Байки из музыкальной шкатулки

Бойтесь своих желаний. Они иногда сбываются, и последствия могут оказаться непредсказуемыми… Вы наверняка проходили мимо небольшого антикварного магазинчика в районе Лиговской, где среди вычурных индийских ваз и позеленевших бронзовых канделябров можно увидеть целую коллекцию старинных кукол и фарфоровых статуэток немецких мануфактур середины прошлого века. Там есть и пестрые экзотические птицы, клюющие наливные фрукты, поджарые борзые, загоняющие дичь, глазастые мопсы, ушастые бульдожки и даже знаменитый обезьяний оркестр. Но жеманные ливрейные обезьянки в треуголках и париках, незабвенные творения великого Мейсена, попадаются сравнительно редко и, несмотря на дороговизну, достаточно быстро находят покупателей. Да и птицы с собаками не задерживаются. А вот фигурки девушек, чаще всего танцовщиц варьете и балета, словно бы никогда и не покидают полки. Они стоят в лучшей витрине всегда под замком, вздымая подолы пышных, застывших кружевами юбок. Их фигуры, замершие посреди фуэте, пируэта или батмана, полны изящества. На губах играют загадочные улыбки. А лица, руки и выглядывающие из-под юбок ножки в пуантах покрыты надглазурной росписью, имитирующей живую, дышащую кожу. В соседней витрине застыли такие же фарфоровые шарнирные механические куклы в старинных платьях, со стеклянными глазами, в кружевных шляпках и париках с буклями. И кажется, стоит развеять тяготеющие над ними чары, и все девушки оживут и закружатся в дивном танце под звуки слышимой только им музыки. Но витрина заперта на ключ, который хранится в столе у хозяина лавки. — Алина, ну хватит уже пялиться на эти дурацкие куклы. Опоздаем же! Ты разве забыла, что сегодня финальный просмотр и распределение партий для экзаменационного спектакля? — Я не на кукол пялюсь, а на статуэтки. А с партиями и так все понятно. Мне стоит поблагодарить Амалию Георгиевну, если она не вышвырнет меня из кордебалета. И все же Алина ускорила шаг, чтобы вместе с подругой Таней успеть на троллейбус, идущий в сторону балетного училища, ни на что особо не надеясь, ни во что не веря. А вслед ей внимательно смотрел хозяин антикварной лавки. — Да куда тебе давать вариацию или ставить в па-да-де? Ты и в кордебалете выглядишь как корова на льду. Толстуха! Смотри, Алина! Если не скинешь вес, вылетишь отсюда с волчьим билетом. Это тебе не балетная студия при ДК «Ромашка», а средняя ступень Академии! На этот раз Амалия Георгиевна не стеснялась в выражениях, и, когда за ней захлопнулась дверь, Алина в изнеможении опустилась на пол у станка, кусая истыканные иголками руки, чтобы не разрыдаться в голос. Слезы душили ее. Неужели все понапрасну? А она ведь так старалась. Почти дошла до анорексии. И все без толку. Достичь заветных сорока килограммов она так и не смогла. Балетом Алина грезила с малолетства. Как-то раз, увидев трансляцию «Спящей красавицы», которую смотрела бабушка, замерла у экрана, очарованная музыкой Чайковского и движениями сказочных персонажей и фей, пытаясь ухватить ритм и повторить пируэты и фуэте. Особенно ее поразили юные воспитанники хореографического училища, участвовавшие в спектакле наравне со взрослыми. Потом попросила маму скачать постановку и другие классические балеты и смотрела их вместо мультфильмов, воображая себя то лебедем, то сильфидой, то жар-птицей, подражая движениям. Ходила с мамой или старшей сестрой в театр на балетные спектакли, сидела там, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить волшебство. Мама отвела ее в ближайшую к дому балетную студию. И после года усердных занятий руководительница кружка посоветовала сходить на просмотр в знаменитую школу при старейшей в Питере и вообще стране Академии балета. Мэтры посмотрели на худенькую и гибкую девочку с одобрением, проверили растяжку, благо в свои семь лет Алина могла хоть морским узлом завязаться, и дали добро. С этого дня началась жизнь, полная изнурительных многочасовых занятий у станка и в репетиционном классе, оставлявших совсем немного времени на школьные уроки, перемежавшиеся с историей балета и походами на спектакли в качестве вознаграждения. Уже через год Алина вместе с подругой Таней выходила на сцену в вальсе из «Спящей красавицы». Ровными рядами юные воспитанники балетной школы шли по сцене под одобрительными и даже полными ностальгического умиления взглядами взрослых танцоров, для многих из которых дебют на сцене был тоже связан с волшебной сказкой Чайковского. Алина навсегда запомнила непередаваемый запах кулис и колышущееся море отделенного от сцены оркестровой ямой зрительного зала. Во время ожидания в гримерке и перед выходом на сцену она любовалась на себя в зеркало, стараясь запомнить узор блесток на костюме, а на сцене просто наслаждалась каждым шагом, сделанным под музыку Чайковского. Ради этих наполненных радостным волнением мгновений стоило терпеть сбитые до крови ступни, постоянный голод, отказаться от сладкого ради необходимости соблюдать диету. Педагоги ее хвалили и прочили балетное будущее. Обещали в ближайшие пару лет поставить в па-де-труа пастушков из «Щелкунчика». Все закончилось, когда Алине исполнилось двенадцать. Она сильно вытянулась за лето. Начала расти грудь. Фигура стала меняться, готовясь к взрослению. Алина смотрела на эти изменения в ужасе. Она уже видела нескольких девочек, которым из-за слишком высокого роста или резкого набора веса пришлось проститься с заветной мечтой, перечеркнув годы упорного непосильного труда. Что поделать, воспитанники школы уже вовсю отрабатывали поддержки, а слишком тяжелых или крупных танцовщиц партнеры просто не могли бы поднять. Алина каждый день со страхом вставала на весы. Она изнуряла себя дополнительными тренировками, нагружала пробежками и даже силовыми упражнениями, от которых мышечная масса только, наоборот, наросла. Она перепробовала все диеты, от классических до новомодных, втайне от мамы принимала препараты для похудания и довела себя до голодных обмороков, просто «забывая» позавтракать или пообедать или выбрасывая уже съеденную еду с помощью средств, вызывающих рвоту. У нее выпадали волосы, ухудшились внимание и память, она уже с трудом выполняла простые упражнения у станка, а после курса лечения и вовсе едва держалась на ногах. И самое обидное, что Амалию Георгиевну ее жертвы нисколько не трогали. Строгая педагогиня работала исключительно на результат, в жесткой конкуренции отбирая лучших из лучших и отсеивая таких, как Алина. — Так нельзя! — пыталась воззвать к разуму юной балерины мама. — Ты только без толку вгоняешь себя в гроб. — Может быть, тебе лучше попробовать характерный танец? Там менее высокие требования, а перспектив куда больше. На той же эстраде или в народных коллективах тебя при твоей подготовке с руками оторвут, — советовала сестра, которая, имея оперное образование, помимо редких камерных концертов пробивалась бэк-вокалом и даже пела где-то в народном коллективе. Алина упрямо мотала головой, не желая сдаваться. — Если меня отчислят, я просто умру. Она не кривила душой, ибо помпезное здание с коринфскими колоннами на улице Росси стало для нее не только домом, но и почти исполнившейся мечтой. Теперь хрустальный шар, балансировавший на кончиках пуантов, грозил разбиться вдребезги от дурацких причуд ее взбунтовавшегося не ко времени организма. Неужели не существовало средства остаться маленькой, хрупкой и гибкой, как тростинка? Она бы все отдала за возможность, окончив училище, подняться на прославленную сцену Мариинки. Она же ничего больше не желала в своей жизни. — Это и в самом деле твое самое заветное желание, ради исполнения которого ты готова отдать все, что угодно? Услышав скрипучий, словно бы неживой голос, напоминающий скрежет песчинок по стеклу, Алина вздрогнула и подняла глаза. У двери, вопросительно глядя на нее, стоял высокий статный мужчина, одетый во все черное. Хотя его идеально уложенные волосы уже почти поседели, лицо с правильными чертами выглядело неестественно гладким, хотя возле рта залегали глубокие складки. А глаза скрывались за стеклами темных очков. — Кто вы? — испуганно пискнула Алина, недоумевая, каким образом незнакомец мог подслушать ее мысли, а заодно прикидывая пути к отступлению. — Евгений Геннадьевич Коппелин, твой новый педагог-репетитор, — мягко, но решительно шагнув вперед, представился незнакомец. Алина поднялась у станка, совершенно растерявшись и не зная, как реагировать на новое ошеломляющее известие. — Амалия Георгиевна дала добро, — напористо и уверенно продолжал Евгений Геннадьевич, начиная экзерсис и делая спокойные, но ободряющие замечания, которые не унижали, а придавали уверенность. — Твоя мама уже получила указания относительно новой диеты. Я с ней побеседовал. То, чем вы занимались раньше, — путь к анорексии, а значит, в никуда. Алина разрывалась между желанием продолжать занятие и безотчетным стремлением, воспользовавшись любым минутным замешательством, схватить свою сумку и бежать куда глаза глядят. Евгений Геннадьевич ее притягивал и одновременно пугал. А его руки в те моменты, когда он поправлял осанку или спокойно, ненавязчиво выравнивал линию движения, казались холоднее и тверже поручня станка. В перерыве он первый предложил связаться с мамой, и та заверила, что уже купила все необходимые продукты и средства для очистки организма и сбалансированного похудания. Амалия Георгиевна тоже подтвердила перевод Алины к другому педагогу, не забыв заметить, что знает Евгения Геннадьевича как опытного и талантливого преподавателя, способного из самого безнадежного материала сделать конфетку. — Тебе просто повезло, что он тобой заинтересовался, — поджав губы, строго глянула на Алину чопорная классная дама. — Среди его воспитанниц десятки лауреатов международных конкурсов и солистки ведущих театров мира. — Коппелин действительно крут! — подтвердила более осведомленная в делах Академии Таня. — Про него говорят, что он берется порой за безнадежные случаи, и всегда результат впечатляет. Вот только знаешь, — Таня смущенно замолкла. — Еще шепчутся, что он никто иной, как Антиквар. — Кто-кто? — не поняла Алина. — Ну, Антиквар, который владеет тем самым магазинчиком, где мы с тобой любовались на фарфоровых танцовщиц. Его еще называют Коппелиусом или Песочным человеком. Ты что, никогда не слышала о нем? — Но Коппелиус — это же отец Коппелии, кукольных дел мастер? — нахмурилась Алина, вспоминая любимый с детства балет. — Так это у Делиба, — сурово глянула на нее Таня. — А еще есть Коппелиус Гофмана или Песочный человек. Хозяин зачарованных пуантов. Ты что, и эту историю не знаешь? Говорят, Коппелиус был знаком с самим Тальони, и они вместе повстречали прекрасную сильфиду, фею воздуха. — Да ты разыгрываешь меня! — едва не обиделась Алина. — Нашла, называется, время. Тальони умер почти сто пятьдесят лет назад, а сильфид вообще не существует. — Так рассказывали девочки со старших курсов! — надула губки Таня. — И что еще они говорили? — недоверчиво поинтересовалась Алина, вглядываясь в прикорнувшее на скатах мокрых крыш унылое марево серого петербургского неба. — Фея пообещала каждому исполнить их самое заветное желание, — продолжала Таня, словно в балетном сюжете, облекая повесть о человеческих чувствах в призрачный тюник сказочной, хотя, похоже, и не самой веселой истории. — Тальони захотел любви, и фея стала его супругой и родила ему дочь, ставшую впервые поднявшейся на пуанты балериной и прославившей свою мать в партии сильфиды. — А что же попросил Коппелиус? — Он захотел бессмертия, хотя фея его предупредила, что этот дар доступен лишь тем, кто забирает чужие жизни. — И Коппелиус пошел на это? — испуганно спросила Алина. — Почему бы и нет, — пожала худенькими плечиками Таня. — Говорят, фея подарила ему власть исполнять самые заветные желания. Только надо очень сильно попросить и быть готовым заплатить любую цену. — И где же тут его выгода? — не поняла Алина. — Не каждый, узнав, что от него на самом деле потребуют, готов это отдать, — глядя, как медленно погружается во мрак город за окном, проговорила Таня. — Получается, те, кто заключали сделку, не знали, что от них потребуют отдать? — задумчиво проговорила Алина. — В этом вся суть. — И почему ты решила, что Коппелин — это и есть тот самый Коппелиус? — спросила Алина. — По сходству фамилий? — Да нет, — как-то нехорошо усмехнулась Таня. — Ты помнишь Варю Синеву? — Из Томска? — уточнила Алина. — Она еще заняла первое место на каком-то конкурсе, а потом то ли уехала к себе, то ли вообще эмигрировала куда-то во Францию или в Штаты. — Вот в том-то все и дело, что, по слухам, никуда она не эмигрировала, — понизив голос до заговорщицкого шепота, сообщила Таня. — И домой тоже не уехала. И страничка в соцсети у нее вроде бы не удалена, а словно мемориальная, неживая. — Так что же с ней произошло? — Никто толком ничего не знает, — отозвалась Таня. — Исчезла, и все. Девочки со старших курсов сказали, что ее забрал Антиквар. А занималась она как раз у Коппелина. И Зинина наставница Мария Леонидовна ей все время говорит: тебе выбирать, деточка, какие пуанты носить — от Коппелиуса или от Тальони. Алина поблагодарила подругу за интересный и поучительный рассказ, но про себя подумала: «А что я, собственно, теряю? Все равно без балета мне не жить. И что еще у меня может отнять этот загадочный Коппелиус?» Она продолжила занятия с новым педагогом и за короткий срок совершила гигантский рывок, словно пробив невидимую стену, которая стояла на пути к успеху. Питаясь по разработанной Евгением Геннадьевичем методике и принимая рекомендованные им препараты, она достаточно быстро и почти без труда сбросила вес, при этом к ней вернулись утраченные во время голодовки здоровье и силы. Появилась необходимая для четкого выполнения экзерсисов концентрация, а несомненные успехи в освоении усложненной программы окрыляли, позволяя мечтать и стремиться к новым достижениям. — А я же всегда говорила, что ты можешь! Надо только приложить чуточку больше усилий, — удовлетворенно кивала Амалия Георгиевна, ставя ее в основной состав заветного па-де-труа из «Щелкунчика». — Я так за тебя рада, — умилялась мама, встречая ее после дебютного спектакля с цветами и сообщая, что дома ждет любимый муссовый тортик. Алина теперь могла позволить себе такую небольшую вольность, зная, что, даже если прибавит полкило, то без труда их сбросит на следующей тренировке. — Это все Евгений Геннадьевич! — переводя дух и переодеваясь, кивала Алина. — Он настоящий кудесник, — восторгалась мама. — Я так ему за тебя благодарна. — Моей заслуги тут особой нет, — улыбался маме Евгений Геннадьевич. — Просто ваша дочь — талантливая и целеустремленная девочка. Ей только следовало поверить в себя. На занятия Алина летела окрыленная, словно хрустальный шар ее мечты превратился в воздушный, позволяя без страха подняться до самых небес, выше, чем указывал корабль на шпиле Адмиралтейства. Ведь у нее теперь все получалось. Евгений Геннадьевич прочил Алине блестящую карьеру и обещал на следующий год подготовить на конкурс молодых исполнителей. А потом внезапно и без особых причин заболела сестра. Сначала она подхватила какой-то неприятный вирус, потом долго жаловалась на слабость и головокружение, особенно усиливающееся во время пения. У нее начали ухудшаться зрение и память. Врачи назначили обследование, и диагноз стал ударом для всей семьи. Алина в это время готовила экзаменационную программу, репетировала с партнером, участвовала в спектаклях. Евгений Геннадьевич хвалил ее даже без особого повода, почти после каждого урока заводя речь о блестящих перспективах. Алина поначалу не удивлялась. Она уже почти привыкла после жесткой сухости и вечных упреков Амалии Георгиевны купаться в лучах заслуженной похвалы. Когда же она все сопоставила, вспоминая предостережение Тани, ужаснулась, отказываясь верить. Неужели договор касался не только ее? — Твои близкие, те, кого ты любишь, — это часть тебя самой, — прозвучал рядом голос наставника, в котором за месяцы занятий Алина почти перестала различать так поразившее ее при первой встрече звучание песка по стеклу или шорох песчинок в часах. — Ты ведь сама говорила, что ради воплощения твоей мечты готова все отдать. — Я не думала, — попятилась к станку Алина, различая безжизненность лица Евгения Геннадьевича, механические движения его рта, возле которого виднелся стык, как у говорящего автомата. — Я тоже не думал, — безжалостно припечатал ее Коппелин, вернее, Коппелиус: в том, что ее наставник — именно зловещий песочный человек, Алина уже не сомневалась. А он меж тем приподнял неизменный элегантный черный свитер и нажал на невидимую пружинку, приоткрывшую в его животе дверцу, скрывающую заменявший внутренние органы хитрый механизм. — Мое бессмертие обернулось иллюзией, которую нужно постоянно поддерживать за счет чужих жизней, — печально пояснил Коппелиус. — Выбирай, Алина. Какую цену ты согласна заплатить? Готова ли по праву примерить мои пуанты, раз уж Тальони тебя отверг? Или, подобно сотням других молоденьких дурочек, займешь место в витрине моего магазина, таким образом обретя бессмертие? При всей хрупкости фарфоровых статуэток срок их жизни почти бесконечен. Или, может быть, тебе больше нравятся механические куклы, вроде моего лучшего творения, воспетой балетмейстерами Коппелии? Хотя, конечно, и они в любой миг могут разбиться. — Нет-нет! Я не хочу! — в ужасе закричала Алина, бросаясь прочь из класса. — Не надо мне никаких пуантов! Заберите меня отсюда!

***

— Тихо, тихо, успокойся! Здесь нет никаких пуантов. И я даже не знаю, доведется ли тебе их снова надеть. Алина открыла глаза, с удивлением глядя на беленый потолок и незнакомые серые стены. Неужели ей все просто приснилось? Зрение плохо фокусировалось. Голова болела, и неприятно ныла нога, закованная в тяжелую гипсовую повязку. — Что со мной? Где я? — пытаясь приподняться, спросила Алина. — Тихо, врачи велели пока лежать, — удержала ее на подушке мама. — Как же тебя угораздило так неудачно упасть у станка? Еще и головой ударилась. А я говорила, что эти твои диеты до добра не доведут! — А как сестра? — испуганно спросила Алина. — А что сестра? — пожала плечами мама. — Собирается со своим коллективом на гастроли в Сибирь. Хотела остаться до твоего выздоровления, но я ее убедила. — Но разве она не болела? — попыталась отделить сон от яви Алина. — Мы все чуть не стали нервнобольными, — всхлипнула мама. — Ты же неделю в коме пролежала. А твою ногу Евгений Геннадьевич буквально по кусочкам собрал. — Евгений Геннадьевич? — в ужасе переспросила Алина. — Ну да, — кивнула мама. — Евгений Геннадьевич Коппелин. Твой лечащий врач. Да вот он и сам, легок на помине. — Как там наша больная? — раздался от дверей скрипучий голос, словно отсчитывающий песчинки в хрустальной колбе ее жизни. В дверном проеме появилась статная слегка угловатая фигура, на этот раз облаченная во все белое. Глаза по-прежнему прятались за стеклами очков, обведенный густой сетью морщин рот прикрывала медицинская маска. — Не пугайся, Алина, — проскрипел Евгений Геннадьевич. — Скоро будешь как новая. Как только мама вышла, он нажал на гипсе потайную пружинку, открывая дверцу, под которой щелкали шестеренки спрятанного в ее ноге хитрого механизма. А потом открыл такую же дверцу на ее животе.