Мой ангел-хранитель

POV Рихард

Я медленно шел по коридору. С обоих от меня сторон были кабинеты. Их двери открыты, помещения будто отдыхают после процедур, проведенных в них. Прохожу этот коридор и оказываюсь в небольшом холле. Дальше коридор с палатами. Я единственный из врачей, чей кабинет был рядом с пациентами. Это было сродни круглосуточному дежурству, и администрация это считала большой жертвой. Я их в этом не разубеждал. Так же медленно захожу в этот коридор. В палатах, подобно пчелиному рою, жужжат голоса, очень тихо и приглушенно. Очень давно этот коридор был такой же светлый и белый, как все предыдущие. Но пациенты с незапамятных времен покрывали их огромными рисунками и змеиными надписями. А как только их отбеливали, все начиналось сначала. Не пощадили они даже окон и зеркал. Их, такое ощущение, они боялись больше всего. На моей памяти ни дня этот коридор не выглядел по-божески. Такое творилось только в этом. На первом этаже не было зеркал и окон на лес, а на третьем этаже и в соседнем коридоре было слишком много врачей и администрации. Я хорошо помнил, как в один день все окна этого коридора они замазали черными прямоугольниками. Тогда я первый раз ощутил страх и ужас. Почувствовал то, что было у них на душах. Я понял, что это не просто детское баловство или протест. Я ощутил их страх и ненависть перед этими зеркалами, в которых они видели свое отражение. Лысое и такое ненавистное. С окнами было еще хуже. Окна в лес. Окна на морг и смерть. Они пытались вычеркнуть это как угодно. Все остальное они включили в свой мир, но только не лес и морг. Для них это так и осталось чем-то таинственным и запретным. Тогда я попытался поделиться этим с остальными врачами, но они лишь отмахнулись. «Они прекрасно знают, что там морг, прекрасно знают, что многие умирают, а лес это просто лес. А они просто дети» И я понял, что не смогу им донести свою мысль никогда. Страх и нелюбовь были не в незнании, а в самом слове. Они решили, что больница это больница, а лес и морг это совсем иное. То, о чем не стоит упоминать и лучше не видеть. Я больше не обсуждал это напрямую ни с кем. Даже с пациентами. Но некоторые, такие как Шнай или Макс, догадались, что я знаю. Их проницательность порой удивляла. Я понимал их, а они стали уважать меня больше остальных врачей. Многие из них оставляли рисунки у меня под дверью – мои портреты, но чаще мои фразы или цитаты из моих книг. Это делалось с умыслом, но именно его я улавливал не до конца. Кому они арестовывали эти надписи, мне или самим себе? И что это? Прощание или напоминание? То, что они не хотели забывать или то, что забыть не могли? Надписи и рисунки вылечившихся всегда тут же перебивались новыми рисунками, покрывались сверху новыми фразами. Я догадывался о существовании поверья, что выписываясь нельзя оставлять ничего после себя. Даже рисунки. Но никогда не перекрывались работы умерших. Они относились к ним с благоговейными уважением и строго охраняли от посягательств. Рисунки Макса у моей двери были самыми яркими. «За свои чудеса надо платить» - кричала самая больная и яркая надпись. Он знал. Знал, что иногда я совершаю то, что называют чудом. И «Черт возьми, Герр Круспе, вы просто проводите по нему рукой и ему становиться легче». Я стал делать так же и ему, но Максу этого было недостаточно. Он хотел всего и сразу. Улыбался своим звериным оскалом и просил полного излечения, но я просто не мог сделать такое. Я не считал это чудом, ведь с Паулем все было совсем иначе. Пауль был другим. Возможно, я просто плохо старался. «Я расскажу об этом всем. О том, что вы можете» - запугивал меня он, но я не боялся. Вряд ли ему поверил бы хоть один врач. Но Макс любил пугать. Любил появиться из неоткуда и смотреть, выжидающе. А потом его не стало. Возможно, я плохо старался. Но с его диагнозом порой простого чуда недостаточно. Может он сам не до конца верил в эти чудеса, поэтому они и не сработали. Но его взгляд я чувствую до сих пор. В отражении на окне, когда я отдергиваю занавеску, он подстерегает меня в душевых кабинках, смотрит из-под воды горящими глазами. Если в больнице и живут призраки, то только один из них скалиться, показывая клыки. Думая об этом, мне всегда становиться не по себе, но это лучше, чем думать о Пауле. О нем думать гораздо больнее. В одну ночь, когда он еще лежал тут, я, как обычно, пришел к нему ночью. Мы лежали и болтали, пока оба не уснули. Это и было роковой ошибкой. Мы с ним договорились, что никто не должен знать о НАС. Но именно в эту ночь его мать добилась разрешения у заведующего провести одну ночь с сыном. Нечего и говорить, что застукав нас вместе, она была поражена. Любезно не разбудив нас в ту ночь, она все оставшееся время давала об этом знать. «Как вы вообще можете, вы врач, занимайтесь свой работой» и самое страшное «Держитесь подальше от моего сына, иначе никогда его больше не увидите, будьте уверены. Я увезу его так далеко, что с огнем не сыщите» и «Герр Круспе, ему нужна девушка, понимаете, ДЕВУШКА, а то, что делаете вы это против природы» Я понимал ее, как мать, но от этого было не легче. Я не знал, как сказать ему, что его мать знает, что она против. Не хотел прекращать только начавшиеся отношения, но и не мог допустить его отъезда. Не мог потерять его навсегда. И «Вы не нужны ему» - эта фраза его матери до сих пор стоит эхом в моей голове. Что если это правда? Если то, что мы делаем неправильно? Он действительно заслуживает большего, чем я. Мне не хотелось в это верить, но так было бы проще. И я решил, что лучшим вариантом будет медленно, но верно оборвать с ним общение. Это тяжело, но если ему так будет лучше, то это правильно. А если нет? Тогда он точно захочет объяснений. *** Пауль сидел на корточках у моего кабинета, выводя пальцем узоры на паркете. Он был в непонятно откуда взявшейся больничной пижаме, и я сначала принял его за видение. Внутри меня все дрогнуло. Если он здесь, значит ему не все равно, он хочет знать, почему я не с ним. Значит, я нужен ему. Может быть, даже так же сильно, как он нужен мне. На мои шаги он поднял голову. Волосы заметно отрасли, а щеки порозовели. Хороший знак. Из протертых штанов просвечивали костлявые коленки. Он повернулся в мою сторону. В этой пижаме, великой ему и очень старой, он походил на бродягу. Совершенно безвозрастной, но такой до боли родной. Издали его можно принять за ребенка, но, при приближении, он стремительно взрослеет. А оказавшись рядом и заглянув к нему в глаза, видишь старика в молодом теле, но уже видавшего виды. Это можно принять обманом зрения, которое растворяется, стоит подойти ближе. - Привет, - сказал я, стараясь сохранить спокойствие, и открыл дверь в кабинет. -Здравствуй. Я пропустил его вперед и вошел сам. Решаю не спрашивать, каким образом он пробрался незамеченным сюда, все равно получу логичный и вразумительный ответ. Я привык к тому, что ребятам всегда известны и доступны все входы и выходы здания. Некоторое время мы молчим. Я даю ему время освоиться, а он мне, видимо, понервничать. - Что случилось? – Пауль решает прервать молчание первым. - Нам нельзя быть вместе, - резко отзываюсь я. Желание врать и изгаляться пропадает и я решаю сказать ему все, как есть. Его реакцию предположить сложно. - Объяснишь? -Твоя мама в курсе. Неважно откуда, но она знает. Она говорила со мной. И, скажем мягко, не одобряет. Глаза его чуть округляются. Он явно не ожидал такого, но вида не показывает. Очень интересно, что предполагал он, но точно не это. Пару секунд он молчит, переваривая услышанное. -И ты испугался? – резко выдает он. Тут круглеют уже мои глаза. Но я так же стараюсь это подавить. - Она твоя мать. Она считает, что ты заслуживаешь нормальной жизни, с девушкой. Делаю упор на слово девушка. Пытаюсь убедить не только его, но и себя в сказанном. - А как ты сам думаешь? - исподлобья спрашивает меня он. - Я думаю, что самое главное, чтоб ты был счастлив и здоров. Если даже и не со мной. Закрываю глаза и понимаю, насколько банально звучит эта фраза. Ненавижу такие. Пауль усмехается. Кажется, эта фраза для него была такой же неубедительной, как и для меня. - Знаешь, - говорит он. - Иногда я расстраиваюсь, что наша жизнь такая длинная. Если бы мы жили всего один день, тогда смогли бы сказать все, что всегда хотели, даже если бы боялись. И если бы у меня остался в запасе всего один день, а с моей болезнью это вполне реально, тогда бы я поехал к тебе. Я бы сказала все то, о чем боялся раньше даже думать. Ты бы, может, очень удивился этому, но это неважно. Последний день жизни я бы хотел провести с тобой. Ничего не делая, просто сидя рядом. Говорить, о том, о чем говорить, всегда не хватало смелости. Ты раньше говорил так же, но куда это делось сейчас? -Это никуда не делось, - на выдохе отвечаю я, - Я просто.. -Немного запутался, - заканчивает за меня Пауль, улыбнувшись. Без агрессии и обиды. Он понимает, о чем я думаю. И, скорее всего, сам думал о таком же? Нормально ли нам быть вместе. - Если твои родители будут против, - шепчу я, когда он подходит сзади. – То ты переедешь. -Надо сделать так, чтоб они не были против. - С ними сложно спорить… -Я постараюсь их убедить. Есть некоторые плюсы, когда ты болен раком и тебе нельзя нервничать. -Тебе скоро 18 и.. Если ты захочешь, то сможешь переехать. Ко мне.. Не знаю о чем он подумал в этот момент, но его глаза блаженно прикрылись. Оставалось дело за малым - убедить его родителей.