Феникс

— Зима в этом году совсем никакая, — пробормотал СССР, стоя на балконе в длинной расстегнутой шинели, с виднеющейся под ней гимнастеркой, привычных темно-зелёных бриджах и уже заношенных кирзовых сапогах, имеющих, тем не менее, все ещё презентабельный вид. Сын уже давно говорил, что ему следует перестать ходить в одной только форме, но сейчас сложно избавиться от старых привычек. Союз сжимал между пальцами сигарету. К слову, курить РСФСР тоже запрещал. «Плохо сказывается на здоровье», видите ли. Слишком много волнуется по пустякам. Мужчина затянулся и сразу закашлялся. — Совсем что-то я рассклеелся. Тьфу ты, даже и покурить нормально нельзя. Он цыкнул и сломал никотиновую палочку пополам, кинул прямо на пол балкона, тут же наступив на неё. Затем он снова бросил взгляд на улицу. Снега почти не было, хотя уже через неделю должен был наступить январь. Кое-где были белесые островки, выделяющиеся, словно льдины посреди темной воды, но по большей части везде лежало бурое месиво, смешанное с песком и солью. В последний раз снегопад был около четырех дней назад, но он почти весь растаял из-за теплой погоды, оставив лишь слякоть и большие лужи. Сегодня же было холодно, конечно, по сравнению с началом недели. Лужи застыли, покрываясь льдом, и можно было понаблюдать, как люди, забавно пытаясь удержаться на ногах, падают то на задницы, то на колени, быстро и стыдливо оглядываются, проверяя, видел ли их кто-то, и скорее идут туда, куда шли, на ходу обтряхивая налипшую смесь слякоти и грязи. — Похоже в этом году нормального снега не дождемся, — протянул СССР и вернулся в комнату. В горле запершило, уже который раз. «Наверное из-за сигаретного дыма. Всего-то из-за одной затяжки. Старею», — прикрыв глаза подумал он. «Ну ничего, сын остался рядом.» Единственная гордость отца — молодой парнишка, РСФСР, очень смышленый, с лидерскими задатками, разве что слишком добрый и нерешительный, но это он ещё жизни не нюхал, потом поймёт. Остальные разъехались кто куда, потребовав у отца дать им автономию. Ну, он конечно дал. Пусть, раз такие самостоятельные. Может потом, когда начнутся проблемы, вспомнят старика… Горло вдруг в одно мгновение пересохло, стало больно дышать. Лёгкие будто воспламенились где-то внутри. СССР закашлялся, пытаясь избавиться от боли, но становилось лишь хуже. Он упал на колени, хватаясь за горло, когда понял, что почти не чувствовал кончиков своих пальцев. В его глазах отразился ужас: постепенно кисть поглощали струпья, изъедая кожу, как черви. В памяти мелькнуло воспоминание, когда при нем в прах развалилась страна. Рейх. Он помнил взгляд, полный страха. И в то же время гордо поднятую голову и кривую улыбку. «Wir sehen uns in der Hölle, Russe!», — последние его слова. «А ведь действительно увидимся», — хотел было усмехнуться Союз, как его поглотил ещё один спазм. Пальцы начали рассеиваться, медленно, пылинка за пылинкой. Больно. Казалось, что он горел. Горел как бумага, и от его хрупкого теперь тела отрывались частицы пепла, секунду назад ещё горячие, наполненные жизнью, а в следующее мгновение рассыпающиеся в холодный бесчувственный прах. Он обнял себя за плечи, словно стараясь удержать самого себя, не позволить стать ничем, но это было так же бесполезно, как сыпать в сито сухой песок, в надежде удержать его. Слеза скатилась по щеке и упала на пол, становясь сначала буро-серым, а потом почти чёрным пятном. О, как много бы он сейчас отдал за бутылку водки. Может она бы перебила всю горечь и боль, может обожгла бы горло сильнее, чем сейчас горит все его существо, может растворила бы тот ком в коле, который не даёт вдохнуть полной грудью хотя бы в последний раз. Вдруг захотелось оказаться в родной березовой роще, вдохнуть свежий запах разнотравья и собирающегося дождя. Хотелось прогуляться по просторной мощеной Красной площади, хотелось оказаться где-то подальше от маленькой каморки, где он вынужден был рассыпаться, никем не замеченный. Это чувствовал Рейх перед смертью? Или может разочарование? Страх? Печаль? СССР мог поклясться, что сейчас прямо за его спиной он с усмешкой стоит и смотрит на муки врага и ждёт только того, чтобы утянуть его за собой в Адское пекло. — Отец? Дверь со скрипом открывается, и РСФСР смотрит на Союз с широко раскрытыми глазами. Единственный сын, оставшийся с ним, увидит его таким… Нет! — Уходи… — хрипит он, едва раскрывая сухие растрескавшиеся губы, — не смотри… — Папа, прошу, ляг, ну что же ты… — парень суетится, стараясь спрятать от отца свои покрасневшие глаза. РСФСР помог ему встать, аккуратно, почти не дыша усадил на стоящую у стены софу. СССР сделал вид, что не заметил слёзы, тонкими блестящими дорожками видневшиеся на его щеках. Он натужно улыбнулся сквозь боль, но едва ли сына можно этим обмануть, оба прекрасно это понимали. Отец с удивлением опустил голову, когда в его шинель уткнулось заплаканное лицо. Он положил ещё не до конца исчезнувшую левую руку на его голову, окропляя светлые седые локоны такого же цвета пеплом. Рыдания близкого человека рвали ему душу, но ничего уже нельзя было сделать. Слезы предательски выкатывались из глаз крупными горошинами, затуманивая зрение. — Ну ничего-ничего, ты уже взрослый, что я, старик, могу тебе дать? Самому пора уже… — Прекрати, пап, прекрати! Как ты можешь такое говорить?! — Глухо отозвался заплаканный голос, — как я буду без тебя? Папа… СССР не ответил. Да, наверное, уже и не смог бы. РСФСР поднял глаза на отца, тот едва заметно кивнул, а его глаза светились пониманием и любовью. Парень снова зашелся плачем. Отстранился только тогда, когда понял, что тело, которое он держал уже не живое. Он тряс его, кричал, умолял, но что бы он ни делал, все осталось без ответа. СССР умер. И он, РСФСР, ничего не смог сделать для него. Ничего. Труп рассыпался в тлен и всё, что осталось от отца — длинная шинель, гимнастерка, темно-зелёные бриджи и заношенные кирзовые сапоги. Советский Союз умер 26 декабря 1991 года в своей квартире. РСФСР должен был написать ответственным лицам, организовать похороны. Он медленно, как во сне пошел к рабочему столу, упал на стул, взял ручку. И снова зашелся в рыданиях… *** Через год теперь уже Россия, а не РСФСР, стоял перед входом в большое здание в Вашингтоне. Здесь была назначена дружеская встреча с США, где ему нужно было подписать договор о полном окончании Холодной войны, как приемнику СССР. Он нервничал. Ладони скрытые в карманах дубленки, сжимались в кулаки, на висках выступили капельки холодного пота. Это был его первый выезд за границу в полном одиночестве. Раньше отец брал его с собой на конференции и собрания, но довольно редко, предпочитая оставить с братьями и сёстрами, а если всё-же решался, то никогда не отпускал далеко от себя. Да и не то, чтобы Россия пытался куда-то удрать: он был довольно смирным ребенком, в отличие от других. Возможно из-за его возраста, а может быть и из-за относительно тихого характера. Но сейчас поддержки ждать было неоткуда. Он глубоко вдохнул и вошел в здание. Оно было огромным, и Россия почувствовал себя ужасно маленьким по сравнению с ним. Он редко чувтствовал себя маленьким — сказывался большой рост. Однако в детстве, когда СССР был в хорошем настроении и взял сына на собрание стран, мальчик случайно потерялся в толпе. Он помнил одинаковую черно-белую массу смокингов и накрахмаленных рубашек, удушливый запах духов, блеск платьев и натянуто вежливые улыбки. Помнил, как метался из стороны в сторону, выискивая знакомую темно-зеленую гимнастерку, как игнорировал вопросы и замечания, адресованные ему, странному диковатому ребенку Союза. Отец нашёл его в слезах прямо посреди галереи, ведущей к залу собраний, взял за руку и не отпускал до самого конца. Конечно, ему попало в тот день. За то что разревелся на людях. Не более того. И сейчас Россия чувствовал себя тем самым потерявшимся ребёнком. По крайней мере, здесь были развешаны указатели. Он отправился в сторону вестибюля, чтобы сдать верхнюю одежду на хранение. Окружение было совершенно не похоже на тот стиль, к которому привык Россия. Почти все свое детство он провел в строгих кабинетах Союза, которые пахли как старые книги и в которых почти не было украшений, за исключением красных звёзд, что ему так нравились. Однако он бывал и во дворцах дедушки, где все дышало роскошью: резные колонны, барельефы, тяжелые бархатные шторы с позолоченными кисточками, красивая, но в то же время громоздкая мебель. Здесь было странно неуютно, несмотря на огромное количество узорчатых ковров и пуфов. Может из-за черезчур огромных окон, которые были словно стеклянный террариум, а Россия — живший там ящер, за которым наблюдали сотни любопытных глаз; может из-за просторных светлых коридоров, где негде было спрятаться; а может это просто его придирки. Но идти было некомфортно, и он ускорил шаг, быстро миновав пустые коридоры и останавливаясь перед дверью в кабинет США. Сердце зашлось в бешеном ритме, в животе хаотично запорхали бабочки, а дышать стало тяжело. Ничего, справится. Во всяком случае, как говорится, перед смертью не надышишься. И Россия вежливо постучался, войдя только тогда, когда услышал громкое «Войдите». Мягко, стараясь не шуметь, он закрыл за собой дверь и обернулся. За пафосно выставленным напротив огромного окна рабочим столом, вальяжно развалившись, на стуле восседал США, читая какой то документ. — Здравия желаю, товарищ США! — Ох господи, — Америка сконфуженно повернул голову в сторону России, — не пугай так, я уж думал и не ты вовсе пришел. Садись где хочешь, я сейчас. Он небрежно кинул листок в неровную стопку бумаг. «И как только можно работать в таком беспорядке!» — подумал бывший РСФСР, вспоминая всегда убранный стол отца. Он уселся на ближайший диванчик, едва не вскочив обратно. Подушки оказались чрезвычайно мягкими, в отличие от обычной жесткой советской мебели. — Итак, хочешь чего-нибудь? Чай-кофе, не стесняйся, тут все свои, родные! — Защебетал США, разобравшись с беспорядком на столе. Россия едва успевал понимать его речь. Он учил английский (в основном оскорбления, но во время политики «Разрядки» отец настоял на том, чтобы его дети изучали язык нормально), но все ещё не был до конца хорош в нём. — Нет, благодарю. Мы здесь по делу. — Ха-ха, узнаю воспитание Союза! Сразу к сути! Ладно-ладно, давай посмотрим… Америка снова подошел к столу, открывая и закрывая ящики. Россия поморщился от шума. Как можно быть таким громким… — Вот, нашел! Так, ручка, где же она была… Ага, упала значит… Держи. США впихнул ему белую, немного смятую в углу бумажку, а сам полез куда-то под стол. «Цирк какой-то», — презрительно подумал про себя Россия, переводя взглад от задницы Америки к тексту документа. Все четко, прямо, без подводных камней. Удивительно. США, наконец отыскав ручку, стоял перед диваном и крутил её в руках. Преемник СССР приподнял бровь, отвлекшись от перечитывания текста. — Как видишь, тут все чисто, Раша, — неринужденно сказал Америка, не обращая внимания на раздраженное фырканье со стороны другой страны, — однако ты понимаешь, что все не так просто. Россия пронзительно посмотрел в голубые глаза собеседника. Он знал, что обязательно будут какие-то условия. Ему было лишь интересно узнать, какие именно. — Ты молод, даже слишком, а мир быстро меняется и теперь, после… Кхм, после кончины твоего отца я стал сильнейшим государством, как ты понимаешь. А у тебя даже собственной Конституции нет, не говоря уже о куче других проблем. Я ведь прав? Россия мрачно кивнул. Несмотря на явные издевательские нотки в голосе США, отрицать то, что он говорил было бессмысленно. После смерти отца бывшему РСФСР было крайне тяжело оправится. На улицах его все ещё звали Союзом, народ не верил, что СССР больше нет, продовольствия не хватало, города наводнила преступность. У молодой страны кружилась голова от бесконечно поступающих проблем и нерешенных вопросов. И навряд ли он сможет исправить и восстановить все это быстро. — Тебе явно нужна помощь. Твой отец был слишком горд, чтобы её принять или уж тем более просить, но я понадеюсь на твоё благоразумие. — Чего вы хотите? — Ты как всегда проницателен, — Америка усмехнулся и вдруг оказался прямо над Россией, наклонившись к его уху, — не создавай мне проблем, и тогда они не будут появляться у тебя. Старайся не лезть в конфликты. Особенно с Европой. Я отошлю к тебе несколько своих специалистов, они помогут хоть немного навести порядок. У тебя маловато опыта, малыш, один ты — ничто. США отстранился и щелкнул его по носу. — Это все? — мрачно, едва не рыча, проклокотал сын СССР. — Нисколько. Ты знаешь, некоторые страны для укрепления связей… Как бы тебе сказать… — Спят друг с другом? Даже не думайте! Чтобы я опустился до такого… — Россия презрительно скривился. Он знал, что подобное процветает среди светского общества, но его воспитали не так. — Ох, правда? Я совсем не настаиваю. Но ты забываешь, кто я. Мне ничего не стоит шепнуть Европе, что ты собираешься ввести против них санкции, и они перекроют тебе все торговые пути. А ещё я случайно услышал, что ты крепко рассорился почти со всеми своими родственниками. И как я мог забыть, твоя Конституция ещё не написана, а как государство тебя приняли лишь несколько дружественных стран. Я могу сделать так, чтобы ты остался непризнанным, не забывай этого. Нет-нет, я совсем не заставляю, но ты все-таки подумай. Если решишься, то сегодня в семь вечера, — Он оставил визитку рядом с побледневшим Россией и лучезарно улыбнулся, — Ну вот, ты подписал договор? Бывший РСФСР покачал головой, трясущейся рукой взял протянутую ручку и поставил неровную подпись. — Что ж, друг мой, увидимся. Теперь ты можешь идти. — До свидания, — выплюнул Россия и на негнущихся ногах вылетел из зала под пристальным наблюдением Америки. Он едва не плакал. Как же так? Только его отца не стало, как навалилось столько проблем, а теперь ещё и это. Почти вырвав у консьержки пальто, он вышел наконец на улицу. Настроение теперь было ни к чёрту. Наручные часы показывали ровно двенадцать часов дня, и Россия, за неимением другого выбора, направился в свою гостиницу. Вашингтон был крайне красивым городом, и даже немного напоминал родную Москву, но с приходом вечера он взрывался тоннами света и ярких красок. Сейчас же все было серым и чрезвычайно пресным, деревья стояли голые, без единого листочка, и единственным наполнением города были дома. Было холодно, но не так, как на Родине. Он подумал, что там, должно быть, деревья сейчас покрыты белой изморозью, на окнах блестит узорчатый иней, а во дворах белеет снег, из-за чего все вокруг кажется неверояно чистым, будто заново родившимся. Именно поэтому Россия любил зиму. В Вашингтоне снега не было, и все казалось грязным и блеклым. До гостиницы он дошел быстро, забрал ключи и добрался до своего номера. Он был весьма скромный, с одной узкой кроватью в углу комнаты, парой тумбочек и огромным платяным шкафом, квадратным телевизором и дурацкими полосатыми обоями. Был также душ, обычный, с немного ржавым дуршлагом. Ванная вообще была очень маленькая, буквально два на два метра, но не то, чтобы кто-то жаловался. Россия устало повалился на кровать, не раздеваясь. И нужно же ему было сюда ехать… Мог бы и какой-нибудь почтой отправить, или как-то ещё… А что делать теперь? Дома самый настоящий бардак, братья ужасно разругались с ним после смерти отца, по большей части из-за территорий. Россия пытался помириться с ними, но те предпочли полную автономию и отвергли предложения союзных договоров. У него сейчас и правда почти не было друзей. После огромного количества войн и конфликтов ему сложно было наладить хоть с кем-то контакт. Многие припоминали старое и выставляли заоблачные условия, по сравнению с которыми США помогает ему задаром. Но разве можно с этим смириться? Что мешает разорвать мирный договор в любую секунду, как Рейх поступил с отцом? Едва ли можно хоть кому-то доверять. Все преследуют свои цели. Для него же главное выбраться из огромной кучи проблем, встать на ноги, а дальше он справится сам. Немного потерпеть, совсем чуть-чуть. Россия вздохнул и вышел на балкон, доставая из кармашка смятую пачку сигарет. Он курил редко: не любил едкий дым и преследующий потом всюду отвратительный запах табака. Но сейчас была та ситуация, когда он ничего не мог с собой поделать. Спичка вспыхнула, и её пляшущий огонёк подпалил край папиросы. Россия затянулся, поморщившись. Та ещё гадость, как и водка, но хорошо отвлекает внимание. Алкоголь ещё и настроение поднимает, но на таможне провозить стеклотару запретили, а в Вашингтоне по магазинам ходить совершенно не хотелось, учитывая, что денег было совсем мало. А напиться хотелось сильно. Возможно потом он бы мог оправдаться сам перед собой, что это было из-за пьянства, а не его взвешенное решение, на которое он пошел осознанно. Да, пропустить стаканчик он бы не отказался. Черт, и вообще, что все эти страны вообще о себе возомнили! Если старше, не значит лучше. Между прочим его род один из самых древних. И Россия не собирался подводить никого из своих предков. Отец надеялся на него. Конечно, он справится. Другого варианта просто нет. Ничего, все проходит: и боль, и любовь, и страх. Пройдет и это. Сигаретным дым вылетел из его рта на холодную сырую улицу. Россия сделал ещё затяжку и затушил сигарету о пепельницу, стоявшую на чугунном маленьком столике прямо на балконе. Зашел в комнату, наконец снял плащ, аккуратно повесил его в гардеробной. Воровато посмотрел на ванную. В голове пробежала мысль, что наверняка надо как-то подготовится, но, с другой стороны, он понятия не имел как. Неужели… нужно пихать туда откуда все выходит? Но это предназначено совсем для другого! Может он позовет третью? Тогда это будет другая страна? Это получается тройное укрепление связей? Россия вздрогнул от картин, которые уму услужливо нарисовало воображение. До чего это все странно и мерзко! Потом он сходит, а сейчас можно было вздремнуть. И это показалось прекрасной идеей: глаза слипались от усталости, им словно не хватало влаги и они ужасно сохли. Так и не сняв остальную одежду, будто не желая расставаться со своей защитой, Россия упал на кровать. Уснул он далеко не сразу. В голове ещё долго крутились фразы Америки, серые улицы Вашингтона, отец, держащий его за руку. Также он ещё несколько раз проверял будильник, боясь, что забыл его завести или указал не то время. А когда все-таки уснул, то сон его был беспокойным. Его окружила толпа стран и предлагала переспать, угрожая то санкциями, то братьями, из-за чего Россия просыпался несколько раз, но, так и не отойдя от сонного состояния, снова засыпал. Будильник заставил его вскочить, заозираться по сторонам, потом попытаться схватить звенящий источник шума, едва не уронить и в конце концов суметь выключить. Спросонья мало что осознавая, он сел на край кровати. Но затем, промотав в голове последние события, он вскочил и засобирался в ванную. Было уже полшестого и стоило поторопиться. Он принял душ, надел на себя одежду попроще чем та, в которой он ходил на встречу, тем более что после сна она измялась. Теперь на нем был его второй и последний набор одежды, в котором он летел в самолёте: простой вязаный свитер и джинсы, которые ему с большим трудом удалось достать. Он закупался там же, где и простые люди, был большой ажиотаж на зарубежную одежду, которую привозили довольно-таки редко. Ему едва не поставили фингал, но благодаря своей ловкости он вовремя удрал. Россия усмехнулся. Хорошее было время. Он достал визитку из кармана пальто. Мотель. Конечно, что же ещё. Почти на окраине, придется добираться на такси или метро. На последнем гораздо дешевле, и поэтому выбор падает на общественный транспорт. Вышел Россия немного загодя, чтобы не опоздать. Станции метро Вашингтона выглядели совершенно не так, как питерские или московские. У них не было изящной резьбы, барельефов или утонченного дизайна. Они совершенно… Обычные. Никакие. Безликие. Сначала показалось даже, что они одинаковые, но количество людей каждый раз менялось, как и расположение эскалаторов. Зато вагоны выглядели довольно ухоженными, да и добрался он быстро, поэтому, выйдя на нужной станции, он не спеша побрел в нужную сторону. Тут было довольно тихо, в отличие от центра города. Вывески постепенно начинали светится неоном, приглашая зайти. Дорога петляла через узкие безлюдные переулки. Россия вспомнил Питер с такими же колодцами, совершенно тихими. Но там был такой необычайный колорит, который не сравнится ни с одним городом мира. Наконец он вышел на нужную улицу, освещённую желтым светом фонарей. Мотель оказался совершенно неприметным, маленьким, но довольно уютным внутри. Хозяин на секунду кинул взгляд на Россию, после чего сбивчиво попросил пройти в последнюю комнату на втором этаже. Там, разлегшись на широкой двуспальной кровати, уже находился Америка. — О, рад что ты всё-таки пришёл. Ещё раз убеждаюсь, что ты гораздо благоразумнее твоего отца. Рад, что ты идешь на сотрудничество! — мило улыбнулся мужчина, переводя взгляд с громко рекламирующего что-то телевизора на вошедшего. — И вам доброго вечера, — язвительно пробормотал все ещё стоящий в дверях Россия. — Ну чего ты, не стесняйся, заходи. Не забудь закрыть дверь, там защелка на двери, — возвращая внимание к телевизору почти прокричал США. «А то я не знаю», — раздраженно подумал преемник СССР, снимая плащ и нарочито громко хлопая дверью. — Тебе нужен душ? Я знаю, что ты не очень-то знаком с анальным сексом? Россия стал пунцовым. — С каким? — Как я и думал, — Америка встал с кровати и направился прямиком с смущенной стране. Бывший РСФСР попятился ближе к двери, но потом вспомнил, что сам же её и закрыл. — Не бойся ты так. Это не так трагично. Я помогу, — США вплотную подошел к нему. Он чувствовал себя ужасно неловко и хотел провалиться под землю от стыда. Как отвратительно! — Я думаю, что и сам справлюсь. — Уверен? Смотри, чтобы потом без сюрпризов. Все необходимое лежит на столике в ванной. — Вас понял. Россия проскользнул мимо Америки и скрылся в ванной, захлопнув за собой дверь, и сполз по стенке прямо на холодный кафельный пол. На что он подписался? Какой кошмар! Нужно ли ему сейчас же сказать, что он передумал? А что будет, если он так скажет? Против него ополчатся все страны, закидают санкциями и он утонет в своих проблемах? Может стоило обратиться за помощью к Азии? Они бы точно не отказали, учитывая, какие отношения у них были с отцом. Но у них самих сейчас куча проблем, а об Японии он и вовсе уже давно ничего не слышал. Навряд ли они могли бы сейчас помочь. Ситуация абсолютно безвыходная. Что за невезение такое! Что бы на его месте сделал СССР? Что? Россия вцепился пальцами в волосы и, уткнувшись в колени, тихо разрыдался. Про себя он надеялся, что Америка не услышит его из-за шума телевизора. И вообще надо было включить воду. Но сил вставать не было совершенно. Опять развел нюни, совсем как ребёнок! Что же такое то… Не может он тут вечно сидеть. Надо что-то уже делать. Россия встал, подходя к раковине. Совсем глаза покраснели. Теперь серая радужка выделялась ещё сильнее. Он умылся, и взгляд упал на небольшую сумку, стоящую рядом на столике. Россия снова скривился. Неужели нельзя укреплять связи какой-то по другому? Помочь в чем-то? Хотя что сейчас он мог предложить? Территории? Да ни за что, черта с два он отдаст свои земли вместе с народом кому-то другому. Ресурсы? Из-за последних событий производства начали терять силу, все начало меняться, продавать было почти нечего. Ему было просто нечего предложить. Кроме себя самого. «Это временно. Пока не встану на ноги. Потом скажу, что не нуждаюсь в его помощи,» — решил для себя Россия, снимая с себя одежду и забираясь в большую квадратную ванную. Наверное в неё поместилось бы две его душевые. В сумочке, которую он не забыл поставить рядом, была клизма, смазка и… Кажется, больше краснеть уже некуда. Дилдо. Что это за издевательство? Конечно, со стороны это выглядело смешно, он не сомневался. Может даже это была идиотская шутка, сейчас Америка постучит в дверь и скажет ему выходить и не заниматься всякой фигнёй. Но верилось в это слабо. Как там папа выражался на такие ситуации? — Пиздец, — тихо пробормотал Россия, включив воду. «Сколько можно там сидеть», — раздражённо подумал Америка, переключая очередной канал с какими-то мыльными операми. Скука. Он рассчитывал развлечься немного. Все же сын СССР был симпатичным. Гораздо более скромный, чем его отец, хотя неизвестно, надолго ли. Было забавно смотреть на его реакции. Ещё слишком молодой, он ещё ничего не понимал толком в политике и «взаимопомощи». Честно, США было его даже жаль. Но учатся на ошибках, и он был готов помочь в их создании. Да и шанс поразвлечься упускать не хотелось. Когда ещё такой выпадет. Америка прислушался. Вода в ванной перестала шуметь. Скоро выйдет. И правда, дверь открылась, и оттуда медленно вышел Россия, с полотенцем на худощавых юношеских бедрах. Он все так же неспеша подошел к кровати и замер. — Наконец-то. Я уж думал, ты смылся и сбежал через канализацию, — усмехнулся было США, но не увидев отклика на лице собеседника, успокаивающе улыбнулся, — эй, ладно тебе, ничего в этом страшного нет. Будет даже приятно, обещаю. Америка и сам помнил свой первый раз. С собственным «отцом», как он никогда не называл Англию. Было больно и мерзко, но постепенно развиваясь, становясь независимым, он понял, каким хорошим инструментом может быть собственное тело. Потом стало не так отвратительно, а когда Америка стал сверхдержавой, никто и мечтать о нем больше не смел. Единственный, кто ни за что не хотел ему уступать — СССР. Невероятно гордый, он хорошо помнил историю своих предков. Как и кто с кем спал. И был крайне против подобного, США знал это. Иронично. Теперь его сын готов отдаться за помощь. Конечно, у него нет особого выбора. Либо ещё десятилетия выбираться из кризиса, либо принять то, что ему дают. Америка встал с кровати, подходя к ссутулившемуся молодому человеку. Его рука потянулась к лицу России, приподнимая его подбородок. — Ты готов, Раша? — Прекрати меня так называть, — прошипел юноша, зло смотря ему в глаза. Забавный. — Тогда приступим, — довольная улыбка появилась на его лице. США положил руки на бледные плечи, ещё немного влажные, мягко массируя их. — Расслабься. Тебя тут не убивать будут. Можешь лечь. Он потянул смущенного парня за руку, усаживая на край кровати. Он опустил голову и свел колени. Совсем как провинившийся школьник. Это точно его первый раз. И навряд ли он знает что-то кроме миссионерской позы, учитывая в каком окружении он рос. Вообще удивительно, что он знает хоть что-то о сексе. Америка сел ему на колени, припав зубами к шее и повалив Россию на спину. Не нужно было касаться его, чтобы понять, как он нервничает: всячески отводит взгляд, сильнее сводит колени, напрягает плечи. США нежно провел пальцами по его груди, мягко целуя шею и плечи. Он чувствовал, как под его задницей начал расти стояк. Значит нравится. Он довольно ухмыльнулся, с небольшим нажимом ощупав рёбра. Их можно было легко пересчитать. Россия вообще оказался довольно худощавым. Потом поправится. Он тоже когда-то был мелким тощим мальчишкой, ничего, поправился. На тонкой коже он также заметил довольно-таки много шрамов. Где-то от пуль, где-то порезы. Америка сразу заметил на одной ноге витиеватый шрам от колючей проволоки. Последствия войн. Некоторые были уже старыми — от Второй Мировой, некоторые ещё покрытые розовыми нежными рубцами — принёс с Афганистана. Он обводил их пальцами нежно, едва касаясь. Один особо крупный на боку, от ножа по всей видимости, он аккуратно поцеловал. Наконец слез с тощих ног, передвинул Россию чуть ближе к центру кровати, смяв одеяло. Хотел снять полотенце, но парень вцепился за него, как утопающий за спасательный круг, зажмурив глаза. — Эй, спокойнее. Я же говорю, больно не будет. Или ты боишься? Он тут же отпустил края полотенца, схватившись за одеяло вместо этого. Америка усмехнулся, стягивая полотенце и скидывая его на пол. Ужасно зажатый молодой человек. Он нежно провел ладонями по бёдрам, смотря как Россия кусает губу. США уже давно бы закончил весь этот фарс, но было очень интересно наблюдать за реакцией страны, всю жизнь проведшего за «Железным занавесом», не знающего толком ласк. Он коснулся губами мягкого, почти бархатного живота. Юноша приложил ладонь ко рту, сдерживая тихие стоны. Америка спускался ниже, пока его дыхание не коснулось уже полувставшего члена. Не слишком большой, но и не маленький, весьма симпатичный. США лизнул головку, будто пробуя на вкус. Послышался глухой стон. Ладонь, до этого лежавшая на бедре России, переместилась к основанию. Америка провел ею по напрягшемуся стволу и полностью взял головку в рот. Он чувствовал, как тело под ним захлебнулось от удовольствия: хватка на одеяле явно увеличилась, ноги слегка подрагивали и сильнее сжали его бедра. Полностью принять оказалось не так уж легко — сказывался большой перерыв. Когда и с кем в последний раз было? Может месяц назад, с кем уж и не упомнить. Но Россия отличался, сильно отличался, ещё молодой, неопытный, смущающийся. США давно не видел хоть кого-то, кого смутила бы тема о сексе. А он едва не горит, румянец дополз чуть ли не до шеи. Забавно. Он сосал медленно, пытая человека под ним. Сам тем временем поднёс ладонь к внутренней стороне бедер, едва касаясь пальцами кожи. Это тут же вызвало реакцию: глаза испуганно распахнулись, колени вздрогнули и попытались перекрыть доступ к интимной зоне. Америка тут же выпустил член изо рта. — Ну, тихо, я не хочу причинить лишнюю боль. Подожди немного, я сейчас. Он встал и исчез в ванной. Там же стянул с себя джинсы и трусы, но остался в футболке. В руке его был тюбик лубриканта. Россия, смущенно скрестив ноги, сидел прямо на середине кровати. Он взволнованно взглянул на вошедшего США, тут же опустив голову. — Ну, ложись на живот, как тебе будет удобнее. Юноша неуверенно, медленно, неуклюже, как медвежонок, лег так, как было велено и уткнулся лицом в сложенные руки. Америка сел рядом, выдавливая себе на руку небольшое количество прохладной смазки. Он слегка размазал её по ладони, согревая, и раздвинул ягодицы парня. Тот сжался сильнее. — Расслабься, Раша. Я буду нежен с тобой, клянусь. Ответа не последовало, и США провел пальцами по сжавшемуся входу, оставляя блестящий след, прежде чем проникнуть одним из них внутрь. Он прошел довольно легко, Россия и правда подготовился. Тело его было ужасно напряжено, ладони вцепились в одеяло так, словно оно куда-то убежит, по всей видимости он едва сдерживал себя от того, чтобы не убежать. И Америка действительно задавался вопросом, выдержит ли он. Второй палец вошел труднее. Ладонь успокаивающе легла между лопаток, массируя позвонки. — Тише, тише, ничего страшного… — шептал США не слишком разборчиво, но мягко и нежно. Третий палец добавился неожиданно, анус сжался вокруг них. Америка сделал ещё несколько движений, растягивая мышцы прохода, прежде чем вытащить пальцы. — Ну вот, молодец! — бодро похвалил он юношу, пристраиваясь сзади, — теперь может быть больно, но потерпи немного, ты привыкнешь. Он нежно поцеловал Россию в поясницу и, помогая себе руками, вошел. Точнее, вошла только головка. Затем оба замерли, но парнишка снизу тяжело дышал и, кажется, тихо всхлипывал. США подался вперед и Россия издал измученный стон боли, делая попытку уйти от контакта, дергаясь вперёд. — Ч-ш-ш-ш, все хорошо, ты большой молодец, — прошептал Америка, не делая никаких движений, — всё, больно уже не будет. Наконец, прождав ещё некоторое время, позволяя привыкнуть к себе хотя бы немного, он начал выходить, однако остановившись наполовине и входя обратно. Стон. Тихий, едва слышный, но он был. Движения Америки стали увереннее, и стоны от России начали исходить чаще. Руки США массировали спину, зубы оставляли яркие отметины. Он едва сдерживался, чтобы не перейти на бешеный ритм. Но спугнуть прикормленную птицу крайне не хотелось. Поэтому спешка была бы неуместна в его случае. Он вышел, плавно переворачивая пунцового юношу, замечая капли слез в его глазах и темные пятна на постельном белье. Россия все ещё держал глаза закрытыми, а на его руке красовались отметины от зубов. Америка плавно вошёл. Стоны парня звучали в такт движениям, совсем тихие, едва различимые, как дуновение ветра или шелест листьев. Ладонь США сжала его член, ритмично надрачивая. Ещё несколько толчков и он вышел. — Возьми мой. Давай. Он взял Россию за руку, заставляя сесть, и положил его ладонь на свой ствол, влажный от смазки. Пальцы сжались неуверенно, что было ещё более возбуждающе. Аккуратно кольцо из пальцев опустилась вниз, затем обратно вверх, пытаясь копировать движения США. Россия кончил с едва слышным стоном. — Не против, если я первый пойду в душ? — спросил спросил старший мужчина. Он так и не пришёл к разрядке и, дождавшись кивка парня, удалился в ванную. Тут же включилась вода. Когда он вышел, юнец спал, свернувшись в клубок. Уже одетый Америка вздохнул, накрыл обнажённое тело краем одеяла и вышел в вестибюль, заказывая наутро завтрак и такси, а также расплачиваясь за сутки в номере. Дверной звонок оглушительно звякнул в ночной тишине дальних уголков города, и только гул проезжающей мимо машины заглушил его.