Мой ангел-хранитель

В четвертой, как оказалось, правила больницы исполнялись крайне выборочно. Палата, которая должна быть стерильной, тут больше была похожа на кладовую. За 4 дня парни показали все свои заначки. Настольные игры, газеты, журналы, странные антикварные лампы, амулеты от всевозможных болезней, коллажи с фотографиями, музыкальные инструменты. Ребята утверждали, что нашли это в больнице. И что это все - совершенно ничейное. Три из пяти кроватей никогда не раздвигались. На одной из них мне выделили участок. Кроме меня здесь ночевали Шнай и Флаке, так что участок был совсем небольшим. Через лежачих на кровати могли перешагивать, переползать, ставить на них предметы, прислонять к ним книги. Магнитофон почти никогда не выключался, а треклист строго контролировался Оливером. Каждую минуту, когда кто-либо не занят процедурами, тут кто-то пел, читал, пил чай, рассказывает истории или просто шастает. Короче, ни минуты тишины. Режим отбоя тут почти не соблюдается. После отключения света в 10 дневное бдение переходит в ночную фазу. Все делают все то же самое, только с фонариками. Такое ощущение, что тут вообще не полагалось спать. Если все легли, это еще не значит, что Олли не решит поиграть на гитаре. Или что Тилль не запоет нам одну из своих песен или Флаке не начнет вслух читать отрывки из книг. А Шнай, кажется, вообще никогда не спал. Пока все не уснут, он изводил нас страшными историями, а с утра первый будил нас на процедуры. Раньше в стационаре я ложился ровно в 10. И сейчас такой режим я переношу не без труда, но я очень стараюсь перестроиться. Общение с соседями стоит любых мучений.Тут никто не смотрит на тебя с жалостью и не вздыхает, как над мучеником. Здесь все поддерживают друг друга не бессмысленными фразами «Все будет хорошо», а тем, что просто наслаждаются жизнью и подпитывают друг друга общением. Только чтобы понять это, надо было прожить в других палатах. Именно общения мне и не хватало всегда. Раньше, да и сейчас, родители работают в две смены, чтобы оплатить лечение. И, конечно, их редкие визиты не смогли бы помочь мне чувствовать себя не одиноко. Единственное, что меня пугает, это вид из окна. На лес. Он был совсем близко. Всегда, когда я смотрел на него в окно, он начинал шелестеть. Он чувствовал меня и знал, что я здесь. Лес был очень капризный и хранил много тайн. Он не любил слабых. Не любил тех, кто сдается раньше времени. Не все знали, что зайдя в него чуть поглубже, упрешься в одноэтажное серое здание. Здание морга. Это была самая большая тайна леса. Ею он наказывал тех, кто не хотел бороться. Когда ты окончательно сдаешься, то лес и серое здание является тебе во сне. В твоем последнем сне, после которого ты не проснешься. Эту легенду мне рассказали парни в первую ночь у них. Тогда я подумал, что все это чепуха. Но вчера, гуляя там с мамой, я усомнился в своем умозаключении. Лес был прекрасен и лохмат. Но на удивление, на него, даже в хорошую погоду, совсем не падал солнечный свет. В любую погоду он был сер и мрачен. Стоя перед ним, я закрыл глаза. И лес тут же пропал, остались только запахи. На секунду я услышал еле различимый звук. Кто-то шуршал травой впереди, хотя я точно помнил, что никого там не было. Лес, как будто лапами-ветками, затаскивал вглубь себя, в свою душу сырости и листьев. На секунду мне стало не по себе, но голос матери вывел меня из дурмана. «Нельзя подходить к нему слишком близко» - предупредил меня позже Тилль. И я перестал так делать. *** -Ну как? – поинтересовался Рихард после второго сеанса химии. Медленно пошатнувшись, я встал. Голова слегка кружилось и немного подташнивало, но, в целом, я чувствовал себя хорошо. Так Рихарду я и сказал. -Это хорошо. Это новый препарат, очень хороший. Преднизолон. -Мне и раньше его давали, а толку ноль. -Сейчас мы его комбинируем. - Ладно. Раз вы говорите, значит поможет. И все-таки очень странно. Я очень люблю болтать с Рихардом после и во время химии. Мне кажется именно благодаря этому я переношу ее лучше, чем раньше. Рихард же уверяет, что это все новая комбинация лекарств и преднизолон. Я с ним не согласен, но не спорю. Мне нравится слушать, как он взахлеб рассказывает о каких-то медицинский открытиях в области онкологии и радиологии. Удивляет, как человеческий мозг может хранить столько терминов и понятий. -Расскажи ты теперь, - просит меня Рих, провожая до палаты. – Как с соседями отношения? Рассказываю о том, как ими доволен. А в конце делюсь историей про лес. -Да, я помню. Ребята мне о нем рассказывали, - с улыбкой вспоминает Рихард. – Смешной был разговор. -Может, и смешной. Но ты подходил к лесу? Слышал шаги? Он как будто открывается тебе.. -Нет. Если он и открывался, то не в мою сторону. Рихард то ли кашлянул, то ли усмехнулся. -Шнай из старых, старожила, он вообще много знает, - продолжаю я. – Я вот еще многого не знаю, хотя не знаю чего именно. - Ты, кажись, запутался в словах, - Рихард остановился около моей палаты. – А лес иногда это просто лес. Мы прощаемся, и я захожу в комнату, которая пустая. Все остальные еще на процедурах. Я плюхаюсь на кровать. Без Рихарда и ребят, в одиночестве, мне всегда становиться хуже. Конечно, я запутался. И не только в словах. Он сказал, что лес порой просто лес, - и что мне с этим делать? Я все равно боюсь. Безобидный лес начинает шептать и шелестеть, а по ночам вообще угрожающе стучит в окно. И, кажется, Рихард понимал, о чем я говорю. Но не подал виду. Я запутался в том, что раньше не хотел бороться. А теперь хочу. Хочу выйти из этой больницы со здоровыми парнями. И показать Рихарду, что он не зря старается.