to be confident

      Halsey - honey       Два — на двоих четыре — ровно столько неровных, неодинаковых ударов совершают сердца, прежде чем забиться теперь уже с одинаковой частотой. И больше Юнги ничего не решает.       — Люблю тебя, Пак Чимин. С самого первого дня, с того момента, как увидел. Ничего не могу с собой поделать — все мои мысли занимаешь ты. Ты знал об этом? Догадывался? — Юнги продолжает касаться холодной ладонью горячей медовой кожи, поглаживая большим пальцем мягкую щеку и ощущая каждой клеточкой медленно приходящее осознание реальности. Реальности, в которой взаимность — не сон, губы Пак Чимина — не запретный плод, а все ограничения, стенами выстраивавшиеся насильно, болезненно, но так упорно и методично — сняты. Порушены, рассеяны в пыль, словно вовсе не стены — песочные замки, растоптаны, смыты волной, стерты одним только словом: — Люблю, слышишь?       Но Чимин будто нет, не слышит. Он все еще здесь, и его большие круглые глаза наблюдают: тонкие губы, вкус которых до сих пор ощущается на кончике языка, плавно двигаются, слова, что льются из них — знакомые и понятные, они оседают в голове густой патокой — и вот в чем все дело — обволакивают каждую шестеренку сложного механизма, мешая, тормозя систему. Кошачьи глаза не помогают совсем — только еще больше пропитывают его мозг сладким сиропом, сладким настолько, что до зубного скрежета и сведенных скул. Он опускает взгляд, но там, как на зло, его рука и большая ладонь гладит так нежно, что кажется, под холодными пальцами плавится кожа.       Вмиг расстояние между их лицами сокращается вновь — теперь это не Чимин — Юнги, крепче обхватывая его шею сзади, притягивает к себе, и Пак прерывистым вдохом невольно задерживает дыхание.       — Но ты же словно не видел меня. Если все мои слова бред, то скажи мне, Чимин-а, почему ты смотрел на него, когда я был рядом? Не думаешь, что это мне нужно злиться, м? — взгляд Мина в противовес касаниям обжигает, против воли двигает Паковы шестеренки, заставляя перегруженный механизм через силу работать, обрабатывать информацию. Прямой, едва насмешливый, взгляд этот словно у дорвавшегося до добычи тигра — большой, но все-таки кошки, что, даже голодая, не преминет позабавиться с жертвой. — Говоришь, что я нравлюсь тебе? Уверен, что нравлюсь так же, как ты мне?       Согретая от украденного тепла, одна его рука сжимается на затылке, пока вторая, так незаметно теперь оказавшаяся на спине чуть выше поясницы, мягко надавливает, не встречая сопротивления.       — Нравлюсь настолько, что теряешь дар речи? Язык заплетается, и не можешь сказать ни слова, а только мямлишь непонятную чушь?       Призрачное, невесомое, больше похожее на дыхание, прикосновение губ к губам — и у Чимина трясутся колени.       — Не можешь смотреть в глаза? Может быть, даже просто рядом стоять тяжело, потому что земля уходит из-под ног, стоит лишь увидеть в толпе?       Снова поцелуй — уже отчетливее, смелее. Чимин прогибается в спине — рука опускается ниже, пуская разряд тока по позвоночнику.       — Может, тоже сходишь с ума от случайного касания, а затем не можешь полночи уснуть, будто у тебя чертов переходный возраст?       Скрытый на поверхности, смысл последней фразы Чимин не успевает понять — его рывком прижимают к себе и целуют уже по-настоящему. Совсем не так, как недавно целовал он — медленно, наслаждаясь каждым движением, ловя дрожащий выдох и сцеловывая легкую дрожь его губ. У Чимина кружится голова, он не знает куда деть руки, то цепляясь ими за широкие плечи, то скользя вниз до локтей и обратно, губы не слушаются, и как только у него более-менее получается ответить, Мин одними лишь подушечками надавливает на его поясницу, кидая Чимина в вырытую им же самим яму.       — Так что, — дыхание Юнги ничем не лучше, но голос звучит так, что Паку приходится закусить губу, чтобы не выдать собственный стон, когда тот рокочет: — у тебя так же, Чимин-а?       Чимин сглатывает, чувствует, что голос будет дрожать в такт всему телу, но знает, что долго говорить ему не придется. Он берет лицо Мина в руки, замечая, как начинают подрагивать чужие ресницы и взгляд вмиг теряет долю той уверенности, что лилась через край, и у Чимина щемит в сердце от понимания, что только из-за него этот невозмутимый человек становится таким — неприкрыто нежным, чувственным и ранимым. И он не понимает, как не заметил этого взгляда раньше, и как Мин до сих пор сдерживал весь этот огонь внутри.       — Да, — шепчет Пак ему почти в губы, ловя нервный выдох — Юнги ждал ответа. — Прости, пускай я понял это намного позже, чем ты, но я чувствую то же самое. Человек, который мне нравится — это ты и никто другой. Я тоже… Тоже люблю тебя, хен.       Поцелуй. Легкий и почти целомудренный, но до краев наполненный чувствами Чимина. Как печать, подтверждение слов, истины.       В какой момент Мин возвращает язык на его небо, Чимин не замечает. Точно так же он не замечает широкие ладони, соскальзывающие с поясницы, и только когда высокий полу-стон полу-крик вырывается изо рта, он чувствует пальцы, сжимающие его ягодицы, заставляя чуть приподняться на носках.       — Ах! — он запрокидывает голову, и Юнги не медлит, вырывая следующий стон влажным поцелуем в шею. Прикусывает адамово яблоко и широким движением языка проходится до мочки уха, пока руки с жадностью сминают бока. Чимин прерывисто дышит, упирается ладонями в стену, извивается в руках, но делает только хуже, усиливая трение о грубую ткань Миновых джинсов, и очередная волна удовольствия проходится с ног до головы. Знакомое щекочущее чувство топит его, он уже едва стоит, но Юнги вновь накрывает его губы, нетерпеливо скользя языком внутрь, и сплетает их тела еще сильнее, просовывая колено меж бедер Пака, который уже не стонет — скулит. Чимин сжимает бедра и бездумно делает движение навстречу, получая двойную порцию удовольствия от усилившейся на талии хватки. Он делает так еще раз, следом второй, толчки набирают темп, он уже и сам не различает где его, а где чужие стоны, когда сквозь тонкую ткань штанов его накрывает уже совсем не холодная — чертовски горячая рука.       — Хен! — затравленно дышит Пак в белую шею, облизывая недавно оставленный им самим засос, — Юнги хен!       Цветные пятна расплываются перед глазами. Чимин совершает беспорядочные движения тазом, мычит что-то несвязнное в выпирающую ключицу, пока Юнги так правильно массирует его снизу, перебирая напряженную мошонку узловатыми пальцами, и держит его за бедро, не давая упасть. Мин проводит ладонью снизу вверх, обратно, сжимает чуть сильнее, и Чимин прогибается в пояснице, кончая, и с глухим стоном оседая на обтянутой джинсами худой ноге.       Его прошибает мелкая дрожь, пока та же самая рука, доведшая его несколько мгновений назад до оргазма, гладит по голове, и от этого у Пака перехватывает дыхание.       Поднимая расфокусированный взгляд, Чимин не знает, что там его ждет бесконечность. Юнги… нет, еще никто не смотрел на него так. Ни один в жизни человек, партнер. Так абсолютно влюбленно, что любые слова проигрывают этому взгляду. Взгляд, который описывают в романах и воспевают поэты. Тот, о котором ходят легенды, в который не верит никто, но тайно мечтает каждый. И он надеется, что в своих глазах, направленных на Юнги, Мин видит то же самое, потому что иначе и быть не может.       Они стоят, кажется, вечность, пока Юнги все так же обнимает его рукой вокруг спины и по прядке укладывает растрепанную влажную челку ото лба, позволяя рассматривать Паку свое лицо и ощущать под ладонями теплую грудь скрытую хлопком черной футболки.       — Чимин, — зовет Мин. На его губах, которые Пак только закончил изучать, перейдя к круглому кончику высокого носа, переливается нежная улыбка.       — Мм? — зеркалит ее Чимин.       — Кажется, твой телефон звонит уже минуты две, — Юнги приближает лицо, тыкаясь носом ему в щеку, и мягко рокочет.       — Пускай. Так упрямо названивать может только Хосок хен, скоро ему надоест, — млея от ласки, бормочет Пак. Все, что ему нужно, находится здесь, в его руках, и если кому-то что-то от него нужно, ему придется подождать. Примерно от часа до вечности.       — Согласен, но твоя сумка осталась за дверью, когда ты запихивал нас сюда, не позаботившись о последствиях, так что у нас нет выбора, — Мин ужом выскальзывает из-под его тела, неряшливо поправляя куртку и почти незаметно оттягивая ткань джинс вниз. Уже у двери, понимая, что следом никто не идет, он оборачивается на Пака, стоящего у стены с застывшим на лице удивлением: — Чимин-а?       — Как что-то о последствиях можешь говорить ты, хен?       — Что ты имеешь в виду? — зеркалит его выражение лица Юнги.       Чимин мнется, размышляя, стоит ли произносить мысли вслух или промолчать, сохранив последние крупицы гордости, но, рассудив, что его патовое положение уже все равно ничем не исправить, недовольным тоном с перманентной нотой язвительности, произносит:       — Как минимум то, что я кончил в штаны как школьник. И это целиком и полностью твоя вина. Хен.       Сдержанное «Я понял, жди» от Юнги лучше положение Пака не делает. Как минимум из-за пророненной вскользь самодовольной ухмылки на Миновом лице за секунду до того, как тот выходит за дверь лестничного пролета.              

***

      Честно, Чимин и не надеялся на имбирно-ванильные будни сладкой парочки после обретения взаимности. Не думал ни о каких поцелуях за углом и прогулках за ручку. Не мечтал о совместном времяпрепровождении 24/7, и был полностью спокоен по поводу того, что с вероятностью 99,9% их отношения придется скрывать на благо карьеры Юнги. Он был готов.       Но вот к новости о том, что на следующий же день после их страстного признания друг другу Мин умчит на все летние каникулы и начало следующего семестра в гастрольный тур, он оказался совершенно не готов. Они даже не успели обсудить, когда и как сказать ребятам о своем новом статусе отношений, и поэтому в аэропорту Чимин провожал его вместе с Хосоком, Намджуном и Тэхеном до дверей, помахивая ладонью из минивена и бросая осоловелые взгляды на кричащую толпу.       Юнги улетел, а с Чимином остались воспоминания, которые он перебирал перед сном и каждое утро после, напоминая себе, что все не было сном; нечастые сообщения в какао от пользователя с аватаркой кота; и нескончаемые видео с первых концертов, на которых тот, кого у Пака украли, стоило ему только до него дотянуться, улыбался своей белозубой десневой улыбкой, которую Чимин сам видел так мало.       Он взял ближайший билет до Пусана в тот же день, и вот уже неделю жил в своей старой комнате в родном доме, в котором, как назло, помимо воспоминаний из детства и юношества сохранилась и та единственная ночь-утро наедине с Мином. И как бы ни хотел, не думать об этом Чимин не мог. Потому что, судя по словам Юнги, тот уже тогда любил его, и, снова и снова проигрывая в голове события, Пак складывает в голове новую, ярче, чем «до», картину. Картину, в которой каждый взгляд–слово–касание начиная со стен института и вагона поезда, заканчивая больничными коридорами и морским песком в мокрых кедах — все насквозь пропитано нежностью, концентратом чувств, настойкой из горящей синим уже пламенем любви под его незрячим взглядом.       Только отец, вытаскивающий его на короткие прогулки по местному рынку, пестрящему красками, запахами и лицами, не давал проводить день за днем в голубой тоске по человеку, которому он не успел подарить даже сотой доли того, что тот вываливал на него день за днем на протяжении этих месяцев. Безвозмездно и так ненавязчиво, что в какой-то момент растворилось среди всех поступков Юнги у эгоистично принимавшего это за норму Пака.       Приехав за несколько дней до начала семестра в Сеул и встретившись с Тэхеном, он обнаружил лучшего друга в крайне необычном для того виде: волосы Кима были не голубыми и даже не высветлено-белыми, а русыми. Темно-русыми, как на старых фото в его школьном альбоме, разве что остриженными не горшком, а стильной стрижкой. На вопрос о том, какая консервативная муха укусила его, Ким ответил, что просто надоело, и Чимин не стал выпытывать подробности обстоятельств, приведших к этому «надоело». Он лишь спросил:       — А где Хосок-и хен и Чонгук?       А Тэхен лишь ответил:       — Хен уехал с родителями на Гавайи, ты же знаешь, у них традиция — каждый год ездить туда всей семьей. Это так забавно, учитывая, что он ненавидит всех летающе-ползающих тварей, и каждый раз приезжает оттуда больше уставшим, чем отдохнувшим, но все равно продолжает ездить. Я иногда слушаю его рассказы и каждый раз не понимаю, почему он не скажет родителям…       То, как просто и не скрывая Ким перевел тему, дало Чимину понять, что на вторую часть вопроса отвечать он не планирует. А с началом семестра Пак узнал, что все каникулы Чонгук провел на фестивале авторского кино со своей новой компанией, в которой его стали замечать в конце предыдущего семестра все чаще. Но это была вершина айсберга, как оказалось еще через неделю, когда Чон явился в институт в футболке и все увидели его предплечье, обмотанное прозрачной пленкой, не скрывающей чернильных рисунков на коже. Что случилось на том фестивале и был ли он на самом деле кино-, осталось загадкой.              

***

             — Чонгук-а, пообедаем? — внезапно произносит рядом идущий Чимин, и Тэхен поднимает голову от экрана телефона, лежащего на подносе с едой. Друг окликает идущего перед ними Чон Чонгука со своим неизменно-огромным рюкзаком на спине, и тот оборачивается, не давая возможности Киму даже пихнуть танцора локтем в бок: «На черта?»       — О! Чимин-и хен, Тэ… Тэхен хен? — отзывается Чон, и то, как он запинается на его имени, звучит для Кима так, будто он то ли не был уверен, кто перед ним, то ли забыл, как его зовут. Оба варианта для Тэхена в равной степени до смешного оскорбительны и нелепы. — Пообедать… А вы не против пообедать с моими знакомыми? Мы уже договорились и даже нашли свободный стол.       Убеждая себя, что он рад тому, что пообедать у них не выйдет, заставляя себя испытывать облегчение и играя отстраненность на лице, на периферии сознания Тэхен чувствует нарастающее раздражение и обиду. По-детски капризную, иррациональную. И, понимая, что с каждым днем убеждать себя в обратном становится все сложнее, он раздражается еще сильнее. Он поворачивается к Чимину, собираясь уже уйти отсюда, от Чона как минимум, как максимум — из кафетерия, но Пак согласно кивает и отвечает младшему:       — Веди к вашему столику.       Тэхен жалеет, что ему на самом деле не пять лет, и он не может топнуть ногой и сказать, что никуда не пойдет. Жалеет, что взрослый и что-то вроде даже сдержанный, иногда серьезный человек, психи и капризы в исполнении которого сочтут скорее за умопомешательство, чем за милое поведение. Поэтому он послушно тянется за другом, которому в пору бы и понять обстоятельства, но так как Тэхен сам ему ничего не рассказывал (да он и не знает, что рассказать), то и причин ему что-то требовать от Пака — нет.       Их, как новых лиц, быстро представляет сам Чон, и Тэхен с Чимином занимают места в конце длинного края стола, под завязку забитого студентами-киношниками. Киму думается, что всех их отбирают по одному принципу: чем фриковатее и неформальнее, тем лучше. Начиная с одежды, безобидных цветных волос, дредов и афрокос, заканчивая всевозможным пирсингом, тату и довольно-таки явной и нескрываемой пластикой, как в случае парней, так и девушек. Они смеются и говорят наперебой, не понять даже обсуждают ли они какую-то одну тему или говорят о разных вещах, но Чонгук вливается сразу, словно был здесь с самого начала.       Ким слышит его голос, обращенный в их сторону, уже когда ест свой второй кимпаб:       — Чимин хен, ты ездил к отцу в Пусан? Как его здоровье?       Пак помешивает ложкой редкие кусочки мяса в супе обыденно отвечая, что все с отцом хорошо, и что пока он не работает по наставлению врачей, сидит дома и сплетничает вместе с местными бабушками-шпионками. Чонгук открывает рот, чтобы спросить что-то еще, но с другого края стола доносится:       — Гук-а, Чолла хочет сделать блэк-ворк на полноги, скажи хоть ты ей, что это будет убого смотреться, а то она уже записалась на сеанс! — и новая волна смеха-крика-гудения затягивает Чона куполом, и только Ким и Пак остаются по другую его сторону.       Тэхен не любит есть в одиночестве. Но еще больше он не любит есть в компании незнакомых, чужих людей. Особенно, если чужим в компании является он сам. А в данной ситуации он себя чувствует не просто чужим — инородным, диаметрально противоположным, неправильным. С пушащимися неуложенными утром из-за спешки волосами, в кремовой вязаной безрукавке на голый торс и льняных брюках, волочащихся по полу и прикрывающих кожаные сандалии. И еще эта сумка-авоська с одной единственной тетрадью по всем предметам — даже без ручки или карандаша. Как белая ворона. Ситуацию кое-как спасает сидящий рядом Пак в сером джемпере с огромным вышитым бананом спереди. И вот они — ни дать ни взять — биба и боба среди мира хип-хоп гранжа. Юнги хен, думает Ким, вписался бы сюда как родной.       — Тэхен, Ким Тэхен с актерского, верно? И Пак Чимин, который белый лебедь с хореографического.       Ким поднимает голову в недоумении не столько от неожиданных подробностей о себе и друге, сколько от столь неформальной речи в свою сторону. Сидящий прямо перед ним парень прожигает его глазами со светлой радужкой цветных линз, подпирая подбородок рукой, обвитой спиралью чернильного змея.       — Эй, Ча Урим, если ты на четвертом курсе, это не значит, что все по умолчанию твои донсены, — сидящая рядом девушка с нитями тонких белых кос в копне черных волос толкает уже заработавшего статус нахала в Кимовых глазах парня в плечо. — Не обращайте внимания, он восстановился после армии год назад и с тех пор, похоже, забыл, что такое воспитание.       — Эээ… Да ничего страшного, вроде как. Верно, сонбэ, мы с актерского и хореографического. А откуда, собственно, такая известность? — сглаживает вновь ситуацию Пак, пока Тэхена всем нутром воротит от этого апогея наглости в человеческом обличии.       — Как Мина сказала, я восстанавливался год назад. В то время я отрывался как мог, а вы двое тогда были на первом курсе, и я видел вас на университетских вечеринках. Это было… довольно весело, парни, вы, можно сказать, были главными героями всех тусовок. Что же случилось, что вас больше не видно в этих кругах?       Ким ковыряет развалившийся уже кимпаб вилкой, не поднимая глаз от тарелки, но все равно продолжает чувствовать неприятно пробирающий до трясучки взгляд. При других обстоятельствах/времени/месте, он бы уже давно выплюнул что-то заслуженно-грубое в адрес этого напоминающего горгону парня. Но сегодня он уже в роли терпилы — морально, но не энерго-затратной, простой, как две копейки, роли. Он понимает, к чему клонит Ча — намекает на их с Паком нескромные танцы и вызывающее, в каком-то смысле вульгарное, когда набирался нужный градус, поведение. Но Тэхену все равно. Его не интересуют комментарии первого встречного, с которым он видится в первый и последний раз. Если бы его или Пака волновали чужие взгляды, они бы с самого начала не делали ничего из того, за что их могли бы осудить. А осудить их в обществе могли за многое.       — Хах, ну ты бы еще вечеринку первокурсников вспомнил. Перестали потому что надоело, без каких-то особых причин. Вообще, я предпочитаю избегать людей, которым спустя год еще интересен подобный досуг на постоянной основе. Ничего личного, лишь собственное предубеждение, — за добродушной улыбкой и негромким голосом Чимина громче, чем за грубыми словами и крепкими выражениями, слышно просьбу, нет, требование. Отвалить, а желательно прямо-таки отъебаться.       Тэхен закусывает губу, сдерживая рвущуюся наружу усмешку. Он поднимает свой расслабленный довольный взгляд, встречая чужой искусственно-голубой и будто следящий. Он выдерживает его несколько мгновений перед тем, как Ча Урим криво ухмыляется, оскаливая деланно-острый клык, откидывается на спинку стула:       — Забавно. Уже не так весело, но все еще забавно, — кивает он своим собственным мыслям, и от его слов и взгляда Тэхен неоправданно чувствует себя экспонатом фрик-шоу. — Ну, Тэхен-а, а ты что молчишь? Скажи хоть что-нибудь, не слышал твой прекрасный голос с прошлого года. Такой ли он глубокий, как и раньше?       Он знает, что больше не держит лицо, и на нем можно прочитать все, что он думает, но ему как-то все равно. Тэхен бегло скользит взглядом по другим присутствующим, отмечая на мгновение помимо той девушки, Мины, только парня, сидящего по левую от нее руку и смотрящего в их сторону с нечитаемым выражением. Тэхен уже ловит краем глаз Пака, как внезапно упирается, буквально врезается в Чона. Тот, нависая над столом на сложенных руках с недвусмысленно сжатыми кулаками, смотрит, нет, не на него, и даже не на Чимина. Он смотрит на Ча Урима, и лицо его с напряженными губами, упирающимся в щеку языком и сдвинутыми в негодовании бровями, кажется незнакомым и не предвещающим ничего хорошего. «Как долго он слушает?» — успевает Тэхен задать себе вопрос, прежде чем встретиться с Чоном взглядом и проследить в реальном времени, как его грозный вид разбивается, будто волны о бульб корабля. Будто у щенка, которого застали за порчей имущества, Гуковы глаза бегают по лицу Кима, выискивая непонятно какую эмоцию, бегло возвращаются к Ча и окончательно впяливаются в столешницу.       — Тэхен-а, я доел, ты, я вижу, тоже. Пойдем? — отвлекает его от созерцания удивительной картины Чимин. Тэхен помнит язвительные слова и делать праздник ублюдку не собирается, поэтому молча кивает, вставая из-за стола, пока Пак доигрывает роль душки: — Спасибо за компанию, нам пора. Чонкук-и, давай встретимся как-нибудь в следующий раз, хены уже спрашивают, куда ты пропал. Окей? — его кислотно-приторная улыбка — как невербальный намек на то, что младший в край оборзел, раз заставляет хенов беспокоиться о своей непутевой персоне — становится последним, что он дарит Чону и его компашке перед уходом.       — У меня будет несварение, — отойдя на достаточное расстояние от стола, говорит Пак уже Тэхену. Он согласно кивает, не желая говорить в радиусе ста метров от злополучного места, и машинально оборачивается, в то же мгновение жалея — повернув вальяжно откинутую голову, в их сторону смотрит Ча Урим.              

***

             yoon.ki.min:       Я прилетаю в эту субботу              Эгоистичные мысли о том, что он рад, что Юнги все еще локально известный исполнитель, и тур его из-за этого не столь обширный, а обхватывает только Японию, Корею и часть океании, Чимин вечером пятницы даже не пытался сдерживать. Мин не был бы собой, если бы в итоге не добился своего, поэтому Пак справедливо рассуждает, что влюбился бы в него даже тогда, когда он был никому неизвестным подвальным рэпером из провинции. И поэтому же он позволяет себе радоваться, к счастью, не всемирной популярностью своего парня (боже, он может так говорить?), потому что та однажды непременно, неизбежно станет глобальной.       И пока это не так, он ждет наступления понедельника, чтобы успокоить рвущееся наружу от каждого случайно увиденного в сети фото-видео.       Чтобы просто обнять. Чтобы почувствовать объятья в ответ.       

***

      В этот раз никакой Ким Сокджин остановить их от встречи в аэропорту, как это было с проводами, не смог. Они приехали уже втроем — Хосок все так же грел булки на гавайском песке — и даже специально на полчаса раньше, чтобы занять места поближе к ограждению напротив портала, ведущего в зону прилета.       Однако то, что ждало их уже после входа в главные двери аэропорта, доказало, что, во-первых, Сокджин был снова, как всегда просто отвратительно прав, говоря, что ловить им тут нечего, и во-вторых, что недооценивают они своего друга знатно. Потому что когда оказалось, что до ограждений добраться можно только по частям, и они самонадеянно встали с почему-то свободного края, дяденька, обвешанный гарнитурой и еще каким-то клубком проводов, вежливо попросил их, несомненно, красивые, но совсем неинтересные широкой публике затылки выйти из кадра. Ему вторили еще с десяток таких же дяденек с тяжелой артиллерией в виде съемочных камер и фотоаппаратов. И только когда они сдали позиции и отошли в ряды обычных людей, ждущих своих родных и по стечению обстоятельств Мина, к ним пришло осознание никчемности своего приезда «заранее».       — Кого-то встречаете, ребятки? — задорно прогудел с явным кенсанским говором крупно-крепко сложенный, загорелый мужичок в цветастой рубашке.       — Ага, друга, — выдохнул Ким — не соврал.       — Не получится вам туда пробраться, тут уже в полдень в два ряда стояли. Потом еще эти со своими не то фотиками, не то телескопами понаехали. Ни черта из-за них не видать. Все говорят, звезда какая-то прилетает. Или звездун. Даже вон, охранников наняли, секьюрити, как их сейчас их называют.       Мужчина, как оказалось в дальнейшем, ждущий жену из-за границы, только подтвердил их наивность, и они все вместе уставились на завозившуюся и ставшую вмиг громче толпу. Десятки телефонов взмыли вверх, и еще через минуту им оставалось лишь прикрывать уши руками, потому что под высокими аэропортными потолками от резонирующего нечеловеческими волнами крика можно было оглохнуть. Но вот фраза «Я люблю тебя!» среди неразличимого кошмарного гомона слышалась отчетливо, и загорелый южанин рядом с ними, прыснув, отметил:       — Ну, значит точно звездун, раз девицы признаниями разбрасываются — аж горло дерут. Ему, поди, с десяток раз на дню признаются, он даже лиц не помнит, а все кричат.       Чимин горло не драл, да и признаниями не разбрасывался — уж точно не десять раз. Но укол какой-то противный почувствовал. Не равности даже — страха. За что — еще предстояло понять.        Они даже не заметили, в какой момент в толпе образовался коридор. Вся конфессия во главе с чернопиджачными секьюрити и операторами-астрономами пришла в движение, кочуя от ограждений прямиком на выход, подтягивая за собой хвост из отставших.       А когда зона ожидания опустела примерно на две трети, Чимин, Намджун и Тэхен поняли, что Юнги они даже не увидели.       park.mochi:       С возвращением, хен              Чимин перечитал сообщение и отложил телефон, оставив его неотправленным. Он скажет это лично — решил для себя Пак. Ложась спать, он чувствовал тревогу перед грядущим днем, но все равно заснул, стоило только голове оказаться на подушке.       

***

      Чимин не может даже подойти к нему.       Он смотрит на него с галереи второго этажа вот уже пятнадцать минут получасового перерыва. Юнги сидит на низком подоконнике у окна, его коленки острыми углами торчат из-под края широких шорт, и сложенные на них руки чернеют росписью тату. Скрытое за козырьком белой кепки лицо. Спокойная поза. Юнги в своем обычном состоянии, но есть одно «но»: куча людей — парней и пара-тройка девушек — сидя и стоя собравшихся вокруг него. На полу, на утащенных откуда-то лавках, подпирая обтертые стены и самозабвенно стоя чуть вдалеке. Словно зрители в греческом амфитеатре, и только Ким Намджун, разделяющий с Мином половину подоконника, не входит в их число.       Мин едва заметно кивает, и Чимину видно, как мелко подрагивают его плечи, как это обычно бывает, когда тот смеется. Он вяло жестикулирует, цепочки-браслеты на его запястьях качаются в такт, когда он подзывает к себе парня с ноутбуком в руках, и все сборище дислоцируется ближе к чуду яблочной техники и, конечно, к держащему его у себя на коленях Юнги.       Не особо болючий, но неожиданный удар в плечо Чимин получает уже когда забивает на попытки отыскать белую кепку Мина в толпе черноволосых голов.       — Джуну нужно было стать его пиар-менеджером, а не какому-то дядьке в сером костюме-тройке.       Чимин от удивления открывает рот, смотря на белозубого и еще больше, чем обычно, загорелого Хосока. Даже не смуглая — бронзовая его кожа так и говорит, что обладатель ее отдыхал долго, дорого и со вкусом.       — Хосок хен! Ты зачем в институт явился? Своим видом угнетать простых отдыхающих на Чеджу смертных? Совесть совсем не гложет?       — Да тут простых смертных не так уж и много, чтобы бояться за свою карму. Вон, хоть хен наш. Собрал свой мини-кружок любителей музыки и делится драгоценными знаниями за даром, — кивает Чон подбородком в сторону перешедшей к активному обсуждению толпы внизу.       — О чем это ты? — косится Чимин туда же, потому что теперь наконец-то стало видно Юнги.       — Ну как это, сам же видишь — Юнги хена обступили со всех сторон, яблоку негде упасть. А все Джун. Хотя, не столько он сам, конечно, сколько его сердобольная душа — ребята с потока уговорили его попросить «Мин Юнги сонбенима» дать несколько профессиональных советов. Но пришли не только они. Тот парень, к примеру, который в красной футболке с ноутом в руках, уже и сам опытный саунд-дизайнер, но, как видишь, тоже тут. Знаешь, что это значит?       Хосок переводит свой полный интриги лукавый взгляд с толпы на него, и Чимин поневоле сжимает руку на лямке рюкзака.       — Что? — глухо спрашивает Пак. Хосок опускает глаза вниз, на первый этаж.       — А то, Чимин-а, что хен наш, как бы сильно он того ни хотел, но больше не сможет притворяться простым парнишкой со двора. Однажды ему придется принять свою новую реальность, которую надвое делит сцена. В конце концов, научиться делить ее самому. По которую сторону останемся мы — я, ребята, ты — по сути, решать только нам самим. Но я такого в жизни не встречал, — выражение его лица — серьезное и задумчивое, с легким налетом печали — остается таким же даже когда улыбка расплывается по щекам, — только в мангах.       

***

      — Пак Чимин, до смены десять минут, почему твой фартук и бейдж до сих пор в раздевалке? — слышит Чимин из динамика телефона, стоит только поднести телефон к уху. Ровный, но от того более пугающий, голос управляющего бьет словно обухом по голове его, находящегося на другом берегу реки Хан в зале для практик и напрочь забывшего о первом рабочем дне после отпуска.       — Простите, управляющий! Я скоро буду! Извините еще раз! — тараторит он в трубку, впихивая рукой вещи в рюкзак.       — Пак Чимин, если ты…       Чимин сбрасывает вызов, когда уже шлифует перила выхода из главного корпуса. Мокрые от пота волосы лезут в глаза, пока он на бегу пытается заказать такси, и такая же мокрая стылая футболка мерзко липнет темными пятнами на груди, спине, и подмышками пока сам он вот-вот взорвется от перегрева. Ему уже заранее жаль того бедняка, который повезет его, даже не подумавшего переодеться после трехчасовой тренировки и в дополнение давшего целый марафон по кампусу. И как бонус к сногсшибательному амбре и залитому потом лицу, на нем самые удобные, но самые что ни на есть угандошенные спортивки с растянутыми почему-то в обе стороны коленками. Похоже, ехать придется не только с открытыми окнами, но и дверьми.       Но волнует Пака все это мало — с той скоростью, с которой бежит, он вполне может быть хоть в костюме клоуна, хоть голым, тем более что остановить его сейчас сможет только либо всемирный катаклизм на подобии землетрясения в двадцать баллов либо…       Либо что-то похуже.       К примеру, припаркованный у тротуара железный — не конь даже — дракон, на котором Чимину пару раз довелось прокатиться вместе с его хозяином, который, кстати, стоит рядом, по обыкновению привалившись к кожаному сидению.       А вокруг него снова люди.       Нет, не толпа, гораздо, гораздо меньше — всего трое, не считая Намджуна, по обыкновению стоящего рядом, но Чимин впервые думает, что, возможно, сейчас ему стоит пройти мимо. И почему-то он чувствует, что дело тут не в том, что он торопится — в конце концов, чтобы успеть вовремя, ему придется изобрести телепорт, а вызванное такси еще нужно дождаться. Но он все равно смотрит в бритый затылок Юнги и быстрым шагом проскальзывает мимо.       — Чимин! Пак Чимин! Куда так торопишься, что даже с хенами не поздороваешься?       Чимин оборачивается только спустя несколько секунд после того, как слышит зовущего его, конечно же, Намджуна, и ему даже не приходится изображать удивление на своем лице. Он не успел достаточно далеко уйти, и поэтому может хорошо рассмотреть обращённые в его сторону заинтересованные лица собравшихся почти — по красной футболке Чимин узнает саунд-дизайнера, про которого говорил Чон — незнакомых людей в паре шагов от него. Только вот лицо Юнги, к счастью или нет, уже не скрытое ни чем кроме отросшей челки, заинтересованным не выглядит. Спокойное с первого взгляда, оно кажется таковым только для остальных — Чимин же ловит на себе взглядом внимательный прищур темных глаз, но свои все равно опускает на широкую ладонь, что протягивает ему Ким.       — Ох, Джун хен, Юнги хен, привет, — тяжелая ручища Намджуна ложится на его плечи, и тот тянет его ближе к тому, чего он пытался избежать еще минуту назад. Двое парней и одна девушка смотрят то на него, то на Джуна, неловко отступая от Минова мотоцикла.       — Знакомьтесь, это Пак Чимин, наш хубе с хореографическго отделения. Если вы были на отчетном концерте, то должны были видеть его выступление, — воодушевленно представляет его Ким, наверняка предвкушая аналогичную реакцию. Но Чимин едва заметно хмыкает себе под нос, когда в переглядывающихся между собой трех парах глаз читает только немое замешательство. — Ну, что ж, — быстро переключается на него Джун, — а это мои хорошие знакомые с нашего с Юнги хеном направления.       Не ожидая ничего в ответ от людей, которые, кажется, даже и не думают ему представляться, будто уверены в том, что Пак через секунду испарится, он быстро делает вежливый, но не более положенного минимума поклон.       — Рад знакомству, — куда-то под ноги бубнит он, в ответ все так же ничего не ожидая услышать и, наконец, уже действительно планирует испариться, как сбоку от него, растягивая слова и чуть гнусавя, вдруг заговаривает та единственная в компании девушка:       — Да, мы тоже очень рады, — а когда Чимин вскидывает взгляд от кроссовок к ней, она, поднеся ладонь к лицу и как бы незаметно прикрывая ею длинный тонкий нос, повернув голову в другую от него сторону, почти не сдерживает насмешливый взгляд и ухмылку.       — Ты видимо много тренируешься, Чимин, — даже не пытаясь скрыть смех в голосе, добавляет саунд-дизайнер, щуря маленькие глазки и надменно оглядывая его с головы до ног.       Ха.       Ну конечно.       Мерзкое чувство, будто его с головы до ног окатили грязной водой из лужи, Пак ощущает мгновенно. Уголки губ разъезжаются в тупой улыбке, а он хлопает глазами и не понимает: что он должен ответить на это очевидное и совершенно незаслуженное унижение от людей, которых он видит впервые в жизни? Смотрит то на одного, то на другого, на Джуна и обратно. И только на Юнги посмотреть не может. Потому что хуже обычного стыда, может быть только стыд навязанный, против воли внушенный, когда стыдиться, собственно, и не за что, а все равно сквозь землю провалиться хочется до слез.       Ком в горле Чимин проглатывает, будто залпом выпивает кружку люголевого раствора, но все равно выдавливает:       — Да, много, — и звук уведомления от приложения по заказу такси на телефоне звучит оглушающе-громко на опустевшей вечерней парковке. Словно сбегая, он прощается, кидая лишь пару слов и, даже зная, что поступает по-детски, намеренно игнорирует три безымянные лица, которые надеется забыть уже к завтрашнему утру. Не оборачиваясь, он ныряет в темный салон подъехавшего оранжевого седана, хлопком двери отрезая себя от преследующих его взглядов. Или только одного единственного, прожигающего дыру между лопаток.       Он старается не думать о случившемся, пока едет в такси — в конце концов, где он окажется в итоге, если любая подобная глупость, сказанная первым встречным, будет его задевать? Почти забывает о случившемся, пока выслушает нагоняи от начальства, параллельно приводя себя в порядок. И вовсе выкидывает из памяти события последних пяти часов, пока с полыхающим задом отрабатывает смену.       Но лишь стоит только ему закрыть за собой входную дверь, одна только мысль заставляет его вернуться на семь с половиной часов назад — осознание того, что в первую их с Юнги встречу спустя долгие три недели в его глазах он выглядел именно так: до смешного жалким, нелепо улыбающимся на оскорбления мальчишкой.       

***

      Всю ночь к нему во снах приходят толпы людей с одной только улыбкой на пустом безликом лице. Они ничего не говорят, лишь смеются-смеются-смеются, пока Чимин не просыпается от колотящего в груди сердца, чтобы, стоит ему успокоиться и заснуть, все повторилось вновь.       Утро нового дня Пак встречает весь на иголках со знакомым иррациональным ощущением тревоги. Умываясь холодной водой — чтобы наверняка, он видит в отражении заляпанного каплями зеркала свои глаза, похожие на два маковых цветка — болезненно-красные на бледном лице с черной тычинкой в центре, они пугают его, заставляя поскорее закончить с водными процедурами и убраться из ванной. Нормальная еда в горло не лезет, и он заливает в себя стакан молока перед выходом, ненадолго утоляя голод.       Слепящее утреннее солнце для его гиперчувствительных сейчас к свету глаз кажется сгустком тысяч смертоносных лазеров, и сперва Чимин проклинает себя за то, что не додумался взять очки или хотя бы кепку, чтобы, оказавшись в стенах учебного корпуса, возненавидеть себя еще и за то, что не взял с собой наушники. Потому что первое, что он слышит, открыв входную дверь — это смех, за секунду возвращающий его в бессонную и полную тошнотворных видений ночь. Потому что он знает, что неподалеку хохочущие над чем-то в своих телефонах девушки никаким боком к нему не относятся, но все равно вжимает голову в плечи и беглыми шагами удаляется от источника звука. Потому что в течение дня так и продолжает оборачиваться каждый раз, услышав даже отдаленно напоминающий смех звук.       Перспектива обеда в кафетерии даже не рассматривается, поэтому он покупает перекус в автомате и садится на скрытую от солнечных лучей ветвями деревьев скамейку у корпуса. И потому, что он сидит совсем уж недалеко от входа, нет ничего удивительного, что в какой-то момент, шурша упаковкой треугольничка купленного кимпаба, он наблюдает вываливающуюся из дверей процессию, в которой все словно по сценарию: Мин Юнги и вокруг него все те же лишенные личин (или личности) персонажи миниатюры, зрителем которой вновь становится Пак.       Но сегодня что-то все же не так. Первое, что замечает Чимин — отсутствие среди собравшихся белой макушки Кима, который в такие моменты всегда находится рядом с Мином. И не известно, по причине ли отсутствия Намджуна или по каким-то другим обстоятельствам, но лицо Юнги на контрасте с рядом довольных физиономий выглядит не к месту мрачным. Словно театральная маска из застывшего гипса, оно не выражает ни единой эмоции: ни капли заинтересованности, когда к нему обращаются, ни намека на радость, когда люди вокруг улыбаются. Чимин видит это особенно отчетливо, когда их компания проходит по аллее вдоль лавок, на одной из которых сидит он. Видит, как обращенный на серую брусчатку взгляд идущего впереди всех Мина в одно мгновение вскидывается вверх и, повернув голову влево, он, как по наводке, смотрит уже прямо на Пака.       Словно кадр из фильма, на пару секунд для Чимина замирает реальность, но на деле — замирает только он, застигнутый врасплох. Юнги же делает еще несколько шагов, прежде чем остановиться, отставая от остальных. Он смотрит на Чимина, и от непроницаемой маски не остается и следа. Теперь его лицо — живая картина, на которой мазок за мазком рисует эмоции уверенная рука. Секундная растерянность за долю мгновения сменяется внимательным и серьезным выражением, и Чимин невольно сжимает пальцы.       — Юнги сонбе! Ты чего встал? — заглушая хруст упаковки в руках Пака, раздается голос одного из покинутых Мином студентов муз. режиссуры.       Отсутствие ответа — тоже своего рода ответ, и поэтому Мин даже не оборачивается на зовущего. Вместо этого он делает шаг по направлению к затененным дубовой кроной узким лавочкам, где сидит Пак.       И останавливается.       А Чимин почти подпрыгивает на месте, когда в непосредственной близости от него раздается голос, принадлежащий вовсе не Юнги:       — Пак Чимин.       «Какого черта?» — ошарашенный чужим присутствием, он поворачивает голову в сторону незнакомого голоса, в отличие от которого, лицо так внезапно стоящего рядом с ним длиннющего парня он смутно припоминает. Только Чимину сейчас совсем не до смутно-знакомых лиц. Его интересует одно единственное, самое знакомое и уже родное. Он возвращает взгляд туда, где мгновение назад был Мин. И он по-прежнему там, но проблема заключается именно в этом: почему он все еще там, смотрит, но стоит на месте?       — Сонбе, ну ты идешь? — в очередной раз зовут Юнги, и Чимин закипает: «Это просто смешно. Они что, не могут сделать без него и шага?». И, похоже, это действительно так, потому что на плечо Юнги ложится рука одного особо упертого парня, хотя правильнее будет сказать, барана, с которым он столкнулся вчера: — Что такое ты там увидел?       И вот чего Паку сейчас хотелось бы меньше всего, так это того, чтобы на него пялился тип, один вид которого у Чимина вызывает тошноту.       — Пак Чимин, я к тебе обращаюсь.       Тень над ним, та, что не от деревьев, а та, что отбрасывает фигура стоящего у его скамейки парня, пробегает по носкам его красных кед как раз в тот момент, когда любопытная варвара с музыкального производства поворачивает голову в его сторону.        «Близко» — первое, о чем думает Пак. Лицо, обрамленное прядями черной челки, появляется перед ним слишком быстро и в той же степени, даже через чур, близко. Оно полностью закрывает ему обзор, но помимо этого оно закрывает его самого от чужих глаз, и хотя парень (студент-кинодел, как помнится Чимину), согнувшийся перед ним в три погибели, дохрена наглый и бесит его чуть ли не наравне со всеми баранами, что ходят стадом за Мином, Пак молчит. Смотрит в пару светло-карих глаз, пока черная грива длинных прямых волос прячет его, словно стена, и молчит, выжидая.       А когда отклоняется вбок, там уже нет ни Мин Юнги, ни его фанатиков.       — Кто ты и чего доебался? — спрашивает Чимин, пока патлатая голова его бесячего недо-спасителя все так же маячит перед глазами.       Киношник еще пару секунд вглядывается в его лицо и, наконец, выпрямляется, вновь возвышаясь над ним словно сеульская телебашня. Сказать, что Чимину некомфортно вот так смотреть снизу вверх, буквально дыша в пупок, если не ширинку — ничего не сказать, но, увы — даже если он встанет рядом, суть его положения не изменится, поэтому он сидит на месте, выдерживая взгляд.       — Я бы не стал доебываться, если бы ты не игнорировал меня так очевидно, — серьезно отвечает на несерьезный вопрос его ходячий подростковый комплекс.       — Я бы не стал игнорировать, если бы ты не свалился как снег на голову в неподходящий момент, — парирует Пак. Но знает, что врет — стал бы. Как минимум потому что тот единственный раз, когда он видел этого киношника был именно тогда, когда они с Тэхеном приняли предложение Чонгука пообедать с его потоком, а в итоге вместо куриного супа получили несварение. И этот представитель субкультуры последователей Стивена Спилберга как раз сидел напротив него, молчал и слушал, будто зритель на студенческой комедийной постановке.       — Да, я заметил, что ты был очень занят невербальным общением с тем крутящимся у всех на языках рэпером. Как же это… Мин Юнджи, нет? В общем не важно, меня он мало волнует. В отличие от тебя, Пак Чимин.       Держать прямой взгляд снизу вверх становится труднее. Как минимум из-за пробивающихся сквозь крону лучей, как максимум из-за того, что несет этот парень.       — Я так понимаю, ты не отстанешь, пока я тебя не выслушаю?       — Я не отстану даже после, но я рад, что ты согласился меня выслушать.