мы с Эдди их уделаем. Ну, или я прослежу за тем, чтобы Эдди их уделал. Этот мелкий ублюдок обманчиво силён, ему даже моя помощь не понадобится.       Бев открывает рот, собираясь что-то сказать, но явно передумывает и стискивает зубы. Ричи хорошо известны её повадки, и он знает, что она, так или иначе, умирает от желания поделиться с ним. Это так очевидно, что Ричи не требуется никаких подсказок. Бев бывает не так-то просто раскусить, но Ричи невероятно настойчивый.       — Что?       Она даже не пытается сделать вид, что не понимает, о чём он.       — Нет. Ничего. Просто глупая мысль пришла в голову.       — Я люблю глупости, — подначивает он. — Глупости — это моё всё. Расскажи мне.       — Забудь, — настаивает она, качая головой. Она ковыляет к коробке, которую принёс Ричи, и начинает открывать створки, словно это ей, а не Бену придётся собирать эту кроватку (с чем тот справился бы в две секунды).       — Я не могу этого забыть. Это моё проклятие. Мой разум — стальная ловушка.       Бев вздыхает и трёт виски, будто заставляя себя избавиться от боли.       — Ричи.       — Беверли, — вторит он ей тем же тоном. — С каких пор мы блюдём границы?       — Ладно! — Она вскидывает руки вверх, и, похоже, эти слова даются ей так же трудно, как далось бы вальсирование по раскалённым углям. — Просто Эдди не кажется… странным?       Ричи фыркает, его мозг плавится, а мысли путаются, когда он вспоминает обо всех странностях Эдди.       — Это мягко сказано.       — Нет, я имею в виду… — нехотя вздыхает она. — Всю эту детскую тему. Он просто ведёт себя немного… Неестественно. Я не знаю. Может, я сама себе это напридумывала.       Он щурит глаза, метафорически поднимая дыбом шерсть. В девяноста девяти процентах случаев Ричи умеет держать удар, но когда какие-то неприятности затрагивают Эдди, Ричи превращается в бешеного опоссума.       — Неестественно? Что? Ты говоришь, что мой парень, типа, ненавидит твоего нерождённого ребёнка?       — Ты слишком драматизируешь, — стонет Бев. — Боже, вы двое просто созданы друг для друга.       — Не переводи тему, рассказывая мне о вещах, которые я обожаю слышать, — упрекает он, грозя ей пальцем, как восьмидесятилетняя старушка. — Ты думаешь, Эдди ненавидит детей?       Она сжимает чужой палец в своём кулаке и утягивает его вниз, привлекая к себе внимание.       — Нет, Ричи. Я так не думаю. Конечно, нет. Я думаю, Эдди будет любить мою дочь так же сильно, как и ты, так же сильно, как и все остальные. Просто мне кажется, что появление ребёнка заставляет его нервничать.       — Ну, это глупо, — ребячливо отвечает он.       — Ладно. — Она пожимает плечами, не желая продолжать этот разговор. Умная женщина.       Но всё равно: это глупо. Эдди каждую секунду своей жизни заботится о людях: следит за тем, чтобы они достаточно спали, правильно питались, мыли свои руки после того, как прикоснулись к какой-нибудь загадочной гадости в парке. Всё это буквально и есть уход за ребёнком. Ему даже не придётся менять свой образ мышления. Он уже прирождённая няня.       И серьёзно, Ричи не может себе представить, что ещё, если не всё вышеперечисленное, способно заставить нервничать взрослого мужчину рядом с младенцем.

***

      Два дня спустя, когда Ричи спит на диване, Эдди ураганом врывается в его квартиру. У него есть свой ключ, но благодаря тому, что Ричи никогда не запирает дверь, ему ещё ни разу не приходилось им пользоваться. Они много раз спорили из-за этого (на самом деле это были всего лишь слабые размолвки) — потому что Эдди беспокоился за его безопасность, а Ричи беспокоился из-за своей привычки забывать ключи во вчерашних штанах.       Тем не менее.       Эдди у него в квартире, жонглирует охапкой бумажных пакетов с продуктами, и Ричи сонный и разомлевший, всегда радуется, что Эдди — первое, что он видит, открывая глаза.       — Што там? — потягиваясь и переворачиваясь на бок, бормочет Ричи с дивана, наслаждаясь видом Эдди, отвлёкшегося от своего занятия и засмотревшегося на него в ответ.       Прогоняя прочь секундный туман возбуждения, Эдди продолжает суетиться.       — Набрёл на распродажу. Я был в продуктовом магазине и подумал, что сейчас осень. Осень — хорошая пора для яблок. Поэтому я отправился за яблоками, и пока я покупал яблоки, увидел, что ещё в продаже есть апельсины. Огромные сетки апельсинов. Поэтому я взял шесть.       Ричи не может сдержаться и фыркает.       — Шесть? И ты взял их, чтобы было что перекусить на детском футбольном матче, или что?       — Нет, — отвечает Эдди, кривя губы. — Это было выгодно. Я ни разу не видел, чтобы ты съел хоть один апельсин. Ты — ходячая катастрофа. Не хочу, чтобы ты заболел цингой.       — Пожалуйста, скажи мне, что ты не всерьёз обеспокоен этой проблемой.       — Ну, это не было проблемой, пока я не увидел апельсины! — Эдди принимается выкладывать фрукты на столешницу Ричи. — После этого все мои мысли были только о последствиях, которые могут наступить, если я их не куплю. Что я мог предотвратить твою цингу, и не сделал этого. Что я за ужасный бойфренд, если вместо того, чтобы просто купить шесть пакетов апельсинов, я позволю тебе страдать? — Он делает глубокий вдох. — Ещё я купил тебе бананы.       Ричи лениво улыбается, прослеживая движения Эдди, когда тот подходит к дивану.       — Бананы не помогают от цинги.       — Нет. — Эдди кладёт ладонь Ричи на грудь и прижимает его к подушкам. Он перекидывает через него ногу, садится Ричи на колени и медленно соединяет их губы в поцелуе. — Но они её не спровоцируют.       Ричи улыбается в чужие губы, скользя ладонями по шее Эдди и останавливаясь, когда они оказываются на его челюсти.       — Просто чтобы внести ясность: в этом сценарии у меня уже есть цинга?       — Вероятно, — соглашается Эдди, плавясь от его прикосновений. Поцелуи становятся немного развязнее и небрежнее, когда он ловит нижнюю губу Ричи зубами. — У тебя, вероятно, целый букет заболеваний. Брюшной тиф. Чесотка. Лямблиоз.       Этот разговор должен бы стать настоящим убийцей стояков, но благодаря пристальному вниманию Эдди, у Ричи закипает кровь в жилах. Его руки — неожиданно грубые и слишком холодные — задирают ядрёно-зелёную футболку с пришельцами, заставляя вздрогнуть мягкий живот Ричи. Его голос — тихий, низкий, густой — дразнит. В его глазах каким-то образом одновременно читаются нежность и вызов. Каждая его деталь словно создана для того, чтобы ещё сильнее распалить жар, расползающийся по коже Ричи.       — Ты в свободное время гуглишь отвратительные болячки? — спрашивает Ричи, затаив дыхание — настолько по-домашнему мирной кажется обстановка. — И что такое, на хрен, за лямблиоз?       Губы Эдди кривятся в скромной, но самодовольной улыбке, когда он подушечкой пальца обводит его сосок, заставляя Ричи вздрогнуть.       — Его находят в какашках. — И затем, с безумным весельем, добавляет: — Ещё это называют бобровой лихорадкой. Я подумал, что у тебя слишком нетрадиционное чувство юмора, чтобы об этом знать.       Ричи готов потерять сознание. Он притягивает Эдди за воротник рубашки и, рисуя языком карту чужого рта, целует его глубоко и грязно.       — Я люблю тебя. — Он кладёт руки на задницу Эдди, баюкая её в ладонях, словно какую-то драгоценность. — Ты — это всё.       Эдди смеётся и откидывает назад голову, вытягивая красивую шею, на которой, к сожалению, нет следов укусов. Когда он возвращается обратно на землю, его лицо кажется настолько мягким, что Ричи уверен, его собственное сердце может остановиться.       — Знаешь, из-за тебя я становлюсь тупее.       И Ричи — ему нравится считать себя экспертом во всём, что касается Эдди Каспбрака. Он — ведущий в мире переводчик этого Угнетённого Маленького Гремлина. Он знает, что когда тот говорит: «из-за тебя я становлюсь тупее», на самом деле он имеет в виду: «мне никогда не было так весело, чем когда я рядом с тобой».       Он перекатывает их на бок, и Эдди оказывается крепко зажатым между телом Ричи и спинкой дивана. Они прикасаются друг к другу лбами, и то, что возникло между ними несколько мгновений назад, превращается из чего-то страстно-горячего в нечто уютно-тёплое.       — Спасибо, что заботишься обо мне. Но тебе не нужно беспокоиться. Я не хочу становиться ещё одной причиной, которая будет сводить тебя с ума.       Эдди улыбается, прижимая к себе и опутывая Ричи, как осьминог руками и ногами.       — Ты бы не смог перестать сводить меня с ума, даже если бы попытался. Но я не против беспокоиться. Когда беспокоиться приходится из-за тебя, это не так утомительно. Это кажется… Это кажется единственной правильной вещью, что я делал в своей жизни.       — Я тоже беспокоюсь, — признаётся Ричи. — О разном. Но я думаю, что так и бывает, когда ты… ну знаешь, когда ты кого-то вот так любишь.       Из груди Эдди вырывается мечтательный вздох.       — Так значит, ты не жалеешь, что сделал ставку на безнадёжного соседа-невротика?       — Хрен тебе, нет. Я был в восторге, когда прошлой ночью был весь — по самые помидоры — в твоей безнадёжности.       — Ричи, — сквозь смех предостерегает его Эдди, пытаясь выбраться из диванной траншеи, в которой он оказался. Но слишком поздно. Ричи снова переворачивает их и прижимает Эдди к себе. — Ты самый мерзкий человек на планете.       — Спасибо. Это одно из моих лучших качеств.       Ричи спускается влажной дорожкой поцелуев вниз по шее Эдди, и тот млеет под его прикосновениями, подставляя горло и притираясь своими бёдрами к его. Когда Ричи прихватывает зубами местечко между его плечом и шеей, ресницы Эдди щекочут Ричины щёки. Ричи всегда испытывает мальчишеское чувство удовлетворения, оставляя на нём собственнические отметки. Эдди никогда не одёргивает его в процессе проставления меток, но после, когда они проявляются, он ноет часами. Однако это того стоит.       — Подумай… — Эдди на мгновение замолкает, подставляясь обжигающе горячему рту Ричи, и стискивает челюсти, сдерживая стон. — Подумай обо всех достоинствах, начни ты есть те фрукты.       Ричи откидывается и застенчиво моргает.       — Я вижу один банан, и мне не терпится его съесть.       И, возможно, обвинение, брошенное Бев, действительно терзало Ричи, пока он лежал на диване то и дело проваливаясь в сон. Он мысленно прокручивал его в своей голове и так и этак, вращая его словно деликатные вещи в центрифуге, которые Эдди так любовно загружал в стиральную машинку с большим, чем рекомендовано, количеством гипоаллергенного порошка. Возможно, это обвинение превратилось во всепоглощающее беспокойство, которое начало раздирать Ричи изнутри.       Возможно.       Но прямо сейчас он отсасывает своему бойфренду, и совершенно не в настроении размышлять об этом хоть секундой дольше.

***

      Несколько часов спустя, когда они выгуливают Пэнни, и позади них медленно садится солнце, он снова об этом вспоминает. Они не держатся за руки, но при ходьбе их мизинцы всё время касаются друг друга. Это простой будничный жест привязанности, и Ричи не хочет мутить воду.       Ему просто нужно проявить деликатность. «Беверли считает, что ты терпеть не можешь младенцев». Нет, не говори этого. «Ты хочешь детей?» Это плохо уже по другим причинам. Нет. Этого он тоже не может сказать. «Тебе нравятся маленькие дети?» Что? Нет. Что?       — Бев считает тебя чудаком.       Ну и… Вот, в общем. Он это сказал, так что пути назад уже нет.       Эдди резко останавливается, заставляя Пэнни дёрнуть за поводок, а Ричи, не успевшего вовремя затормозить, пройти мимо. Спохватившись, Ричи разворачивается к нему лицом, замечая, как тот морщится. Напряжённо и огорчённо.       — О чём ты, блядь, вообще?       — Мы с Бев о тебе говорили. — Он видит, как взгляд Эдди становится ещё острее, и Ричи в защитном жесте быстро выбрасывает вперёд руки. — Дай мне закончить! Я думаю, она просто беспокоится за тебя. Она говорит, что ты ведёшь себя немного странно. Насчёт, ну знаешь, всей этой ситуации с её беременностью.       Горбясь и съёживаясь, Эдди скрещивает руки на груди.       — Я не странный.       Желудок Ричи скручивается в тугой тошнотный узел, прямо как в ту ночь, когда он не спал до пяти утра и сожрал сковородку куриных нагетсов, запивая их бурбоном.       — Я имел в виду, что ты вёл себя странно.       — Я не странный, — повторяет Эдди ещё более резким, грубым тоном. — Извини, что испортил тебе впечатления от ваших сплетен на пижамной вечеринке, но у меня для тебя нет никакой пикантной истории. Я просто никогда не ладил с детьми.       — Эдс, — с сожалением начинает он, опуская ладонь на локоть своего бойфренда. Эдди напрягается, но позволяет ему. — Мы не пытались разговаривать о тебе за твоей спиной или что-то в этом роде. Просто так получилось.       Эдди понемногу оттаивает, опуская вниз плечи.       — Ладно…       По глупости чувствуя, что кризис миновал, Ричи растягивает губы в скромной улыбке. Он скользит рукой по бедру Эдди и прижимает его к себе.       — И чушь собачья, что ты не ладишь с детьми. Ты безумно преданный и чертовски милый динамит. Говорю тебе: ты бы стал классным папой.       — Так значит теперь я херов папа? — Эдди отталкивает его прочь и вместе с Пэнни устремляется вперёд по тротуару. — Какого чёрта с тобой не так?       — Со мной? — скрипит Ричи, используя преимущества своих длинных ног, чтобы нагнать его. — Это не я убегаю от нормального разговора!       Эдди снова останавливается и оборачивается, чтобы ткнуть Ричи пальцем в грудь.       — В этом разговоре нет ничего нормального! Ты говоришь, что я странный, но странный здесь только ты. Внезапно принимаешься давить на меня разговорами о детях, типа ты что, думаешь, я вот так возьму и превращусь в ебучую домохозяйку?!       — Сбавь на хрен обороты, — тихо ворчит Ричи, чувствуя, как начинает гореть лицо. — Мы вместе семь месяцев. Не смейся надо мной из-за того, что я думаю о подобной возможности в будущем.       — Семь месяцев? Семь месяцев?! — Он сжимает руки у Ричи прямо перед лицом, словно всерьёз рассматривая возможность задушить его. — Оповести об этом ёбаные СМИ! Я был женат семь лет, Ричи. Если бы я хотел завести детей, я бы завёл их со своей женой.       Опустошение наваливается на Ричи, будто его нутро набили настоящими камнями. Ему кажется, что язык раздулся и стал в восемь раз больше, а горло превратилось в наждачную бумагу.       — Твоей бывшей женой, — напоминает он, просто чтобы почувствовать себя лучше. — И ты не любил её.       — Мне казалось, что любил, — говорит Эдди резко и страдальчески. Он жмурится и зажимает переносицу. — Если бы я хотел завести детей, то это было самое подходящее на то время.       — Класс. — Голос Ричи надламывается. — Отлично. Ну… Ты знаешь. Может, что меня любишь, тебе тоже только кажется? В смысле, ты же приходишь в ёбаный восторг, находя лёгкую добычу. А что могло оказаться легче, чем подцепить меня? Я живу с тобой на одном этаже и буквально сам бросился тебе под ноги.       — Не превращай это в то, чем оно не является, — настороженно просит Эдди. Словно он наготове в любую секунду взять и сорваться в ночь.       Ричи трясёт как лист. Он практически чувствует, как его лицо исчезает под водой. Как его душит рука Генри Бауэрса, вцепившаяся в воротник его рубашки. Чувствует растущую боль в груди.       — Ты говоришь сейчас об этом разговоре или о нас с тобой?       — Пожалуйста, — делает ещё одну попытку Эдди. — Ты же знаешь, что я не умею об этом говорить.       — Не только у тебя за плечами есть багаж, Эдди! — Вот он — предел. Ощущение, когда всего становится слишком. Будто он вот-вот взорвётся от чистых, льющихся из него эмоций, и разорвёт любого в радиусе пяти миль. — И я был терпелив. Я был мягок. Я дал тебе всё, чего ты хотел, и всё, что был способен тебе дать. Разве я не заслуживаю чего-то взамен?       Эдди отшатывается от него, будто его ударили.       — Я не знал, что ничего тебе не даю взамен.       — Это не то, что я…       — Отъебись, Ричи, — огрызается он и наклоняется за Пэнни, чтобы поднять её на руки. — Честно. Я не могу… Я не могу разговаривать с тобой в таком тоне. А если бы и мог, то я, наверное, ни хуя бы этого не хотел.       Эдди уносится к их дому, и Ричи остаётся стоять один в облаке оставленной им пыли. Его переполняет гнев, и он не знает, что с ним делать, не знает, куда его направить, поэтому он делает то же, что делает всегда в таких случаях. Он направляет его внутрь. И винит себя за то, что слишком разошёлся. Был слишком напорист, слишком громок, слишком жаден.       С таким же успехом он может просто пойти и напиться до беспамятства.

***

      Просыпаясь утром, он не может определить: проспал он час или целое десятилетие. Чёрт, может, он вообще мёртв. Однако он чувствует себя слишком дерьмово для того, чтобы быть мёртвым. Едва ли смерть похожа на похмелье.       Он открывает глаза и принимается вслепую шарить по прикроватной тумбе в поисках очков. Когда он надевает их на лицо — лишь единожды угодив себе ими в глаз — он замечает тело, растянувшееся рядом с ним на кровати. Голову с вьющимися волосами, лицо, полностью утонувшее в подушке, и свою давно потерянную рубашку.       Ричи лениво хлопает Стэна по спине, получая в ответ самый жалкий в мире стон.       — Будет справедливо предположить, что мы надрались и поебались после, а?       Стэн отрывает голову от подушки, демонстрируя глубокие отпечатавшиеся на лице линии, и весь его внешний вид может составить здоровую конкуренцию Медузе Горгоне.       — Нет, это ты надрался, насильно напоил меня текилой, плакал, сидя под кухонным столом, требовал объятий, а затем тебя вырвало мне на спину.       — Значит, это была хорошая ночь, — смеётся Ричи, потому что, как было установлено ранее: шутить было безопаснее.       Стэн закатывает глаза и падает на спину.       — Нет. Ни у кого из нас не было хорошей ночи. Билл всё время мне строчил, потому что слышал твои рыдания через стену.       Бледнея, Ричи подрывается на кровати и практически устраивает Стэну повтор перформанса со рвотой.       — Ты не думаешь, что…       — Нет, — обрывает его Стэн, прижимая Ричи обратно к подушке. Его голос становится добрее и мягче, когда он продолжает: — Эдди тебя не слышал. Что с тобой, Рич? Думаешь, он не примчался бы сюда тут как тут, если бы услышал, что ты здесь устроил?       Ричи пожимает плечами, пристыженный и смущённый всей этой ситуацией.       — Мы поссорились.       — И что? — Он смотрит на Ричи, как на идиота, и, по крайней мере в этом плане ничего не изменилось. — Он всё тот же Эдди. Он всё так же любит тебя. Он бы сам врезал себе по лицу, если бы увидел, в каком ты состоянии.       Ричи самую малость мечтательно улыбается, одновременно преисполненный веры в то, что в конечном итоге у них с Эдди всё наладится, и от того, что Стэн здесь, и ободряет его.       — А ты врежешь ему по лицу? Чтобы защитить мою честь.       — Нет, но я врежу тебе.       — Что? — Ричи снова подскакивает, и если его опять слишком сильно затошнит, и он не сможет сдержать желчь внутри, это послужит Стэну хорошим уроком. — Ублюдок. За что?       Стэн молчаливо перекатывает их на бок и обнимает Ричи за талию. От них обоих мерзко пахнет, они липкие от пота и текилы, но он всё равно прижимает Ричи к себе.       — Я сделаю тебе только одну поблажку, Ричи. Одну. Ты не станешь снова скатываться на дно только потому, что наткнулся на кочку на дороге.       — Я не пытался… Я не знаю, скатываться или типа того.       — Никто не пытается. Зачем кому-то вообще этого хотеть? — Он ободряюще поддевает лбом висок Ричи. — Ты гораздо умнее. Умнее, чем вёл себя прошлой ночью.       — Не то чтобы мне было нужно надраться, — возражает Ричи. Это его старый аргумент, и он действительно имеет это в виду. Так было всегда. Просто оправдывая себя этим, ситуация не становилась лучше. — Не то чтобы я не мог сопротивляться. Я не просыпаюсь с утра с мыслью: «Ого, я не могу сегодня нормально функционировать без старого доброго бухлишка». Просто… Я знаю, что с выпивкой всё становится более…       Он замолкает так резко, что прикусывает себе язык.       — Как? — Стэн поднимает голову, озабоченно хмуря брови.       Ричи смеётся. Это невесёлый смех — он выходит наполовину безумным и наполовину горьким.       — Когда я пьян, всё становится проще.       — Мне кажется, на тебя сейчас снизошло какое-то откровение, — говорит Стэн, неловко поглаживая его по плечу и оказывая ему всю поддержку, на какую он способен. — Или нервный срыв. Я не знаю, они обычно выглядят одинаково.       — Может, и то, и другое, — сдаётся Ричи, физически пытаясь унять боль в груди. — Я просто идиот.       И мудак. Один большой сэндвич из идиота и мудака. Иногда он забывает, насколько они с Эдди непохожи. Это только кажется, что они — одно целое, но на самом деле они абсолютно разные. Ричи, цепенея, закрывается. Отдаваться своим слабостям — вот его защитный механизм. Но Эдди — Эдди идёт по пути лишений.       Когда Ричи не мог справиться с болью, он топил её в счастье на дне бутылки. Он окутывал свой разум поволокой жидкой эйфории и делал вид, что проживает свою жизнь лучшим из способов. Эдди же отрубал боль как ненужную конечность, но вместе с ней он отрубал и всё хорошее, что у него было. Он убеждал себя, что жизнь вполсилы того стоит, и отказывался от всего, что давало ему возможность почувствовать себя слишком хорошо.       Начиная чувствовать себя не в своей тарелке, Ричи возвращался к старой схеме. И конечно, Эдди делал то же самое. То, что есть у них сейчас — для них обоих по-своему ново. Может быть, Ричи не знает, как сдержать всепоглощающие привязанность и желание, которые он испытывает к Эдди, но Эдди точно так же не знает, как позволить себе иметь то, чего ему действительно хочется.       Эдди паникует и хватается за то, что легче получить. Без сопротивления, без ответной реакции, без сомнений. Если Ричи цветёт от чужого приязненного смеха, то Эдди поддерживает себя бескрайним самоодобрением. Он знает, как нужно правильно жить, и ежедневно к этому стремится.       Дети… Ну, дети — отражение всего, в чём можно ошибиться. Заводить детей — большое дело. Ричи это понимает. После всего, через что прошёл Эдди, чудо, он смог разрушить свои стены настолько, чтобы впустить в свою жизнь хотя бы Ричи. Добавить сюда ребёнка — по соседству или в обозримом будущем — это совершенно новый мешок с кучей котов внутри.       Ричи изумляется каждому дню, проведённому с таким парнем как Эдди. Ему кажется, что именно ради него он строил всю свою жизнь. Но что касается Эдди, то для него ещё год назад даже мысль о будущем вне его лишённого любви брака казалась невозможной. Ему требовалось откорректировать свои планы. Требовалось время.       Что ж. У Ричи есть время. Он может предоставить Эдди всё время мира, если этот упёртый ублюдок его примет.       — Я, правда, люблю его, — тихо говорит Ричи.       Взгляд Стэна плывёт и теплеет, и Ричи никогда не видел, чтобы тот смотрел так на кого-то кроме Билла.       — Я знаю, что любишь. В отношениях случаются проблемы, Ричи. Это нормально. Сначала вы ругаетесь, но после этого снова миритесь.       Тихий стук в дверь лишает Ричи возможности ответить. Он оживляется, слишком боясь надеяться, что это Эдди, но всё равно надеясь. Всё его тело тянется к двери, будто даже не открывая её, он сможет понять, кто за ней стоит.       — Вставай, — посмеиваясь, говорит Стэн, толкая Ричи в плечо. — Он не будет ждать тебя вечно. Это хорошая часть после ругани, идиот.       Срываясь с насиженного места, Ричи практически падает с кровати, прежде чем пересечь две комнаты. Он возится с ручкой и открывает дверь нараспашку. Сердце готово пробить грудную клетку, когда он обнаруживает за порогом пялящегося на него Эдди. Все силы уходят на то, чтобы не броситься вперёд и не заключить его в объятия.       Эдди выглядит дерьмово. Может, и в вполовину не так плохо, как Ричи, но определённо достаточно паршиво. Его волосы взлохмачены, и подбородок покрыт щетиной. У него красные и усталые глаза, и он, должно быть, всю ночь грыз нижнюю губу, если её опухлость о чём-то может сказать. И он, вроде как, практически заваливается на дверной косяк, будто каждый мускул в его теле отжил своё.       — Ричи, — тихо начинает он. Выходит слабо и неуверенно, и что-то в Ричи воспаряет ввысь.       Такое ощущение, что когда его имя прежде срывалось с этих губ, он воспринимал как само собой разумеющееся. Он хочет слышать, как Эдди будет произносить его имя миллионами других способов ещё миллион дней. — Можно мне войти?       — Конечно. — Он делает широкий приветственный жест и отходит в сторону, стараясь не показаться слишком нетерпеливым. Но, боже, он так сильно хочет его поцеловать. Начать целовать и никогда больше не останавливаться.       Заламывая руки, Эдди заходит внутрь.       — Ричи, я… О… — Он моргает и напрягается, когда в гостиной появляется Стэн. — Я могу зайти позже?       — Не будь смешным, — говорит Стэн, закатывая глаза. — Я уже ухожу. У меня есть жених, который становится невероятно сварливым, если не получает порцию своих субботних обнимашек.       Ричи едва сдерживается, чтобы драматично не загоготать.       — Какая гадость. Давно вы отрастили себе вагины? Я бы отправил вам свои соболезнования.       Стэн не удостаивает это ответом, но каким-то образом, когда он надевает принесённую с собой рубашку, от него веет аурой самодовольства. Это одна из рубашек Ричи — наименее неприятная из всех, что у него имеются. Простая тёмно-синяя. Чистая, но неглаженная.       Эдди как-то говорил, что это одна из его любимых Ричиных рубашек, и Ричи может точно назвать, в какой момент Эдди её узнаёт. Его щёки краснеют, и губы сжимаются в тонкую линию. Он скрещивает руки на груди, будто знает, что ведёт себя нелепо, но ничего не может с собой поделать. Он отказывается смотреть на Ричи или на Стэна, и вместо этого опускает взгляд в пол.       Непрошенная улыбка наползает Ричи на лицо. Он торжественно закрывает дверь после ухода Стэна, и на пятках разворачивается к Эдди.       — Ты ревнуешь.       — Я не ревную, — горячо возражает Эдди.       — Ревнуешь. — Ричи не может сдержать нарастающую волну ликования. — Ты ревнуешь меня к Стэну.       Эдди пересекает комнату в несколько шагов. Он цепляется пальцами за воротник рубашки Ричи и затягивает его в голодный жадный поцелуй. Он с самого начала непристойный — ещё с того момента, когда Эдди упрашивает Ричи открыть рот и скользит языком по кромке его зубов. Ричи беспомощно и восхищённо стонет.       Когда они отрываются друг от друга, Эдди выглядит довольным тем, насколько ошеломлённым кажется лицо Ричи.       — Я знаю, что мне не о чем беспокоиться насчёт Стэна, — коротко говорит он. — Мне просто нравится ходить в твоей одежде и показывать всем, что я твой, и я… Я не люблю делиться. Даже если это делается только для видимости.       Ричи скользит ладонями по бокам Эдди, ведёт по его груди и шее, нежно обхватывая его челюсть.       — Значит, ты всё ещё мой?       Эдди морщится — на его лице читается досада и огорчение.       — Конечно, твой. А ты — всё ещё мой?       — Да. — Воздух вырывается из его груди с облегчением. — Да. Всегда.       Эдди кладет руки Ричи на плечи и прижимается к нему, благоговейно целуя в щеку.       — Прости меня, Рич. Я вообще не знаю, что на меня нашло. Я просто потерял рассудок.       — Тебе не нужно извиняться.       — Но я извиняюсь. — Он зарывается пальцами в волосы Ричи с привычной обыденностью, будто им там самое место. — Дети меня пугают, ладно? Очевидно. И я просто испугался, что если я тебе в этом честно признаюсь, ты от меня сбежишь.       Ужасная боль пускает первые корни глубоко внутри Ричи. Он обнимает Эдди своими слишком большими руками как какой-то сверхсентиментальный орангутан.       — Ты всегда можешь быть со мной честен.       — Я знаю это, — говорит Эдди в его грудь, из-за чего слова выходят невнятными. — Я просто не всегда знаю об этом. — Он приподнимает лицо, впиваясь в Ричи острым подбородком. — Я всегда боялся детей. Боялся, что… Не знаю, что облажаюсь с ними, просто находясь рядом. Что им передастся моё безумие, и они станут думать, что они тоже грязные, и последнее, чего я хочу, — это…       Поскольку руки Ричи заняты обниманием Эдди, он успокаивает его единственным, что осталось в его распоряжении — своими губами.       — Ты — не твоя мать.       На лице Эдди появляется лёгкая благодарная улыбка.       И Ричи охватывает ужасное и непреодолимое желание.       «Не говори этого. Не говори этого. Не говори этого».       — Ты не такой горячий, как она.       И Эдди начинает хохотать вместо того, чтобы врезать бы ему, как сделал бы любой другой человек на свете. В подтверждение этого у Ричи есть побелевший, едва заметный шрам на переносице. Эдди прекрасен. Великолепен, с его дурацким гнусавым смехом. И он сияет, когда подразнивая, тянет Ричи за корни волос.       — Ты такой грёбаный говнюк, — улыбается он, и его щёки краснеют от радости. — Боже, я люблю тебя.       Они говорят это друг другу постоянно, но Ричи по-прежнему бросает в жар от этих слов. Раньше он считал, что будет одним из тех парней, что станет сваливать в закат, как только отношения начнут принимать серьёзный оборот, но оказалось, что близость превращает его в подкаблучника. Он живёт ради этого. Он знает, какой шампунь Эдди предпочитает, знает, какой точно сустав болит у Эдди на холоде, он через всю комнату ищет его взгляд, когда кто-то говорит что-то смешное, чтобы они вдвоём могли разделить смех.       Он притягивает Эдди ближе и прижимается щекой к его щеке. Они покачиваются в объятьях, переступая с ноги на ногу, но не танцуют. Это движение не преследует никакой цели, и оно восхитительно. Ричи думает, что раз уж ему суждено когда-нибудь умереть, он предпочёл бы умереть в руках Эдди.       — Я знаю, что тоже начудил в разговоре о детях, — бормочет Ричи. Он закрывает глаза, позволяя своему телу пропитаться теплом Эдди. — Наверное, я просто никогда прежде не задумывался о том, что у меня когда-нибудь появится собственный ребёнок, и мой мозг решил враз разогнаться с нуля до сотни.       Эдди позабавленно хмыкает. Ричи кожей чувствует его улыбку.       — Твой мозг? Переработал сверх меры? Я в шоке.       — Я не хотел давить на тебя, — продолжает Ричи. Его руки по собственной воле соскальзывают со спины Эдди и замирают на изгибе его позвоночника. Он знает, как Эдди это нравится — как нравится вес его широких ладоней, дразняще покоящихся прямиком над округлостями его задницы. — Я знаю, что такие отношения для нас обоих в новинку.       Эдди принимается извиваться в его руках, что плохо влияет на важный и серьезный разговор, который они пытаются вести. Ричи бедром чувствует, как Эдди твердеет, а он не супергерой. Он не был рождён со способностью противостоять подобным искушениям. Он бы, чёрт возьми, взглянул на то, как Кларк Кент отказал возбуждённому Эдварду Каспбраку.       Эта задница всё равно что криптонит.       Эдди целует его серией коротких горячих полупоцелуев-полуукусов, не то наказывая, не то дразня его.       — Просто мы будто упускаем какие-то промежуточные события, — пытается объясниться он, словно Ричи сейчас способен трезво соображать. — Я не могу вот так взять и перейти от точки А в точку Т.       — Мне кажется, что мы сейчас находимся, по крайней мере, в точке Д, — возражает Ричи. Его брови хмурятся, а затем снова разглаживаются. Мозг отключается, когда Эдди расстёгивает пуговицу у него на джинсах. — Ебать.       — Да, — соглашается Эдди, хотя Ричи точно не уверен, с чем именно он соглашается: с тем, как развиваются их отношения или с вырвавшейся бранью. — Мне просто нужен более медленный темп.       — Здесь? — спрашивает Ричи голосом на октаву выше, показывая рукой между его и своим пахом.       Эдди смеётся, и, стягивая с Ричи джинсы, ещё больше подчёркивает, как ему хочется сейчас повеселиться.       — Нет. Боже, нет. Я хочу, чтобы в меня ты зашёл так далеко и быстро, чтобы я почувствовал тебя своей грудной клеткой.       Одержимый каким-то животным эро-демоном, Ричи отрывает Эдди от пола. Намертво обвивая ногами чужие бёдра, Эдди на этот раз не жалуется. Они стонут в унисон, когда их члены соприкасаются, словно они месяцы не знали прикосновений другого мужчины, хотя на самом деле даже дня не прошло.       Стэн был так прав: мириться — самая весёлая часть.       Все мысли и заботы, не касающиеся наготы Эдди, вылетают из головы Ричи так же быстро, как в былые времена из окон выплёскивали на улицу грязную воду. Они так торопятся по дороге к кухне, что забывают про штаны, продолжающие болтаться у Ричи на лодыжках. Ему хочется устроить Эдди заезд всей его чёртовой жизни, и он знает, какая отдача последует за тем, что он делать не обязан. Опуская Эдди на кухонный остров-стойку и слушая его нетерпеливое поскуливание, Ричи только убеждается в правильности сделанного выбора.       Эдди срывает с себя рубашку с таким рвением, будто участвует в олимпийских гонках по перепиху.       — Смазка? — рычит он, изгибаясь бёдрами на мраморе, выныривая из спортивок.       — Погоди, — хрипит Ричи, снова чувствуя себя шестнадцатилетним девственником, что случается каждый раз, когда его бойфренд светит своей голой кожей. По крайней мере, у него хватает ума окончательно избавиться от штанов, прежде чем он уносится в спальню к прикроватной тумбе. Он достаёт презерватив и лубрикант — высококлассного качества — и пусть они стоят дороже обычных, но они позволяют Эдди чувствовать себя испорченным и распутным.       Возвращаясь в гостиную-кухню, он находит Эдди полностью раздетым.       — Боже, ты замысел, который я хочу раскрыть.       — Что? — Эдди смотрит на него, словно у него инсульт в самом разгаре. — Ладно. На хер. Меня не волнует. Просто иди сюда.       Когда дело касается членов, Ричи хорошо умеет следовать указаниям. Он принимается за Эдди так стремительно, что тот шипит, когда оказывается прижат к холодному мрамору. Ричи не отступает, наоборот обхватывает руками его ноги, разводит их в стороны и, наклоняясь, касается губами его бёдер. Он бы воздвиг памятник бёдрам Эдди Каспбрака. И днями напролёт боготворил этот алтарь языком и зубами.       Для Эдди это сладкая пытка. Приятная вначале. Конечно, приятная — Ричи во всех смыслах хорошо орудует своим ртом. Но прелюдия затягивается, когда он слишком увлекается, и кипящее возбуждение начинает сменяться разочарованием. К тому времени внутренняя сторона бёдер Эдди, искусанная зубами и оцарапанная щетиной, уже скользкая от слюны и пылает красным.       Он издаёт низкий и жадный грудинный рык, и Ричи знает, что время, отведённое на игры, подошло к концу. И если он решит дальше продолжить своё шоу, то вполне может лишиться половины своих волос. Эдди уже проворачивал подобное — вот насколько он дерзкий.       Ричи открывает тюбик смазки и быстрым движением покрывает ею пальцы. Он прижимается к Эдди сразу двумя, упиваясь видом его запрокинутой головы. Он разводит пальцы ножницами и невольно ухмыляется, когда Эдди сжимает его коленями, и всё его тело становится напряжённым и отчаявшимся. Как же Ричи любит его.       — Тебе нравится? — спрашивает он, и почти не узнаёт собственный голос — настолько грубым он кажется.       Эдди прячет лицо в сгибе локтя, но ногами притягивает Ричи ещё ближе к себе.       — Ты знаешь, что нравится.       И да, он знает. Но слушая, как Эдди сам в этом признаётся, Ричи чувствует гордость. Он входит третьим пальцем и сгибает их, настойчиво ударяя прямо по простате.       — Расскажи мне об этом.       Эдди отнимает руку от лица и впивается в Ричи диким, раздражённым взглядом.       — Ричи…       Ричи только усмехается, начиная ещё быстрее и резче двигать пальцами. Эдди распахивает рот, его руки взметаются ввысь и хватаются за стойку по обе стороны от головы. Ричи безжалостно обнимает член Эдди ладонью и поглаживает его такт движения пальцев внутри.       — Если ты заставишь меня кончить от этого, я очень сильно разозлюсь, — выдыхает Эдди. Он жмурится, его щёки и грудь покрываются ещё более ярким румянцем. — Мне это нравится, ладно? Твои пальцы охуительно феноменальны. Ты сводишь меня с ума. А теперь трахни меня, Рич, я серьёзно.       Ричи смеётся, но берётся за презерватив. Он толкается внутрь, и тесный жар и громкий, натужный звук, вырвавшийся из груди Эдди, по-настоящему потрясают его. Эти непередаваемые острые ощущения — Ричи почти всегда накрывает ими. Он не может не задаваться вопросом, исчезнет ли когда-нибудь неотложность удовлетворения этой потребности. Он боится, что это когда-нибудь произойдёт, но настолько же боится, что это не произойдёт никогда.       — Двигайся, — приказывает Эдди, и в его голосе больше нет прежнего сладостного отчаяния. Только острое раздражение и колючее разочарование.       В ответ позвоночник Ричи сверху донизу прошивает током.       Так что он двигается, выплёскивая в частые и резкие толчки всю свою неистовую и ненасытную потребность. Он сжимает бёдра Эдди в руках как тисками и разводит их невероятно широко в стороны, врезаясь в них при каждом новом толчке. Эдди под ним — греховно красив, и Ричи жалеет, что не может нагнуться достаточно низко, чтобы поцеловать его.       Ричи даже не разделся до конца, он весь покрыт потом, и через пять минут наверняка будет покрыт ещё и спермой; скорее всего он больше никогда не сможет даже взглянуть на эту рубашку, чтобы его не настиг стояк. Но неважно, потому что: кого это волнует? Если ему придется запрятать какую-то рубашку в глубину шкафа ради того, чтобы сделать Эдди счастливым, он с радостью выбросит весь свой гардероб.       Эдди вскрикивает, когда Ричи резко меняет угол. Он голодно прогибается в спине, словно пытаясь вернуть себя на землю. Вместо этого предплечьем он сшибает со стойки кружку, и та, падая на плитку, разбивается.       — Не смей останавливаться, — задыхаясь, угрожает Эдди, когда Ричи неуверенно замирает на месте. Он цепляется за бёдра Ричи руками и подгоняет его. — Давай же. Давай.       Ричи с новой силой возобновляет движения. Он хочет, чтобы Эдди было хорошо, но, боже, он уже так близко. Он чувствует, что находится на финишной прямой без права на отступление. Что ему остаётся? Порозовевшее лицо Эдди искажено гримасой, рот распахнут, и при каждом новом толчке из него наружу рвётся стон.       — Эдди, — сдавленным голосом предупреждает он. Одна из его рук отрывается от бедра Эдди и крепко смыкается вокруг чужого члена, выкручивая запястье, принимаясь быстро дрочить. — Я близко.       — Нет, — умоляет Эдди. — Ещё рано.       Надеясь выиграть отсрочку, Ричи пытается чем-нибудь себя отвлечь. Он решает в уме сложные математические задачи, чего не практиковал с пятнадцати лет. Он со всей силой кусает внутреннюю сторону щеки, сосредотачиваясь на медном привкусе и вспыхнувшей яркой боли. Он отводит взгляд от опьяняющего вида Эдди под собой — но его хватает ненадолго, потому что он никогда не мог устоять перед этим искушением.       — Да, — стонет Эдди — протяжно, глубоко, громко. — Ричи, детка, да.       Оргазм обрушивается на него, как поезд. Но его запястье не прекращает свою усердную работу, и прежде чем он успевает оправиться от волны накрывшего его головокружительного удовольствия, Эдди кончает тоже.       Ричи резко падает на него сверху, и, зарываясь лицом Эдди в грудь, забывает, как дышать. Зажав Эдди между собой и кухонной стойкой словно бабочку за стеклом, он мог бы прямо сейчас потерять сознание. Позже от боли будет вопить каждый мускул его тела, но это стоит того. Ох, как стоит. Ему следует начать ходить в спортзал, если он надеется заниматься сексом после сорока.       Эдди смеётся и толкает Ричи, чтобы тот приподнял лицо и попытался на нём сосредоточиться сквозь съехавшие и запотевшие стёкла очков.       — Что?       — Это всё определённо аукнется мне завтра, — радостно вздыхает Эдди. Его руки скользят по спине Ричи. — А я сказал Бену, что помогу ему с переездом к Бев.       Ричи тоже смеётся, потому что смеяться, лёжа рядом с обнаженным и улыбающимся Эдвардом Каспбраком — это его второе любимое занятие.       — Возьму все тяжести на себя, — обещает он, хотя его поясница уже прямо сейчас очень хорошо даёт ему знать, насколько сильно он не в форме.       Эдди закатывает глаза, отрывает голову от поверхности стола и неуклюже целует Ричи в лоб.       — Заставим Майка таскать тяжести.       — Ты — мечта, Эдс.       Он уверен, что повторяет эту сентиментальность ещё несколько раз позже: когда они с Эдди, едва сдерживаясь от хихиканья, начинают спорить, что двое взрослых мужчин никогда не смогут одновременно поместиться в его ванне. И снова: когда Эдди основаниями ладоней мнёт ноющие мышцы его поясницы, попутно лаская плечи Ричи успокаивающими поцелуями. Возможно, затем ещё раз: после того, как Эдди засыпает с Пэнни между ними, бессознательно вытянув на матраце руку, чтобы Ричи смог переплести их пальцы.       Почему-то с каждым разом это становится для Ричи всё важнее.

***

      Ричи закусывает губу, чтобы не рассмеяться, когда встречает в зеркале взгляд Стэна. В его глазах читается угроза, но Ричи ничего не может с собой поделать — то, как Стэн неловко напрягает плечи, когда портниха скользит измерительной лентой вдоль его ширинки — пик комедии. На языке Ричи вертится уже два с половиной десятка шуток, а щёки Стэна становятся всё краснее и краснее.       — Веди себя по-взрослому! — рявкает Стэн, и Ричи прорывает.       Он хватается за живот и хохочет так сильно, что заваливается на Билла, сидящего рядом.       — Выглядишь очень напряжённым, Стэн-мэн. Может, ты расслабишься, когда наконец-то потеряешь свою девственность.       Билл открывает рот, будто не может решить, что ему делать: заступиться за Стэна или защитить собственную сексуальную жизнь. Он останавливается на чём-то среднем:       — Эй, вообще-то Стэн тот ещё проказник.       Стэн запрокидывает голову назад и тяжело вздыхает.       — Билл, мы уже оставили аванс всем, кто будет обслуживать нашу свадьбу, так что я выйду за тебя замуж, но никто не удержит меня от немедленного развода.       — Я помогал!       — Нет, ни разу. — Стэн дёргается, когда портниха принимается измерять ширину его зада. — Ты только ещё больше вооружил Ричи.       Ричи обнимает Билла за шею и взъерошивает ему волосы, будто они какие-то школьники.       — Дай Билли-бою передохнуть. Я думаю, это мило, что он считает тебя сексуальным. В смысле, я не знаю, с какими монахами он трахался до тебя, но…       — Достаточно, — говорит Стэн тем же тоном, что бывал у его отца в те несколько раз, когда Ричи доводилось его встречать. Портниха принимается измерять длину рукавов, поэтому позвоночник Стэна наконец-то расслабляется. Вместо этого по-подлянски восторженно сиять начинают его глаза. — Не у всех нас бойфренды такие громкие, что их слышит весь этаж.       Ричи выпускает Билла и распрямляет спину, словно мальчик, которому на уроке в школе сделали выговор. Или как мальчик, которому небезразлично, что его ругают, потому что, честно говоря, ему это незнакомо.       — Закройся.       — Он разбудил Беверли, а она спит как мёртвая.       Портниха заканчивает снимать мерки со Стэна и замечательно делает вид, что не слышит больше, чем ей хотелось бы.       — Мы закончили. Кто следующий?       Неловко улыбаясь, Билл поднимается и подходит к зеркалу. Когда Стэн занимает его место рядом с Ричи, тот щиплет его за руку, зная, что Стэн подобное ребячество просто ненавидит, о чём уже неоднократно говорил ему прежде. Стэн в отместку заряжает Ричи кулаком, и вскоре на дорогом кожаном диванчике ателье разворачивается настоящая потасовка.       — Клянусь богом, — предупреждает Ричи, зажимая нос Стэна между костяшек пальцев. — Если ты хоть слово скажешь Эдди о том, что он слишком шумный, я тебе этого никогда не прощу. У меня больше никогда не будет секса.       Стэн зло выкручивает Ричи сосок, заставляя его вскрикнуть с той октавой, на какую он не думал, что способен.       — И чем же это должно меня огорчить?       Ричи выпускает его, тяжело дыша, и поднимает перед собой ладони в знак примирения. Во всяком случае, в знак окончания рукоприкладства.       — Я уничтожу твою сексуальную жизнь в ответ, говнюк.       — О, да? — Стэн закатывает глаза, будто он какой-то неприкасаемый. Будто Ричи недостаточно хорошо его знает. — И как же?       — Я расскажу Биллу о Дне святого Валентина в 2015.       Стэн так сильно краснеет, что его лицо становится почти багровым.       — Ты никогда этого не сделаешь.       Ричи буквально прикусывает зубами кончик языка:       — Тогда держи свой крысиный рот на замке.       — Что бы он ни натворил, ничто не заставит меня хотеть Стэна меньше, — говорит Билл, слишком серьёзно даже для себя. Грёбаный идиот.       Ричи так широко улыбается, будто специально для этого случая отращивал себе лишние зубы.       — Дело не в том, что он натворил, а в том, с кем.       — Я закопаю тебя, — угрожает Стэн смертельно-спокойным голосом, в то время как в его глазах плещется дикая жажда убийства. — Я скажу Эдди, что он стонет как проститутка в переулке. Я настучу Майку, что это ты сломал его антикварные часы. И, помоги мне, Боже, я перешлю твоей матери все существующие статьи в TMZ о тебе.       Входная дверь открывается с весёлым перезвоном колокольчиков, и в помещение энергично влетает Эдди с раскрасневшимися щеками.       — Простите, что опоздал! На собрании наш новенький никак не мог заткнуться, и поездка сюда заняла целую вечность… — Он замолкает, переводя взгляд между Ричи и Стэном. — Почему вы оба выглядите так, словно у вас запор?       — А вы, должно быть, Эдди, — дружелюбно улыбается портниха, на секунду оторвавшись от Билла. — Ваши друзья столько всего рассказывали о вас.       Синхронно и с важным видом Ричи и Стэн заканчивают со своей битвой на диванчике, языком тела по-взрослому сигнализируя друг другу о том, что они готовы вести себя как подобает в обществе. Уважение Ричи к портнихе утраивается. Эта женщина просто дьявол во плоти, раз с таким социопатическим ликованием смогла нанести удар им обоим по их слабому месту.       Эдди, блаженный и не подозревающий об угрозе, таящейся за её словами, повёлся на её заинтересованность.       — Надеюсь, только хорошее.       — Только удивительно хорошее, — поддакивает Ричи, утягивая Эдди вниз, и усаживая между собой и Стэном. Как по его мнению: он даже не соврал. Не его вина, что Эдди бы с этим не согласился.       Эдди наклоняется, чтобы оставить короткий и нежный поцелуй на его губах. И хотя Ричи давно потерял счёт, сколько раз их губы встречались подобным образом, — его ресницы всё равно каждый раз трепещут, а рот расплывается в глупой улыбке, и в целом он весь становится похож на дурацкую карикатуру влюблённой собаки. Стэн ждёт, когда у Ричи восстановится достаточная работоспособность мозга, и демонстративно закатывает глаза.       — Мы совершили ошибку, попросив вас обоих быть нашими шаферами. На всех фотографиях ты будешь стоять с щенячьим взглядом и задуешь наш огонь.       Хитрая, слишком широкая ухмылка озаряет лицо Эдди, и по всему телу Ричи пробегаются мурашки. Он знает этот взгляд — он видит его каждый раз, когда Эдди гонит его в магазин за углом, или когда инициирует очередную схватку или берёт его на слабо, заявляя, что он сможет дольше него продержаться в состязании по быстрой и скверной взаимной дрочке. Его соревновательная натура сводит Ричи с ума во всех смыслах.       — Очень великодушно с твоей стороны признать, что мы — лучшая пара, — надменно говорит Эдди.       Портниха вздыхает, когда Стэн вскрикивает:       — Я не говорил этого!       — Почему это вы — лучшая пара? — недоверчиво уточняет Билл, чувствуя достаточную уверенность, что в этот раз Стэн сочтет его вклад полезным. — Вы с Ричи постоянно грызётесь.       Ричи пожимает плечами и крепко прижимает Эдди к себе.       — Это просто прелюдии, чел.       Эдди запрокидывает голову и потрясающе громко и дурашливо смеётся. Он хлопает Ричи по груди за удачную ремарку, и на хрен всё, если это не приводит Ричи в восторг. Это как получить знак почета. Ему хочется творить ещё более безрассудные и глупые вещи, чтобы снова заслужить подобную реакцию.       — Мы с Биллом тоже нескучные, — говорит Стэн с такой серьезностью, которая ни разу не соответствует заявленной нескучности. — Мы планируем вложиться в загородный дом.       — Он будет в Нью-Мексико. — В голосе Ричи слышится достаточно насмешки, чтобы Эдди снова захохотал. — Это вообще не впечатляет.       Переплетая их пальцы, Эдди нежно сжимает руку Ричи.       — Кроме того, Ричи знаменит, так что это автоматически выводит нас на пять очков вперед.       Билл возмущённо фыркает.       — Я тоже знаменит!       — Может, среди ботаников, — усмехается Эдди.       — А Ричи известен только среди придурков из братств и двенадцатилетних девочек, не понимающих половины его шуток. — Стэна так сильно трясёт от ярости, что Ричи практически чувствует, как вибрирует диван. — Писательство — это стильно. Элегантно и умно.       — Чувак, — смеётся Ричи. — Он пишет ужасы. Это не такое уж глубокое чтиво.       — И Ричи умный. — Эдди так сильно льнёт к нему, что практически оказывается на его коленях. — Он всегда помогает мне разгадывать кроссворды, знает бóльшую часть ответов в «Своей игре», и множество материала в его спешалах имеет по-настоящему глубокий смысл. Он самый умный парень из всех, кого я знаю.       И «Ох, — думает Ричи, и осознание этого факта обволакивает его так же медленно, как стекает кукурузный сироп по стенкам перевёрнутой бутылки. — Эдди гордится мной. Гордится быть со мной».       Эта мысль вызывает головокружение, и пока Эдди, Стэн и Билл продолжают кричать и ругаться, его голову простреливает вспышкой боли. Его сердце заходится бешеным стуком, ему кажется, что температура в комнате поднимается до сотни градусов, и он улыбается так широко, что, вероятно, становится скорее одним большим зубом, нежели человеком. Именно так он себя чувствовал в бездарно растраченной юности те три или четыре раза, когда ему доводилось нюхать кокаин. Будто он попал в тёмные опасные воды, обещающие впереди только лучшую жизнь.       Ричи ненадолго теряется в гордости своего бойфренда за него. Он приходит в себя только тогда, когда Стэн кричит:       — Не приплетай сюда его член! Мы все его видели! И только за одно это он лишается десяти баллов!       Он не знает, ведёт ли на данный момент кто-нибудь счёт, — ему всё равно. Через три месяца его лучший друг выходит замуж за любовь всей своей жизни. Бев так глубоко беременна, что может разродиться в любую минуту. И Эдди гордится быть рядом с ним.       Как, на хуй, он здесь очутился?       Может быть, чувства Эдди не должны быть для него такой неожиданностью? В конце концов, они с Эдди ходят на свидания в публичные места, и у всех на виду держатся за руки и целуются. Натыкаясь в Твиттере на их фотографии, сделанные фанатами, Эдди каждый раз улыбается. Он таскает у Ричи одежду, словно это его рабочая обязанность. Он приглашает Ричи на праздничные мероприятия в своём офисе, на которые у Ричи никогда не хватало смелости прийти из-за страха не вписаться в коллектив, но он всегда ценил его внимание.       Эдди с боем вырвался из шкафа и с разбегу принялся кричать о своей любви к Ричи всем, кто хотел (и не хотел) о ней слышать. Потому что ему нравится Ричи, несмотря на его несносность, — и не в том смысле, в каком он нравится другим людям. По какой-то причине он нравится Эдди именно благодаря всем своим раздражающим привычкам и причудам. Он думает, что Ричи вписывается везде, где бы они ни оказались так долго, пока они вместе.       После того, как мерки заканчивают снимать со всех четверых, и они утверждают ткани, портниха с терпением Святой выпроваживает их из ателье. Перед тем как уйти, Ричи забирает одну из её визитных карточек, стопкой лежащих на стойке с кассой. Он не совсем понимает зачем.