1. До костей
12 октября 2020 г., 21:00
— Эй, рабочий день уже закончился! Пора по домам. Там, правда, льет как из ведра, но я успел сгонять в кафетерий за твоим любимым латте.
Я подняла голову и встретилась взглядом с Майком. Шея и плечи заболели от долгого сидения на одном месте, в одной позе, склонив голову над листами с почти нечитаемым почерком. Майк ногой прикрыл дверь в мой кабинет, и тут же помещение осветила вспышка молнии. Я услышала, как капли дождя еще сильнее застучали по крыше, и поежилась.
— Спасибо, сержант Хэнлон, Вы, как всегда, очень любезны, — я привстала из-за стола, поправляя помятый пиджак и беря из рук коллеги стаканчик с кофе. Голова раскалывалась, глаза болели, и было стойкое ощущение того, будто я смотрю на все через размытые окна. Я села обратно за стол, отодвигая от себя материалы дела.
— Все еще читаешь? — Майк ткнул большой черной рукой в сторону моего рабочего стола, — у меня из-за этого дела бессонница началась. Вторую ночь нормально не сплю. Хорошо, что его поймали. Подумать только — шесть трупов за восемь недель, и никто даже внимания не обратил.
— Никто не обратил, — кивнула я, делая большой глоток кофе и слегка морщась, потому что с обеда еще ничего не ела, — Майк, что с ним теперь будет?
— В психушку отправят, что еще-то, — Майк пожал широкими плечами, обтянутыми синей униформой полицейского, — и поделом. Интересно, скольких он еще мог укокошить, прежде чем сосед забил тревогу? И ведь подумай — чистая случайность — сосед вернулся ночью домой из командировки и услышал странные разговоры за дверью и бормотания. Он, вероятно, думал, что в доме один и никто не помешает ему творить все эти его ужасы. Фу, как вспомню все эти банки и склянки с органами — так блевать и тянет, — Майк утер лицо рукой и снова отпил кофе, — нафиг, еще парочка таких дел, и я пойду на пенсию.
— Тебе всего двадцать пять, — улыбнулась я, вставая и потягиваясь, — ладно, подбросишь меня до дома? Моя машина в ремонте.
— Конечно, Бев. Без вопросов. И смотри, не читай это на ночь, — Майк кивнул в сторону ежедневника на моем столе, чуть не проливая содержимое стаканчика, — там страшилки похуже, чем у Лавкрафта.
— Ты прав, но это моя работа. Это все-таки материал дела. Интересно узнать, о чем он думал, когда… Затевал все это.
Майк промолчал. Я выключила компьютер, бросила в сумку расческу, ключи и дневник, который только начала читать, и мне приходилось постоянно останавливаться, делать пометки и просто попытаться уложить у себя это в голове.
Мы вышли из здания участка. Я взяла у Майка его стаканчик, пока он нес над нами огромный зонт, но мы все равно успели промокнуть, и я садилась в его машину, откидывая со лба мокрые волосы.
— Ну и погодка. В такой ливень только дома спать, либо бухать.
— Это Лондон, тут все тогда должны быть вечно пьяные, либо выспавшиеся, — ответила я, прижимая к груди сумку.
Майк высадил меня возле моего подъезда.
— Точно не стоит подняться с тобой?
— Все нормально, маньяка больше нет, и мне бы все равно ничего не угрожало. До завтра, — я открыла дверцу машины и вышла на пропитанный, мокрый асфальт. В два шага добежала до двери, прикрывая голову сумкой, и только когда поднялась к себе в квартиру и выглянула в окно с поднятым вверх большим пальцем, Майк посигналил мне и уехал.
Я первым делом скинула грязную и мокрую форму, оставаясь в одном нижнем белье. Из нагрудного кармана пиджаке вывалилось удостоверение — капитан Марш, и я тут же откинула его обратно. Не хотелось думать о работе сейчас именно в таком ключе. Я поставила греться чайник, а сама прошла в ванную, принять горячий душ и смыть макияж: тушь и остатки красноватой помады.
Дневник все еще лежал у меня в сумке и жег душу, маня дочитать оставшиеся страницы. Становилось не по себе от мыслей об этой вещице, поэтому я первым делом решила создать себе полноценный комфорт, и только потом взяться за это увлекательное чтение снова.
Ужинать не хотелось, поэтому я только запихнула в себя питьевой йогурт и заварила огромную кружку чая с печеньем. Но потом, помедлив, все-таки достала из шкафчика под раковиной бутылку вина и один бокал. Надела старую пижаму Пола — моего бывшего, с которым мы расстались пару месяцев назад. Пока искала в сумке дневник и очки для чтения подумала о том, что от Пола бы этот сумасшедший психопат ничего бы взять не смог — ни мозгов, ни сердца, ни даже печени.
Невесело улыбаясь, я забралась на кровать, подгибая под себя ноги и полностью заворачиваясь в одеяло. Щелкнула торшером возле постели, который осветил скудную обстановку однокомнатной квартиры. Девушка, 27 лет, одинока; любит вино, фильмы Тарантино и расследовать дела об убийствах.
— Именно поэтому твой бывший от тебя и ушел, — всколыхнулся в голове голос матери, но я его откинула, и открыла дневник. Обычный блокнот — красная обложка, желтые разлинованные страницы. Между двумя листами — засохший лепесток розы, который некогда, наверное, был красным, а сейчас стал темно-бордовым, почти как запекшаяся кровь. Я держала в руках не просто блокнот, а улику — вещь психопата, которого задержали буквально пару дней назад за серию зверских убийств молодых людей.
Как оказалось, он собирал внутренние органы и части тела для своего мертвого парня.
Меня немного передернуло от всех этих мыслей, и позднее время, бокал вина, погода — сделали свое дело, и у меня слегка разыгралась паранойя. Я встала, подошла к окну и выглянула на подъездную улицу, осторожно отодвигая край плотных бордовых штор, из-за которых в комнате всегда было темно, как в склепе.
Да уж, прямо как в мастерской этого парня, — подумала я, усмехаясь. Не разглядев ничего за толстой стеной дождя, я вернулась на постель, снова беря дневник в руки.
Не знаю, почему, но эта история так сильно меня впечатлила, что, как только мы получили все материалы дела, я не могла уснуть несколько ночей подряд. И ведь дело было не в ужасах самого преступления — как-никак, я далеко не первый год работала в полиции и встречалась и не с такими кошмарами — всякие маньяки-убийцы, которые расчленяли своих жертв похлеще, чем в романах у Стивена Кинга. Ну, помните ту книгу, где мужик убил другого мужика, отрезал у него его член и вставил ему в рот? Я видела и не такое. Но здесь… Здесь меня больше интересовали мотивы и причины этого преступления.
И именно они повергали меня в ужас.
Я осторожно полистала пару страниц, исписанных грубым, убористым, мелким почерком. Текст шел плотно, но на многих страницах было всего по несколько строчек. В уголке всегда были проставлены даты, но записи велись не каждый день. Интересно, что он делал в эти дни?
Я открыла первую страницу.
1 июня
Наконец-то, мой милый, мы снова вместе. Я так по тебе скучал, что еле удержался на ногах и не упал в обморок, пока стоял в стороне от всех твоих «друзей»! И знаешь что? Никто из них не плакал! Ни один человек, даже твоя собственная мать! О, она стояла в этом прекрасном черном траурном платье, будто бы только вышла из фильма, и принимала соболезнования, как поздравления. Она словно бы наслаждалась ролью молодой матери, которая потеряла сына. Но она не плакала. Не плакал никто. Все стояли, читали речи по листку, смотря на закрытый гроб, и говорили, каким ты был прекрасным студентом, другом, братом. Кто из них знал тебя хотя бы в половину хорошо, как я?! Чья жизнь изменилась хотя бы вот на столько, как моя, когда тебя не стало?! Кучка жалких лицемеров, это они должны были умереть, они, они, они, а не ты! Я утерла лицо тыльной стороной ладони. Было ощущение, что я читаю текст рассказа Эдгара Аллана По, но никак не дневник настоящего человека. Вся эта история потрясла наш город, но когда в полицию попал его дневник — стало только хуже. Я укрыла его от любопытных репортеров и СМИ, которые предлагали крупную сумму за то, чтобы публиковать его частями в своих изданиях. Но мне не хотелось, чтобы эту жуткую историю романтизировали. Как было с Тэдом Банди — боже мой, какой красивый был мужчина! И здесь — боже мой, какая красивая история любви! Да уж, убийственно красивая. На самом деле, история оказалась довольно простой. Пару месяцев назад, ночью, на пересечении Джексон и Нейболт стрит произошла страшная авария. Какой-то пьяный мужчина, в крови которого нашли еще и остатки наркотиков (героиновый наркоша), вылетел на встречку и врезался в машину молодого студента, который ночью ехал к своей матери, потому что ей срочно понадобилось привезти лекарства. Машина парня перевернулась, она влетела в дерево, и шансов на то, чтобы выжить, у пассажира не было. Я помню фотографию этого парня. Эдвард Каспбрак. Возраст — двадцать один год, рост — 168, 5 см, улыбающееся лицо, россыпь веснушек, густые волосы, уложенные на манер учеников старшей закрытой школы для мальчиков. Приехавшая бригада скорой помощи и полиция выскабливали его из машины по частям — подушки безопасности, конечно, сработали, но машина была покорежена так, что вытащить тело было проблематично. В результате аварии Эдварду оторвало обе руки, а скончался он от множественных переломов и травм буквально за минуту, пока находился еще в автомобиле. Наркомана, конечно, осудили. Дали несколько лет за вождение в нетрезвом виде, но его отец был каким-то не последним человеком в администрации города, и дело быстренько замяли. Конечно, это была страшная трагедия, но давайте будем честными — сколько людей умирает в автомобильных катастрофах каждый день? Сотни? Тысячи? И эта история бы стала одной из многих, если бы не одно но. Эдварда хоронили в закрытом гробу, потому что как патологоанатомы ни старались, собрать его в единое целое и привести в божеский вид у них не получилось. Это были пышные похороны, присутствовал почти весь город. Эдвард — Эдди — был популярным студентом, волонтером, занимался в театральной студии, вел праздники и мероприятия, и почти половина жителей пришла с ним проститься. Но как только последний ком земли опустился на крышку гроба, об этой истории почти перестали говорить, потому что на следующий день уже стали появляться новые сюжеты для обсуждений — похищение маленькой девочки. Крупное ограбление банка. Притон в подвале детского сада. Ну и прочее. А спустя еще несколько дней началась череда убийств. Это дело поручили моему отделу, преимущественно мне и Майку. Сначала у нас не было никаких идей и зацепок. Первое убийство произошло спустя примерно три недели после смерти Эдварда, и никак не было с ним связно — там — авария, несчастный случай, здесь — убийство. Молодой парень поздно вечером возвращался домой, и на него совершили нападение в подъезде собственного дома. Вырезали легкие и печень. Второе убийство произошло еще спустя неделю. Тоже молодой парень — та же история. Возвращался домой с вечеринки, получил удар по голове в переулке, а потом его тело нашли, выброшенным в канал, с вырезанным сердцем. Понятное дело, что оба эти убийства были связаны — люди стали бояться, что по городу орудует серийный маньяк, который жестоко убивает людей. Но, на удивление, тела не были изнасилованы, а значит, целью была только добыча органов. На продажу? Или для чего? Мы долго бились над этим делом с Майком, но каким бы психом ни был этот человек, он не оставлял никаких улик. Единственное, что мы поняли — что этот человек должен был быть хоть как-то связан с медициной, но на этом наши догадки заканчивались. За все время, что жители города жили в страхе и боялись выйти лишний раз на улицу, ожидая встречи минимум с героем фильма «Золотая перчатка», таинственный любитель внутренностей убил шесть парней. Из общего у них всех был только возраст — двадцать один год. На работе у меня хранятся личные дела каждого убитого, возраст, рост, вес, группа крови и то, что он от них взял. И фотографии. Куча фотографий, которые навсегда отпечатались у меня в голове. До и после. Улыбающиеся парни — и груды развороченного мяса. Майк шутил, что не подходит под критерии этого маньяка (возраст — двадцать пять, и он не белый), но я видела, что ему все равно было страшно. И мы с Майком выдохнули, только когда этого психа по счастливой случайности поймали. И психом оказался обычный лаборант в больнице, двадцатичетырехлетний Ричард Тозиер, бывший парень Эдварда Каспбрака, который умер в автомобильной катастрофе. Когда до нас с Майком дошло, что он убивал парней, чтобы взять от них органы, кожу и части тела для своего бывшего мертвого парня, нас затошнило обоих как по команде. Помню, что в тот день мы даже ничего не смогли съесть на обед, а от мыслей о кофе тут же вскакивали и бежали в туалет, где нас тошнило по очереди. Как оказалось, ты никогда не будешь готов к работе в полиции до конца. Я глубоко вздохнула, снова открывая страницу. Она была чем-то заляпана, буквы немного стерлись из-за обилия желтых пятен. По материалам дела, Ричард Тозиер выкопал из могилы тело своего парня, а потом хранил его в подвале собственного дома, где и пытался… К слову, я до сих пор не понимала, что он пытался с ним сделать. Оживить? Придать ему более человеческий вид, чтобы он красиво лежал в могиле? Что?! Я не самый верующий человек, но выкапывание человека из могилы кажется мне кощунством, и эту историю можно было завершить и на этом, потому что она и так оказалась слишком жуткой, но на руках у меня оказался дневник Ричи. Я читала его только мельком, но те фразы и строчки, что я выхватывала взглядом, были пропитаны ужасом, болью, слезами и… Любовью. От этого слова у меня пошли мурашки, будто бы кто-то резко открыл окно и впустил сквозняк в комнату. Я подтянула колени к груди, сделала быстрый и большой глоток вина. Если все пойдет такими темпами, я напьюсь быстрее, чем прочитаю хотя бы половину.2 июня
Теперь мы вместе. Любовь моя! Ты не представляешь, в каком счастье я проснулся и первым, что сделал — увидел тебя. Прямо как раньше. Мы снова вместе. Вместе. Не могу перестать писать это слово, вырисовывая каждую букву. Эти дни без тебя были адом. До сих пор не понимаю, как мог кто-то так жестоко подшутить надо мной и сказать, будто бы тебя больше нет. Как же нет, как же это нет?! Вот же ты — лежишь рядом, спишь. Твои руки холодны, но это ничего. Я сделаю все, чтобы ты снова стал прежним, а эти мелочи, твою болезнь, я сдую, как волшебную пыль. Ты такой красивый. Я лежу рядом, смотрю на тебя, на твои закрытые веки, бледную кожу, и мне хочется обнять весь этот мир, потому что ему не удалось забрать тебя у меня насовсем. Пусть пока ты спишь — это хорошо, это даже полезно. Но совсем скоро ты проснешься, и мы снова будем вместе. Не удержался, поцеловал тебя. Тебе никогда не нравились эти сонные поцелуи, потому что я всегда ими тебя будил, но сейчас ведь многое изменилось, верно? Милый мой, красивый, самый дорогой. Как же я тебя люблю! Ты будешь у меня самым красивым, и никто, слышишь? Никто и никогда нас больше не разлучит.3 июня
Я осторожно вымыл твои волосы. Мы не виделись пару дней, но я успел соскучиться так, будто бы мы не виделись целую вечность. Но теперь ты только мой. Больше никто не будет воровать тебя у меня — ни твоя мать, которая выдернула тебя среди ночи из моих объятий, ни твои репетиции, ни ворох знакомых, которые вешались на тебя и пытались тебя увести у меня. Нет уж, больше ничего и никого между нами. Только ты и я. Я люблю тебя так, что готов уничтожить за тебя любого, но знаю, тебе бы не понравилось, если бы я сделал что-то с твоей матерью, хотя она этого и заслужила. Ну, да, черт с ней. Теперь она больше не будет тебя воспитывать и обижать; она больше никогда тебя не увидит. Как только я немного тебя подлечу — самую малость — мы уедем отсюда, и никто нас никогда не найдет.***
Ты не представляешь, что было со мной, когда я узнал, что ты заболел? Ну как ты так мог?! Я же просил тебя быть осторожнее. Никогда меня не слушаешь. Я, кстати, купил твой любимый шампунь, сейчас я еще раз вымою тебе волосы, потому что на них попала земля. Зачем сразу кидать человека в землю, господи боже мой?! Надо ведь просто чуть-чуть подправить здоровье, вот и все. Спи-спи, тише, я осторожно сейчас все промою. ***
Мой любимый. Самый лучший. Тупые жалкие люди думали, что смогут нас разлучить. Чушь! Я достану тебя и из-под земли, помнишь, я говорил это? И я ведь сделал это. Ты никуда от меня не денешься, даже когда умру я — мы и там будем вместе, Эдди, милый мой, дай я снова тебя поцелую, я не могу без этого. ***
На самом деле, вернуть тебя домой было несложно. Я постарался сделать все так аккуратно, копал всю ночь, а потом поправлял там, где накосячил. Никогда я так долго не работал лопатой, и только луна светила мне, а ты был рядом, я смотрел на тебя, и когда мне казалось, что мои руки больше не выдержат напора лопаты, я смотрел на тебя и понимал, для чего я это делал. Я забрал тебя к себе домой, к нам домой — а эта земляная тюрьма не твой дом, милый. Твой дом там, где я. Так было и будет всегда. Так с возвращением домой, любимый. ***
Я почувствовала, что меня начало тошнить. Быстро сполоснула горло еще одним глотком вина, но решила, что на сегодня хватит. Помедлив, все же вылила остатки из бутылки в раковину — страниц в дневнике было не так уж мало, а стать пропойцей мне не хотелось. Я отложила и вино, и блокнот. Снова сходила в душ, чтобы смыть с себя все эти слова и записи. Написала сообщение Майку, спросить, все ли у него нормально. Мы с ним не встречались, но я знала, что он неровно ко мне дышит, и, в общем-то, порой мне казалось слишком страшно проводить вечера и ночи в таком сильном одиночестве, что я думала о том, чтобы ответить ему взаимностью. Майк прислал улыбающееся селфи и написал, что заедет завтра за мной перед работой. Я пожелала ему спокойной ночи и легла в постель. Но свет выключать не стала. Перед глазами все еще стоял образ бледного, высокого парня, который вытирал очки о край некогда белоснежного врачебного халата, когда мы явились к нему в дом с арестом. Он смотрел на нас огромными, близорукими и беззащитными глазами и все спрашивал, что случилось? Перед тем как спуститься в подвал и увидеть заново сшитое, почти перекроенное тело Эдварда Каспбрака, он успел сказать нам, что не сделал ничего противозаконного. Он просто хотел провести время со своим любимым человеком.
