Бездна

Многие назвали бы отношения между Муравьевым и Бестужевым тесной дружбой, потому что со стороны так и было. Но то, что происходило внутри этих отношений было гораздо больше, чем просто дружба. Все было сложно, но при этом просто, как дважды два. Оба понимали, что чувствовали друг к другу что-то большее, чем дружба, но предпринимать ничего не собирались. Познакомились они давно, лет пять назад. Миша чувствовал себя с Серёжей спокойно и открыто, что у Миши бывало очень редко, поэтому с Муравьевым он сдружился быстро и расставаться не собирался. Один раз у Серёжи возникла идея привести Мишу в «кружок революционеров», который полностью состоял из его друзей, что Мише изначально показалось довольно глупой затеей, но в итоге он нашёл общий язык со всеми членами «кружка революционеров» и с шампанским, страсть к которому решила проявиться именно в этот период. И было весело, Миша чувствовал себя по-настоящему хорошо, чувствовал себя живым. Но так было до определенного момента.

***

— Ну, а я что сказал? — переспросил Миша с уже заметно пьяным голосом, сидя на очередном из собрании. — Ты сказал, что поэмы Достоевского нравятся тебе больше, чем поэмы Пушкина… — устало ответил Рылеев. — Я назвал Достоевского поэтом? — Бестужев просидел с замыленным взглядом несколько секунд и уже собирался что-то сказать, но передумал. Вместо этого он потянулся за оставшейся бутылкой, но её перехватил Серёжа. — Я думаю, что тебе пора прекращать… — аккуратно отставляя бутылку, сказал тоже не трезвый Муравьев. — Я думаю, что вам пора всем сваливать, потому что уже час ночи, а завтра не выходной. И не подумайте, что я за вас переживаю, я просто хочу спать. — на удивление спокойно сказал Пестель. Миша что-то нехотя пробурчал, но все же встал с насиженного дивана. Впереди стояла трудная задача: завязать шнурки на кедах. Но в этот раз Миша справился быстрее, чем в прошлый, и Трубецкой даже не успел произнести осуждающей реплики. Возвращался Миша домой, как обычно, в компании Серёжи, потому что им было по пути. Мишин дом находился ближе. Серёжа всегда провожал Мишу до самой двери, потому что пройти три этажа в пьяном виде, да ещё и самостоятельно, Миша часто не мог. И вроде Серёжа не был пьян настолько, чтобы его мозг полностью затуманился, но когда Миша уже вешал своё пальто-на-все-случаи-жизни, из уст Муравьева вылетело: — Я хочу тебя поцеловать. — Миша будто сразу протрезвел. — Ч.что? — Я хочу тебя поцеловать. — так же уверенно повторил Сергей, закрывая за собой дверь. — Я…- Миша запнулся, наблюдая за приближающейся фигурой Серёжи, и когда его лицо уже было буквально в десяти сантиметрах, он договорил, -… не думаю, что это хорошая идея. И в глубине души Миша абсолютно точно был уверен, что это самая лучшая идея, но признаваться не хотелось. И в тоже время, а что ему терять? Завтра точно все забудется, поэтому можно и рискнуть. Последняя здравомыслящая извилина мозга испарилась ровно в тот момент, когда прохладные от январского мороза губы Серёжи накрыли чужие, пробуя их на вкус. В этот поцелуй было вложено больше чувств, чем в самое красноречивое предложение. И всё не в мечтах Миши, а наяву. Хоть и в пьяном бреду, но не во сне, а наяву. И когда Серёжа потащил Мишу к его же кровати, в голове промелькнула мысль, что так нельзя, что это неправильно, но она испарилась тогда, когда поцелуи Серёжи перешли на шею, а потом и на самое чувственное место Миши — в мочку уха. — Засранец… — шёпотом выдохнул Миша, теряясь в чувствах.

***

На утро Бестужев проснулся с головной болью и ломотой в теле. Воспоминания нахлынули на него лавиной, и мысль о том, что это было неправильным решением четко вырисовывалась на первом месте. Невыносимый звук будильника, который трезвонил все время, пока Миша думал, все сильнее и громче отзывался в голове, поэтому сквозь боль и кряхтения Бестужев все же дотянулся до тумбочки. Серёжи рядом не было. С одной стороны, это хорошо, потому что объясняться пришлось бы долго, а с другой стороны, им бы не помешало объясниться. Позавтракав растворимым кофе и таблеткой от головы, Миша выдвинулся в универ. Возможность прогулять первую пару испарилась так же, как испаряется каждую пятницу, потому что первые две пары — французский, и, к Мишиному сожалению, он решил поступить на никому невсратого переводчика, и французский был обязательным. «За проведённые годы в универе можно было бы и смириться» — подумал Бестужев и усмехнулся, пряча замёрзший нос в тёплый шарф. Учиться вместе с Пестелем на одном курсе было адским мучением, хотя бы только из-за его перепадов настроения. — Как ты себя чувствуешь, Мишенька? — с улыбкой во все тридцать два спросил Пестель. — Завали ебало, Паш. Естественно, ни о каком французском Миша и не думал, и после двух пар сразу же свалил, потому что делать ему больше было нечего. На вечер у них был запланирован поход в кино, который Миша хотел отправить в пизду, учитывая своё физическое и моральное состояние, но ничего бы не вышло, потому что Пестель достанет его из самой задницы и потащит на этот сеанс.

***

В кино показывали какой-то постмодернистский фильм, который Рылеев назвал отстойным современным дерьмом, а Пестелю просто хотелось поспорить, поэтому он назвал фильм произведением искусства. Пестель тоже считал, что это редкостное дерьмо, в чем признался только на одном из «революционных» вечеров. Они зашли в китайский ресторан, потому что Миша вынес всем мозги, говоря о том, как он хочет есть. Серёжа вёл себя абсолютно так же, как и до вчерашней ночи, и не пытался избегать Мишу, что очень того радовало. Но и вспоминать о той ночи Апостол тоже не собирался. Возможно, у Серёжи действительно отшибло память, как у него частенько бывает после алкоголя, либо он просто решил замять эту тему. В один момент Муравьев встал со своего места, собираясь что-то сказать. — Друзья мои, я хочу вам кое-что сообщить. Вы, как самые близкие люди, должны это узнать одни из первых. — Мишу охватило неприятное чувство тревоги, которое появилось из неоткуда, но он продолжил внимательно смотреть на Муравьева. Тот посмотрел в ответ на Мишу, но быстро отвёл глаза, будто он был виноват перед Бестужевым в чём-то. — Я… В общем, я женюсь! — и вся тревога бухнула куда-то вниз вместе со всеми чувствами Бестужева. Рука остановилась на полпути ко рту, а палочки выпали. Миша перевёл взгляд на руку, видя, что та дрожит. Спустя двадцать секунд после заявления Серёжи, Пестель разрядил обстановку словами: «Затащила тебя Бельская всё-таки!». Миша только и смог, что поднять уголки губ и глупо усмехнуться. Этого никто не заметил, потому что сидел Миша на другом конце, а кроме него людей тут полно. Он почувствовал нужду закурить, хотя не курил давно. В кармане всегда была пачка сигарет на крайний случай, когда сдавали нервы. Сейчас нервы будто кто-то и вовсе оборвал. И не было никогда такого сильного чувства опустошения, даже когда отец ушёл. Была злость, а опустошения не было. Миша почувствовал ком в горле, который не давал успокоиться и даже нормально глотнуть. Он быстро встал, стараясь сделать это бесшумно, но свалил стул, так что все обернулись в его сторону. Он выдавил слабое и хриплое: «Я вернусь», — и улыбнулся, забирая пальто. И когда сил держать все в себе уже не было, слеза потекла по его щеке, но он быстро вытер ее, направляясь к выходу из торгового центра. На улице зима, холодно, а Миша как придурок в одном свитере и в пальто, которое не греет ни капли. Сигарета в руках дрожит, а щеки щипать начинает от мороза и от слез. И пусть его назовут нытиком или размазней, Мише всё равно. И если раньше помогали антидепрессанты, то сейчас не поможет ничто. Хоть в психушку отправляй и лечи этого придурка от зависимости по имени Серёжа. И ведь собирался сказать, что любит его. Да слишком долго собирался, поезд ушёл. И если раньше был шанс, то теперь только и остаётся смотреть как все утекает, словно песок сквозь пальцы. А больнее от слов, которые были сказаны раньше. Хоть и под алкоголем, но были. Это звонкое «Мишель, я люблю тебя», сказанное в ту ночь, которое, как ни старайся, забыть невозможно, повторяется в голове набатом, заставляет все сильнее и сильнее сжимать в руках сигарету, чаще и чаще подносить её ко рту, вдыхая едкий никотин. — Миша! — Миша готов обматерить весь мир, но вместо этого только оборачивает голову к Трубецкому. Тот вглядывается в лицо друга, явно замечая дорожки от слез, на что Миша только усмехается и утирает щёку рукавом осеннего пальто. — Серёж, я тебя прошу, не начинай. — отрезает Миша, запрокидывая голову на небо, вглядываясь в слабое мерцание звёзд. — Я говорил, что эти ваши игры до добра не доведут, и плохо будет тебе. — игнорирует просьбу Миши Трубецкой. — Почему плохо будет мне? Мне не плохо, Серёж, мне хорошо! — смеясь, говорит ему Миша. — Миш… — Что «Миш»? Сереж, свали, пожалуйста. Я очень тебя ценю, но сейчас, блять, как-то не хочется нравоучения слушать. — воцарилось неловкое молчание, но длилось оно от силы секунд десять. — Я уйду, Миш, но ты же знаешь, что всегда можешь со мной поговорить? На эти слова Миша кивнул головой, и Трубецкой ушёл, оставляя Мишу наедине со своими мыслями. Ощущение, будто все чувства взяли и скомкали в огромный ком, а потом сожгли, не задумываясь о последствиях. Возвращаться Миша точно не собирался, поэтому поплёлся домой, доставая новую сигарету и закуривая. До дома Миши идти было примерно тридцать минут, поэтому спокойно можно было дойти и пешком. Но это при наличии тёплых зимних вещей, которых у Миши не имелось. Денег на такси не было, поэтому и выбора у него тоже не было. Завтра глаза будут опухшими и красными, но Бестужева это не особо волнует, потому что такие слабости он редко себе позволяет. С детства в подкорку мозга было вбито «мальчики не плачут» или отцовское «ты сопляк, Миш, ты чё разнылся?». И сейчас Миша чувствовал себя слабаком, размазней, ему тошно от самого себя. Влюбиться, да ещё и в парня, да как, блять, такое вообще произошло? Возможно, за это придётся наматывать тысячу кругов в аду, потому что ну это же «противоестественно». Да плевать Бестужев хотел на ваше «противоестественно», хотелось просто побыть счастливым, хоть раз в жизни, а теперь с трудом представляются счастливые моменты в жизни. Как только дверь запирается с внутренней стороны, Мишу просто разрывает. Ему хочется не просто плакать, а рыдать. Забыть это все как страшный сон. Слёзы беспрерывно катятся по щекам, Миша дрожащими руками находит в темноте бутылку воды и золофт*, выпивая сразу две штуки, что запрещено делать, дополнительно закидывает таблетку амитриптилина**. Можно было бы напиться до беспамятства, но мешать сертралин*** с алкоголем не рекомендуют, и печень за это спасибо не скажет, поэтому Бестужев заваливается в кровать прямо в одежде, особо не заботясь об этом, и, продолжая подрагивать, пытается заснуть, что получается быстро, благодаря действиям выпитых препаратов.

***

В итоге Бестужев проспал до вечера и проснулся уже в сумерках. Включив чайник, Мишель идёт в ванную, и больше не для того, чтобы почистить зубы, а для того, чтобы посмотреть, насколько он жалок. Глаза от слез красные, сосуды на них видны ярче, чем обычно, а сами глаза опухли. Вид у лица болезненный, цвет кожи бледный-бледный, почти молочный. «Я как ебаный нарик», — думает Бестужев, выдавливая мятную пасту на щетку, которую давно пора бы уже поменять. Усталость сопровождает Мишу целый день, а точнее всю ночь, пока он не спит. Миша думает о том, что режим уже хрен восстановишь, да и не особо хочется. Спать хочется постоянно, но как только голова касается подушки, Мишу мучает бессонница. В итоге спать он решил вообще не ложиться. По сравнению со вчерашним днём, сегодня Бестужеву было абсолютно безразлично на все произошедшее. Оно будто окутано дымкой, отдаляющей Мишу от событий, заставляющей усомниться в их реальности. Спустя долгое время Миша вспоминает, что существует телефон, но в руки его брать не хочется. Зарядка кончилась, поэтому он только втыкает ее в розетку и уходит на кухню. Девять часов утра. Зимнее небо начинает светлеть благодаря слабому солнцу, которого вообще не видно. Телефон не перестаёт вибрировать, но Миша старательно это игнорирует, эгоистически закрывая на это глаза. Миша категорически отказывался думать или размышлять вообще, поэтому то, что друзья могут волноваться, его не заботит, он просто упускает это из виду. Мозг атрофировался, чувства тоже, вкуса кофе, которого он пьёт уже третью кружку, он не чувствует совсем, поэтому пьёт без сахара. Делать не хочется ничего вообще. В обед, когда за столом сидеть надоело, он решает выйти на улицу, чтобы хоть как-то привести себя в чувства, потому что завтра универ, который никто не отменял. Телефон по привычке берет с собой, но даже не включает экран, чтобы проверить сообщения и звонки. Свежий морозный воздух сразу врывается в ноздри, заставляя хоть чуть-чуть прийти в чувство, отрезвляя мозг. Миша лишь сильнее вдыхает воздух, немного обжигая ноздри, и туже завязывает шарф. Под ногами хрустит снег, Миша внимательнее вслушивается в этот звук, находя в нем долю спокойствия. Все иллюзии спокойствия разрушает крики детей с площадок. Миша никогда не любил детей, и в этом не было никакой причины, они просто бесячие маленькие существа.

***

Поднимаясь по лестнице, Бестужев замечает в своём почтовом ящике письмо, а так как ключи от ящика остались дома, он пытается вытащить его руками, что у него, на удивление, получается. Открыть его он решает дома. Возможно, он поторопился, думая, что чувства притупились. Это был ещё не конец. А вот сейчас конец. «Михаил Бестужев-Рюмин, мы рады сообщить вам о нашей помолвке и хотим разделить с вами этот чудесный день! Приглашаем вас посетить нашу свадьбу 23 января.

Ваши Анна Бельская и Сергей Муравьёв-Апостол»

Вот сейчас все точно улетело в бездну, из которой вряд ли вернётся. Свадьба через неделю. Не появиться там Миша не может, ну потому что это свадьба его друга, и не появиться там это все равно, что забить на него хуй. А забить хуй так хочется. И ведь Муравьев знает о чувствах Миши, по крайней мере догадывается, но все равно отправляет это приглашение. На что он, блять, рассчитывает? Миша решает проверить телефон, наконец включая дисплей. К своему удивлению он обнаруживает дохуища сообщений и пропущенных звонков, в том числе и от мамы. «Блять». — Мам, привет. — тихо начинает Рюмин. — Привет, солнце, ты куда пропал? Тебя обыскались уже, мне Серёжа звонил, спрашивал, как ты. — Мам, я… — он запинается. Вся стена, блокировавшая чувства, рушится, и Рюмин снова хочет заплакать. Но он не даёт себе этого сделать, продолжая, — я просто зарядку потерял, вот и не отвечал. — Миш, все точно хорошо? — ласково, с недоверием спрашивает мама. — Да. — Ну ладно. Миш, ты позвони кому-нибудь, скажи, что все хорошо. — Обязательно, мамуль. Целую. — И я тебя, пока. Сообщений от всех понемногу, кроме Трубецкого и Муравьёва. Трубецкой изначально закидывал сообщениями, а потом забросил это дело. В последнем сообщении было написано о том, что Миша может всегда ему позвонить. Новое сообщение: Серж 17:53 -Слава богу, ты живой. Миш, ответь мне, я же вижу, что ты онлайн. Миша игнорирует это сообщение, отвечать не собирается, но открывает чат с Апостолом. Серж

Суббота, 16 января

0:24 — Миш, ты где? — Ау… — Хорошо — Напиши, когда посчитаешь нужным. 5:36 — Миш, я волнуюсь — Напиши мне 23:01 — Мы можем встретиться? — Миша, своим игнором ты ничего не добьёшься, ты понимаешь? Воскресенье, 17 января 12:55 — Миша, может я приеду? — Сообщение удалено — Нам нужно поговорить. 17:53 — Слава богу, ты живой. Миш, ответь мне, я же вижу, что ты онлайн.

18:00 Все нормально.

Дальше сообщения не закончились, Серёжа продолжал писать, но Рюмин даже читать не собирался. Он только завёл будильник и провалился в сон.