Байки из музыкальной шкатулки

Он приходил в город на закате, когда никто не мог разглядеть его лица, и играл на рыночной площади, пока не гасли последние окна. Его плащ помнил пыль сотен дорог, а натянутые на скрипке серебряные струны, властно колеблемые наканифоленным смычком в умелой руке, пели о чужих краях и дальних странах. Эти звуки вызывали смятение, заставляя растревоженные души устремляться в полет к таким далям, о существовании которых не подозревали самые смелые открыватели новых земель. Они зачаровывали и манили, нашептывали невероятные истории на сотнях языков, но при этом понятные каждому, поскольку язык звуков, как и язык чувств, не требует перевода. Он никогда не брал платы за свою игру, хотя серебро и даже золото густо усыпало помост. Он не отвечал на предложения вельмож посетить с концертом их загородные замки и дворцы. Он останавливался в трактире и щедро расплачивался за ночлег, а это означало, что серебро у него водилось, и покидал город на рассвете. А потом обыватели замечали, что после его ухода в округе исчезла вся нечисть, и даже призраки городских кладбищ и старых чердаков больше не тревожили людской покой. Говорили, что деки и обечайки его скрипки были изготовлены из потолочных балок простоявшего сотни лет дома некроманта, лак замешан на крови вервольфа, а на смычок пошли волосы казненной ведьмы. Этот заклятый инструмент благословил сам Великий Инквизитор после того, как Скрипач поклялся истребить всех оборотней и вампиров. Рассказывали, что принять этот обет Скрипача заставило желание найти жуткого вервольфа, погубившего его любимую жену. И так как оборотень постоянно ускользал, Скрипач не знал покоя, а его охота продолжалась уже не один век…

***

Соседство музыкальной школы и рыночной площади Селена Николаевна привыкла воспринимать философски. Она жила на свете уже не первый год и видела сочетания куда более причудливые. Да и стоило ли роптать жителям этого провинциального городка на решение муниципальных властей отдать образовательному учреждению старинный особняк, если по соседству с суетливым и пахучим царством зеленщиков и цветочников прежде располагался даже всемирно известный Ковент-Гарден¹. А уж здешние торговые ряды и развалы выглядели куда благочиннее лондонского рынка и веселых кварталов в те годы, когда на сцене городского театра попеременно ставились оперы Генделя² и пьесы Шекспира. Селена Николаевна улыбнулась, вспоминая то счастливое время, когда она вместе с Эштебаном и другими оркестрантами и певцами отправилась в Лондон в надежде заработать серебро и обрести золотую нетленную славу в составе труппы Никола Порпоры³. Благо в те годы мало кто мог конкурировать с итальянцами в блистательном искусстве скрипичной игры и оперного пения. А Эштебан хоть и родился в Португалии недалеко от Синтры, но учился в Италии у самых лучших мастеров, среди которых был ее отец. Да и сеньор Порпора знал в искусстве bel canto намного больше этого склочного зазнайки Генделя. Недаром среди его учеников были несравненные Фаринелли и Кафарелли, звучания голосов которых даже близко не смогли бы повторить нынешние фокусники, выдающие вульгарный фальцет за переливы контртенора. Как же ревновал Эштебан, когда она, помогая маэстро, аккомпанировала певцам. Он хотел, чтобы она играла только с ним, словно предвидел, что лондонская публика еще не дозрела до восприятия оперы. Он даже сочинил для нее аккомпанемент к «Дьявольским трелям»⁴ , хотя Тартини исполнял эту сонату исключительно сольно. Впрочем, для Селены, тогда совсем не Николаевны, все закончилось еще до того, как Порпора, не выдержав конкуренции, вернулся на континент, а Гендель начал создавать оратории. И происки конкурентов тут были ни при чем. Селена Николаевна с тревогой глянула на часы, в ожидании следующего ученика. Перевела взгляд на свои безупречно ухоженные руки пианистки с аккуратными короткими ногтями и парой серебряных колец, которые мешали играть, но помогали контролировать в себе зверя. Потом глянула в зеркало. Прожитые годы изменили ее наряд, но никак не отразились на внешности, во всяком случае в те дни, когда луна не имела над ней власти. Круги под глазами коллеги привычно списывали на весенний авитаминоз и общее утомление конца учебного года, а радужка пока не изменилась. Может быть, стоило взять больничный? Все-таки еще мессир Бальзамо говорил, что весеннее полнолуние особенно опасно. Только бы выдержать до конца рабочего дня. Она не может допустить, чтобы пострадали ученики. А еще эта дурацкая песня. Ее сегодня крутят целый день в палатке, где продают все эти кассеты, диски и прочие принадлежности, которые с одной стороны позволяют остановить мгновение и запечатлеть миг творчества, а с другой совершенно обесценивают саму профессию музыканта. Как фотография еще сотню лет назад обесценила труд художников, заставив их привлекать внимание капризной публики, изощряясь в жутких абстракциях, искажающих реальность. «Твоя душа в моих руках замрет как мышь в кошачьих лапах». Нет, все-таки во времена ее жизни в Лондоне рынок в Ковент-Гардене хотя и шумел на разные голоса, но не настолько навязчиво. Конечно, зазывалы кричали благим матом, расхваливая свой товар, да и ночные бабочки, как и сопровождающие их кутилы, вели себя весьма вызывающе, но они не имели усилителей и не могли пропустить свои голоса через колонки, перекрыв пение целого хора. Или это виновата не песня, а общая тревога ожидания неизбежности и неотвратимости. Не просто ж так перед обращением она всегда вспоминала Лондон, куда поехала, окрыленная надеждами, и где ей пришлось навсегда расстаться с Эштебаном. Оборотень, который ее укусил на закате, прятался где-то в тенях Ковент-Гардена. Говорят, его не брали даже серебряные пули. Впрочем, после обращения опасаться серебряных пуль пришлось уже ей. И не только их. Хуже любых ухищрений охотников ее пугали звуки скрипки — проклятого инструмента, заставлявшего ее отступать все дальше на восток. Это они в конце концов загнали ее в эту холодную страну в самую глухую провинцию, где вся культурная жизнь, кроме поездок на пикники и походов по грибы, ограничивалась редкими концертами в музыкальной школе. Но, похоже, неистовый скрипач ее и здесь настиг. Или перед обращением у нее уже начались галлюцинации, и ее обостренное чутье касается не только звуков. Но Селене Николаевне уже какое-то время казалось, что к дурацкой песне примешиваются звуки скрипки. Или она просто устала от этой игры в кошки-мышки? Когда она заканчивала последний на сегодня урок, внезапно позвонил директор: — Селена Николаевна, я с не совсем обычной просьбой. Хотя, впрочем, почему необычной. Вы же самый лучший концертмейстер в городе и не раз выручали нас на мероприятиях филармонии, а тут такая оказия. К нам в город прибыл иностранный скрипач, да не из какого-то там ближнего зарубежья или Балтии, а из самой что ни есть настоящей Западной Европы, то ли из Лондона, то ли из Лиссабона. Я его пока еще не слышал, но рекомендации у него великолепные. Единственный концерт состоится уже завтра. И он хочет, чтобы вы ему аккомпанировали. Вы же как-то упоминали, что держите в руках «Дьявольские трели». — Да-да, конечно. Когда репетиция? — Уже сегодня. Он ждет вас в нашем концертном зале. У Селены Николаевны упало сердце, но вместе с тем она испытала облегчение. Так или иначе сегодня все закончится с серебряными пулями или без. «Твоя душа в моих руках замрет как мышь в кошачьих лапах». Как же она устала от этого бегства, от постоянного страха своей двойной жизни, разлучившей ее с Эштебаном. Если такова ее судьба, она должна когда-то ей покориться. Подходя к залу, она, конечно, узнала звуки инструмента, от которого волчья шерсть на загривке стала дыбом, а ногти на руках начали превращаться в когти. Перед звуками заклятой скрипки, сделанной по древним рецептам охотников в сочетании с благозвучностью знаменитых мастеров благословенного Пьемонта, не мог устоять ни один оборотень. Они обращались на глазах у всего честного народа и гибли либо от разрыва сердца, не в силах выносить мелодию, издаваемую серебряными струнами, либо сраженные пулями охотников. Но сегодня Селена услышала и нечто другое, что-то бесконечно знакомое и родное, чего не могла найти даже в игре великого Паганини, с которым ее, конечно, тоже сталкивала судьба. Скрипач, увлекшись, играл не благословленную Великим инквизитором мелодию изгнания оборотней, а Чакону Баха, а потом продолжил сонатой Тартини, репетируя каденцию, которую на ее памяти мог сыграть только один человек. «Милый, на что ты потратил свою жизнь?» Полноте! Быть не может. Это просто наваждение, игра разбушевавшегося воображения. Ее возлюбленного супруга давно нет на свете, а есть только мучитель, который под потрепанным плащом прячет оружие, заряженное серебряными пулями, «закатный чужестранец», как пели в одной из бесконечных песен, целый день доносящихся из ларька на рыночной площади. А еще есть старый вервольф, который гонит ее каждое полнолуние. Тот самый оборотень, разрушивший ее жизнь. Он принадлежал к числу английских аристократов и в Лондоне брал у нее уроки верджинела, а потом безуспешно добивался ее благосклонности, поскольку для нее существовал только Эштебан. Тогда он решил прибегнуть к силе луны, полагая, что получившая проклятье оборотня чужестранка никуда от него не денется. Но Селена не сдавалась, и он тоже преследовал ее уже почти три сотни лет, прибегая порой даже к более изощренным методам, нежели неистовый Скрипач. И все же соната Тартини ее отрезвила и укрепила дух. Ей хватило сил выйти на сцену и подойти к фортепиано. — С чего начнем? — спросила она по-английски, до конца играя роль учтивого концертмейстера. — С чего пожелаете, — равнодушно отозвался Скрипач, словно вынося ей приговор. Украшенный колоннами зал с задрапированными тяжелыми пыльными шторами окнами, сквозь которые сейчас лился лунный свет, утопал в тенях. На сцене горели только несколько светильников. Лицо Скрипача пряталось в сумраке. Он играл по памяти, поэтому пульта ему не требовалось. Селена решительно уселась за инструмент, отбросив назад тяжелые вьющиеся волосы и оправив длинную юбку, нашла педаль и привычно поставила ноты, зажигая подсветку над роялем. Она приготовилась сыграть первый аккорд сонаты, которую помнила еще в исполнении автора и без аккомпанемента, но смычок замер в руке солиста. Он смотрел на нее во все глаза и не мог поверить, потом решительно зажег на сцене все плафоны и лампы. — Селена? — произнес голос, который она не чаяла услышать. — Почему ты оставила меня? Она задрожала всем телом, закусив губу, чтобы не разрыдаться. Как она могла объяснить, что тогда просто побоялась причинить ему вред, а потом убегала от клыков волка и заклятой скрипки. Но говорить ничего не пришлось Эштебан отложил смычок и опустил скрипку, раскрывая объятья. Селена мечтала об этом мгновении не года, а века. Она уже поднялась любимому навстречу, когда заметила среди портьер и кресел зала бывшего дворянского собрания еще одну тень. Старый вервольф мог торжествовать. Он выбрал момент, когда его враг, проклятый Скрипач, переживший саму инквизицию, оказался безоружен. Но не для того Селена сегодня обрела любимого. Она не знала, чем грядущая схватка ей грозит. Да и не хотела знать. Она просто собиралась бороться за свое счастье, защищая любимого, которого столько лет считала давно умершим. И вот уже в зале на наборном паркете при свете полной луны схлестнулись два волка. Хорошо, что днем тут проходили занятия хореографии, и стулья стояли у стен. Селена, привычно глядя на мир в черно-зеленом цвете, но более четко различая контуры предметов, атаковала первой. Впрочем, для того, чтобы найти своего противника, ей и зрения не требовалось. Как она, взволнованная от встречи с Эштебаном, не почуяла отвратительную вонь старого самца, вонь псины и запах крови, стекающей с клыков? Селена прыгнула вперед, стремясь одним броском решить исход их схватки, но старый вервольф был слишком опытен, чтобы поддаться на такую уловку, он отпрыгнул в сторону, а потом атаковал, отбрасывая Селену к стене и вновь устремляясь на сцену, где замер в растерянности бедный Эштебан. Селена вцепилась волку в бок, задерживая прыжок, и они оба покатились по залу, нанося ожесточенные удары лапами и раздирая клыками морды, уши и загривки. В какой-то момент Селена с ужасом поняла, что ей не справиться. Самец был старше и опытней. Он добрался до ее шеи и вцепился в гортань. И в этот миг прогремел выстрел. За годы, отданные охоте на оборотней, Эштебан научился не только играть… Серебряные пули нашли свою цель. А на рассвете он уехал, и некоторые говорили, что не один. В местной газете объявили, что концерт отменяется, и все билеты вернут, уборщица с удивлением мыла утром кровь и выметала клочья волчьей шерсти, а директор срочно искал замену лучшему концертмейстеру. И только в палатке на рыночной площади по-прежнему крутили песню: «Твоя душа в моих руках замрет как мышь в кошачьих лапах».