Мой ангел-хранитель

Спустя 2 дня я собирал вещи, чтобы перейти в стационар. Чувствовал я себя намного лучше, но знал, что это ненадолго. Послезавтра уже начнется химиотерапия, и я с каждым днем все больше буду походить на комнатное растение. За эти два дня родители почти не отходили от меня. Мама держала мою руку и твердила, что все будет хорошо. Отец же просто кивал в так ее словам. Я знал, что он едва ли верит в мое чудесное выздоровление. Едва ли верит в него и мама, но она, в отличие от папы, очень боится говорить вслух об этом. Однажды с папой мы вышли на откровенный разговор, и я понял, что он уже смирился. Смирился с тем, что пока не изобрели чудо-пилюлю, у меня шансов не много. Кинув последнюю футболку в сумку, я плюхнулся на кровать. Через пару минут за мной уже должны были прийти. -Привет, - раздался уже знакомый голос Рихарда в дверях. – Готов? Я улыбнулся ему и кивнул. -Меня поселят в 4? – аккуратно уточняю я у Рихарда, когда мы спускаемся в стационарное отделение. Рихард на секунду мрачнеет. -Да, но только с одним условием, - старого говорит он. -Йес, - не дослушав его слова, выкрикиваю я и начинаю прыгать по ступенькам. – Спасибо. -Подожди, я же сказал, с одним условием, - тормозит он меня. – Пообещай, что вы не будете беситься и прыгать выше головы. Мальчикам сейчас чуть похуже стало. Я тут же торможу. Значит, им поплохело. -У них что-то серьезное? -Нет, но анализы ухудшились, причем у всех сразу. По его тону было понятно, что он сам ничего точно не знает. Решаю не расспрашивать. Но новость меня очень расстраивает. Значит, пока не предвидеться волшебного исцеления моих новых знакомых. -Как вообще такое получается? - Неожиданно для самого себя спрашиваю я. – Неужели им ничего не поможет? И когда уже это случится, когда я умру? -Не говори ерунды, - Рихард резко остановился и повернулся ко мне. – Ты знаешь про раковые клетки, про то, как они размножаются. Но так же ты знаешь, что большинство детей с, например, твоим диагнозом поправляются. -Я слышу это с 13 лет! – Перехожу на тон выше я. – 4 года одно и то же, а в итоге только хуже. Я резко выхватываю сумку из рук Рихарда и говорю, что дальше справлюсь сам. Сложно сказать, что именно так разозлило меня в этот момент – новость о том, что парням из 4 стало хуже или эти пресные слова, что я поправлюсь. Скорее всего, это из-за лекарств, которые уже начали капать. Одно из первых их побочных действий это перепады настроения. Еще пять минут назад я был рад покинуть реанимацию, а сейчас уже наорал на ни в чем не виноватого врача. На удивление он не спорит и не бежит за мной. -Я обещаю, что мы справимся. Именно мы. Справимся, если ты поможешь мне. И тогда я обещаю, что помогу тебе, - слышу тихий голос Рихарда сзади. Тут же я замираю. Его голос действует как-то очень успокаивающе, но вместе с тем его нагловатый напористый тон лишь раззадоривает. -Обещаю, - так же тихо отвечаю я. – Клянусь своей жизнью. Тут же усмехаюсь и понимаю, как нелепо звучит последняя фраза. Клянусь своей жизнью, что не умру. Да, Пауль, не зря тебе говорили, что от таблеток немного тупеешь. На удивление вижу, что Рихард тоже улыбнулся. Я протягиваю ему руку, чтобы обозначить нашу договоренность. -А я тогда клянусь своими… предположим, волосами, что помогу тебе, - жмет мою руку врач. *** Тихо вхожу в четвертую палату стационара. Единственное, что я ожидаю увидеть, это знакомые кафельные стены, голубоватую мебель и больных, томно лежащих в своих кроватях. Так было всегда. От этих палат всегда веяло смертью покруче, чем в моргах. Потому что тут были все живые, но мертвые внутри. Но открыв дверь, я тихо ойкаю. Последнее на что похожа эта палата, так это, собственно, на палату. Четыре из пяти кроватей больше напоминали свалку. На них лежало все, что должно быть под рукой, когда неохота лишний раз вставать. Или когда прикован к кровати капельницей. Одежда, еда, книги, магнитофон, куча пластинок, отходы от всего этого. Больше всего удивляет наличие двух гитар, одного барабана и синтезатора. Сами кровати заметно, что передвинуты и сейчас образовывают что-то на подобии одной большой кровати. На середине кроватного бедлама сидит Кристоф. Наверху у него голубая больничная рубашка, а внизу синие джинсы. Немного потертые и местами даже грязные. -Ооооо, - приветственно растягивает он. – А вот и наш повелитель реанимации. Тут же меня кто-то проталкивает в палату. Это оказывается Флаке с губной гармошкой и шоколадкой. -Добро пожаловать, - гудит он под самым ухом. – Располагайся. Я захожу и разглядываю палату. Стены разрисованы кучей рисунков. А там, где нет рисунков, красуются плакаты. -Как тут у вас.. -Классно, - заканчивает за меня Шнай. – Мы сами все обустроили. В этом я не сомневался. Вряд ли какой-нибудь вменяемый врач стал разрисовывать стены динозаврами и вешать плакаты KISS. Не говоря уже о бардаке на кроватях. Я смотрю на парней и понимаю, что выглядят они болезненней, чем несколько дней назад. -А где остальные? – настороженно спрашиваю я. Видя отсутствие Тилля и Олли, в мою голову приходят самые плохие мысли. Тут же за дверью слышится топот, а через секунду заходят оставшиеся парни. -Мы с химии, - восторженно произносит Тилль. -Даже ни разу не вырвало, - тут же подхватывает Оливер. Еще минут 5 они громко рассказывают, как удачно прошел их новый прописанный сеанс химии. И, кажется, даже не замечают меня. -Молодцы, парни, - останавливает их Шнай, - но у нас новенький. Тут же все уставились на меня. А через секунду они хором приветствуют меня. -Будь как дома, не стесняйся, - хлопает по спине меня Олли. -Падай сюда, -Тилль указывает на самую чистую кровать. – Рисуй, слушай музыку, играй, короче делай все, что душе угодно. -Теперь нас полный комплект, - радостно подытоживает Шнай. *** Я расплываюсь в теплой улыбки и понимаю, что мне еще никогда так не везло с соседями. Всегда они лежали и отсчитывали оставшиеся до смерти дни, а речи о том, чтобы рисовать и играть на гитаре, вообще речи не было. Я видел, да и умом понимал, что некоторые действия парням даются с трудом. Знал, как после химии порой даже сложно встать. Но парни, сквозь боль и усталость, рассказывали мне все и веселили меня. Я же отвечал им взаимностью, а внутри радовался, что, возможно, в моей жизни появились первые настоящие друзья. В девстве я был очень скромный, а как заболел, так все немногочисленные школьные приятели отпали сами собой. Никто не хотел иметь друга, который не мог выйти во двор и погулять. А, может, они и боялись. Боялись, что я могу упасть и забиться в конвульсиях, а они не будут знать, что делать. Как бы то ни было, но факт остается фактом. Мои соседи по палате стали первыми, с кем я чувствовал себя так спокойно.