to be confident

      — Так, получается, ты сделал все это — согласился поучаствовать в фестивале и даже выиграл на нем, подружился с его друзьями, съездил в другой город и познакомился с отцом, буквально выделил для всех свое эксклюзивное отношение к нему, но слился, когда пришло время выяснять отношения.       В круглых беличьих глазах Хосока Юнги видит только фразу «Ты дурак?», а в голосе слышит сарказм, хоть тот и пытается, правда пытается сделать понимающее бесстрастное лицо, кивая и потягивая сок через соломинку. На фразу, построенную таким образом, чтобы, вероятно, тонко намекнуть, что Юнги не отличается умом и сообразительностью, ему ответить нечего.       Прошлой ночью, лишь вовремя зайдя на кухню, именно Хосок стал героем, спасшим его от ужасающей темной стороны Пак Чимина, с которой Юнги еще ни разу не доводилось столкнуться. Платой за это стало то, что конечно не все, но Чон услышал достаточно, чтобы потребовать от него подробностей. Поэтому утром, пока еще спят остальные ребята, Мин как можно более сухо посвящает друга в события своей маленькой личной драмы.       — Мне не нравится, как мой рассказ звучит из твоих уст.       — Я лишь обозначаю факты, — невинно поднимает брови танцор. — Мне, как стороннему наблюдателю, это сделать проще, тебе стоит прислушаться, — самоуверенно утверждает он.       Юнги только хмурится и не понимает, почему Хосок, будучи его другом, вместо того, чтобы быть на его стороне, продолжает ссылаться на какие-то там факты, пускай и правдивые.       — Если честно, мне все еще плохо верится в то, что после всего, что вытворял раньше, ты струсил, совершив какую-то глупую выходку, о которой обычно бы даже и не вспомнил.       Юнги думает, что Хосок даже на половину не осознает то, насколько, как он сам выразился, эксклюзивно его отношение к Чимину, и что «обычно», «как всегда» и «как раньше» в случае с ним теряют всю свою смысловую нагрузку.       — Что мне оставалось делать? Это было неправильно по отношению к его чувствам. Ты же знаешь, что я не имел никакого права делать это, зная, что он влюблен в другого.       — О, так оказывается, вы все же поговорили, и Чимин рассказал тебе это? — оживляется Хосок, заслышав для себя новую, ранее не озвученную информацию. Юнги хмурится:       — Что? Нет, ты сказал мне это.       Теперь хмурится и танцор. В общем-то, они оба сидят с такими лицами — выгнутая в недоумении бровь и сосредоточенный от раздумий взгляд, устремленный вперед. Первым отмирает Хосок.       — Я сказал тебе это, и ты решил поступать так, как поступил? — рот Чона кривится в нервной улыбке. — Только не смей ляпнуть это Чимину, у него есть дубликат ключей от моей комнаты, я не хочу быть задушенным во сне.       — Что? Даже не думай делать вид, что этого не было! Еще тогда, в первый день, ты рассказал мне про этого Сона! Тем более, все и так настолько очевидно, что и без твоих подробностей мне бы стало ясно.       — Нет, хен, какого…?! — Хосок усердно растирает виски, успокаивая себя. — Прежде чем делать выводы самостоятельно, ты не думал поговорить с ним, с Чимином? Он должен был сам сказать тебе это! Теперь я понимаю, почему он был так зол — никому бы не понравилось, если бы его просто так начали игнорировать, да еще и сразу после такой довольно эм… интимной вещи, как поцелуй. Боже, Юнги хен, прошу, постарайся не заходить ко мне домой ближайшее время, вдруг твоя глупость передается воздушно-капельным.       Юнги выглядит пристыженным школьником, понуро опустив взгляд в кружку с тем самым кофе из Джуновой кофеварки, но только обычным черным, без молока и сахара. Хосок смотрит на своего крутого, но порой такого непутевого друга и кажется, будто здесь именно он его хен, а не наоборот.       — Хен, это ведь впервые. Ну, чтобы прям та-а-ак, — Чон жестикулирует вместо того, чтобы выражаться словами. — Думаю, именно поэтому ты ведешь себя как ммм… — он задумывается над подходящим словом, но Юнги заканчивает за него:       — Как придурок.       — Да, именно! Кхм, то есть, — светящееся радостью лицо Чона приобретает деланную серьезность, стоит ему взглянуть на недовольное Миново, — я имею в виду, за все то время, что я тебя знаю, еще не было ни одного человека, по отношению к которому ты был бы хоть на половину настолько же серьезен, как сейчас.       — Да, мы уже говорили об этом, и мне уже становится неловко, так что давай мы не будем…       — Я это к тому, хен, что неужели ты действительно готов все бросить? Прости, но если дело только в твоей гордости и страхе быть отвергнутым, то, как по мне, не стоило тебе вообще начинать это все. Потому что Чимин тянется к тебе, это видно, но ты поступаешь так, будто только ты один все решаешь.       И да, Хосок прав. Юнги привык все решать сам. Решать проблемы — свои, а иногда и чужие. Решать, кто будет его любить, а кто ненавидеть и презирать. Решать, когда начинать отношения и когда их заканчивать. С кем встречаться и кого держать на расстоянии. И он привык к этому, как привыкают к удобной одежде, кровати или машине. Это его зона комфорта, его спасательный круг.       — Но именно это нечестно по отношению к его чувствам, Юнги хен, — продолжает Чон, — а не то, что ты вдруг поцеловал его. Чимин не кисейный мальчик, и я думаю, у него тоже есть, что сказать тебе.       Танцор замолкает, как раз когда в двери кухни с отчаянным стоном вваливается — буквально — полуживой Чонгук и, не обращая внимания на сидящих, открывает холодильник, доставая двухлитровую бутылку воды. Он пьет так жадно, что у Юнги, которого похмельный сушняк обошел стороной, пересыхает в горле. Бутылка пустеет на три четверти, и только тогда младший Чон отрывается от нее, жадно вдыхает воздух и хрипит:       — Как же плохо.       Ближе к часу начинают очухиваться и другие оставшиеся на ночевку, среди которых на удивление остальных, но не Юнги, нет Чимина, в этот раз не захотевшего пользоваться гостеприимством, и старшего Кима, предпочитающего всегда, всеми правдами и неправдами возвращаться в свою кровать. Он тогда еще сказал:       — Вы еще поймете меня, ребятки. Однажды вы не сможете спать нигде, кроме своего дома, и это будет значить одно — вы выросли.       Это звучало это как шпилька в сторону Юнги, который засыпает где угодно, лишь бы никто не трогал.       

***

      Чимин сдает все. Пускай не на высшие баллы и без восторженных хлопков преподавателей, но он делает это — закрывает семестр. Собственно, он никогда не стремился быть стопроцентным отличником, опыт и практика были намного важнее, поэтому он лишь облегченно выдыхает, выходя из кабинета — ему хотя бы не нужно пересдавать предметы, в отличие от некоторых своих одногруппников.       Кажется, все идет по плану — учеба, репетиции и подработка. Он наконец находит баланс, а даже если и нет, то уже почти нашел, и единственной несостыковкой его планов с реальностью по-прежнему остается один нерадивый угрюмый рэпер.       Он не жалеет, что сорвался в тот вечер (или это уже была ночь?) — а что еще он мог поделать? Этот Юнги хен, который сначала боится посмотреть в его сторону, затем целует, снова избегает, а потом говорит такие вещи, оставаясь серьезным — просто верх наглости.       Беда только в том, что именно эта невозмутимая наглость и является одной из черт, зацепивших Чимина в нем. К этому прибавляется немногословность и прямолинейность — он мало говорит, много делает, но если и говорит, то честно и только то, что на самом деле думает. И кроме прочего — доброты и заботы, сквозящей в его поступках, есть еще эта нерушимая уверенность. Но если первое — его наглость — проявляется всегда и везде, кажется даже неосознанно, то последнее имеет свойство исчезать и появляться, словно зависит от положения звезд и планет на небе.       Так считает Чимин, не имеющий и понятия о реальной причине Миновых перепадов уверенности и самообладания.       Но сейчас это мало его волнует. Он почти вприпрыжку скачет по коридорам в сторону кафетерия, собираясь вдоволь почревоугодничать, нарушить спортивную диету и наградить себя за старания едой. Словно врата райского сада, перед ним распахиваются двери университетской столовки, он входит, оглядываясь, будто никогда раньше тут не бывал, и уже собирается прошествовать к автоматам с купонами, как взгляд его падает на теперь уже бледно-голубое пятно. Пак немного меняет планы: вместо линии раздачи, он идет прямиком туда, где виднеется лазурь Тэхеновых волос — его друг сидит в дали у окна за столом в гордом одиночестве. Чимин знает, что Ким не любит есть в одиночку и поэтому не всегда, но почти, компанию ему составляет первокурсник с режиссуры. И это именно то, что привлекает его внимание.       — Йоу, Тэ, — говорит он вместе с тем, как опускается на стул напротив Кима. — Чего один, где твой карманный доберман.       Тэхен поднимает растерянные глаза. Кажется, он о чем-то задумался, а появление Чимина застало его врасплох, и поэтому он заторможено отвечает:       — А, Чимин-а, привет, — и хлопает короткими ресницами. — Доберман?       — Чонгук, — поясняет для потерянного в мыслях друга Чимин.       —А. Ну, сегодня его со мной нет, — пожимает плечами Тэхен, делая это как можно более непринужденно, но у Чимина есть глаза.       — Только сегодня или уже какое-то время? — как бы невзначай уточняет Пак. Тэхен хмурится и уже было открывает рот, чтобы переспросить, но: — Тэ, вы поссорились?       Ким снова хлопает глазами, и Чимин видит, как эмоции, перетекая из одной в другую, меняются на его лице, но в итоге их снова скрывает деланое спокойствие. Тэхен все еще оправдывает свое учебное направление.       — Нет, ничего не произошло, мы не ссорились, просто… он просто занимается своими делами.       Взгляд Тэхена устремляется за окно, где толпы студентов заполняют университетский кампус — обычное явление во время итоговых тестов. Беготня за преподавателями, курсовые работы и сами экзамены — период, когда каждый мечтает о знаменитом и таком желанном маховике времени. Но даже на промежуточном тестировании Чимин всегда видел рядом с Кимом надоедливого первокурсника с его несуразным огромным рюкзаком полным видеоаппаратуры, и в то, что Чон не может найти время, чтобы поесть с Тэхеном, верится с трудом.       Пак рассматривает красивое лицо актера. Ровная линия прямого носа, высокий лоб, в меру пухлые губы и плавная, «правильная» линия челюсти. Точеный профиль, будто созданный по правилу золотого сечения. Ким Тэхен красив, но вот парадокс — красота эта еще больше выделяется именно в такие моменты, как сейчас, когда едва заметная тень печали и задумчивости опускается на его лицо, словно выстраивая хоть и тонкую, но прочную стену от остального мира. Даже Чимин, считающийся его лучшим другом, не всегда способен понять, когда Тэхен искренен, а когда он играет.       Насмотревшись на Кима, по виду которого невозможно понять, о чем тот думает, Чимин, следуя его примеру, переводит внимание за окно. И ему не требуется много времени, чтобы понять, куда неотрывно смотрит Тэхен. Немного поодаль, на длинных лавках прямо под сенью молодой лиственницы кучкуется компания из парней и девушек, что-то бурно обсуждая и веселясь. В руках, на их спинах и просто рядом в футлярах Пак замечает непростую и скорее всего дорогую профессиональную технику. Киношники — отмечает в голове Чимин, и в тот же момент среди одетых преимущественно в пеструю бесформенную одежду, обнаруживает еще одного любителя кино и худи размера xxl. Чонгук сидит в самой середине лавочки, увлеченно о чем-то рассказывая и смеясь, и даже из-под его черной бейсболки видно, как блестят его круглые большие глаза. «Бэмби», — думает про себя Чимин. Они, студенты, передают из рук в руки какую-то… что это? Линза для камеры? Чимин не уверен, но им, похоже, доставляет большое удовольствие рассматривать и крутить эту вещь, словно какой-то невероятный, невиданный артефакт. Паку это напоминает ситуацию из детства, когда кому-то из детей в саду купили новую игрушку и все собрались в песочнице, чтобы посмотреть, потрогать и позавидовать.       И для Чимина в этой картине нет ничего странного. Да таких картин за окном он может насчитать еще с десяток, если не с два. Нет, все странное не там, не за окном — странное сидит здесь, напротив него самого и неотрывно следит из-под голубых прядей отросшей челки за людьми, точнее, одним единственным человеком, что так ярко улыбается кому-то еще под зелеными ветвями лиственницы.       

***

      — Твое приглашение, хен, — словно между делом сообщает Хосок, кидая прямоугольный листок картона Юнги и продолжая дальше рыться в шкафчике стола.       Мин приподнимает корпус, отрываясь от игрушки на телефоне, заглядывая в лежащую рядом на кровати бумажку. На ней он замечает переливающуюся эмблему их университета в углу, а в центре большими печатными буквами «Отчетный концерт института танца», и ниже чуть мельче и бледнее дата, время и место.       — Это тот самый ваш супер-мега-важный концерт, который вы тогда обсуждали? Я думал, он будет позже.       — Нет, он всегда проводится в конце первого полугодия, как показательное выступление от всего университета. Мероприятие по важности наравне со спортивным фестивалем в начале и выпускным в конце года, — объясняет Хосок, но без особой важности в голосе, будто он не один из участников столь масштабного представления. — Так что, ты придешь или мне отдать кому-то другому?       Юнги смотрит на приглашение, будто задумавшись, но на самом деле он уже знает ответ — придет. Придет, ведь еще с того самого злополучного дня, когда Хосок притащил его в танцкласс и он невольно стал свидетелем занятия у второго курса, Мин не может забыть листок дерева гинкго. Он все еще там, в его голове, парит, летает и все никак не опустится, не забудется. Завораживающие движения, ранее не виданные Юнги, такие особенные, сложные, казалось бы невозможные, но так легко выполняемые им — сон наяву. И он придет, чтобы увидеть его снова, придет, даже зная, что не может, не должен смотреть.       — Нет, я буду, — отвечает он ожидающему ответа Чону и возвращается к игре, но тут же проигрывает, не совладав с пальцами, едва заметно дрожащими от предвкушения.       

***

      В день выступления кампус университета больше напоминает площадь у концертного зала, чем территорию учебного пространства. В этот день, чтобы обеспечить полное ощущение атмосферы праздника и особенности события, отменяются все занятия и экзамены, включая пересдачи и факультеты, вплоть до закрытия нескольких учебных корпусов, а на входе у главных ворот устраивается настоящий пропускной пост, такой же, как во время спортивного фестиваля — с рамками металлоискателя и нанятой охранной службой. Украшаются главные аллеи и пешеходные дорожки, из рупоров на фонарных столбах играет музыка, и, хоть сам концерт начитается только вечером, развлекательная программа работает уже с полудня, как сказал Хосок.        Юнги смысла торчать полдня в институте хоть и не по поводу учебы не видит, поэтому появляется аккурат за двадцать минут до начала, чтобы занять какое-нибудь неприметное, но не самое плохое место. Ему приходится делать это в одиночку — эгоистичное нежелание делить этот момент с кем-то еще заставило попросить Чона не говорить никому о том, что он будет на концерте, и теперь ему оставалось лишь стыдливо прятать глаза под кепкой, пробираясь по лестнице на еще не занятые ряды. Он занимает крайнее место рядом с мужчиной, изучающим буклет выступления, у которого на коленях сидит девочка лет семи и, что радует Мина, не обращает на него внимания, даря надежду не быть замеченным никем этим вечером вовсе. Чтобы соблюсти маскировку ему даже пришлось откопать единственный в гардеробе бомбер цвета хаки без огромной брендовой нашивки или эмблемы во всю спину, такую же непримечательную толстовку с капюшоном, джинсы, маску и черные конверсы. И он даже вытащил кольца из ушей, потому что знал, что если сильно захотеть, узнать кого-то можно даже по форме ногтей — и потому держал руки в карманах большую часть времени.       Свет медленно потухает, замолкает фоновое музыкальное сопровождение, и зал заполняется одобрительными овациями, а Юнги наконец расслабляется. Он удивляется, когда вместо того, чтобы появиться ведущему, как обычно это бывает на такого рода мероприятиях, на сцене тоже гаснут прожектора, и в темноте раздаются скромные ноты знакомого Мину традиционного инструмента. Мягкий свет набирает силу, давая возможность наконец увидеть источник красивой музыки — на сцене, окруженная, словно облаком, полами нежно-голубого ханбока, сидит девушка, и невесомо, едва касаясь, играет на каягыме. Ее одиночество прерывается — из-за кулис, по две с каждой стороны, выплывают четыре девушки в похожих одеждах, но только с длинными, до самых ног, белыми шелковыми рукавами, держа руки перед собой. «Кафедра корейского танца», — кивает сам себе Юнги, припоминая, что Хосок и Чимин учатся на современном направлении.       Девушки артистично заканчивают свой танец, и то, как реприза нежного дворцового танца под бодрый ритм чангу сменяется другими танцорами в расписных масках животных, больше напоминает Мину спектакль. Незаметно в мелодию вплетаются новые инструменты, и если в танцах Юнги — полный профан, то, как не последний в музыке человек, он хочет пожать руку звукорежиссеру, сводящему в режиме настоящего времени живую игру барабанов с записанным инструменталом.       Мелькают цветные костюмы, один танец сменяет другой, и, когда все заканчивается, под громкие аплодисменты мягкий женский голос небольшой речью наконец приветствует зал. Ведущая в белом элегантном платье появляется у края сцены, на которой стоят все выступавшие танцоры — девушки в голубых ханбоках, парни в масках тигров и другие.       Пока идет представление кафедры, руководителей, хореографов и другой формально важной, но не для Юнги, информации, он открывает К-ток, где уже пару минут висит сообщение от Чона с вопросом, пришел ли он. Хосок до последнего сомневался в Юнги и в том, что тот сможет в одиночку посетить концерт, будто стоило Мину обрести популярность, он забыл каково это — ходить куда-то без сопровождения менеджера. Юнги отвечает и, недолго думая, спрашивает, скоро ли будет выход их направления, получая неудовлетворительный ответ:       urhope.:       Наша команда выступает отдельно от потока. В самом конце, хен :))))       Сцена вновь пустеет, но в этот раз ведущая сразу озвучивает кафедру и даже представляет само выступление: «Балет Жизель, адажио», чем огорошивает Мина. Он, кажется, вечность не был в театре, а уж балет и вовсе видел лишь по телевизору. Преподаватели по истории музыки и композиции даже за первый семестр успели неслабо выесть ему мозг по поводу того, что в отличие от большинства студентов, вышедших из музыкальных школ и даже академий, Юнги не мог похвастаться знанием классических произведений и безупречным чтением партитур. Но они и не в консерватории. Он играл на фортепиано, но учился этому воровато и скрытно, а уже потом брал уроки, где ему, как самоучке, давали азы, которые хоть и были важны, но которые он совершенно отвергал. Поэтому он особо нигде не светил своими талантами, используя познания для создания других, диаметрально отличающихся от классической музыки, шедевров.       Пара на сцене исполняет коду, звучит увертюра к другому произведению, сцена и действие меняется, и Юнги подпрыгивает на месте, когда мужчина рядом оглушительно хлопает в свои огромные ладоши, складывает их наподобие рупора и кричит: «Ким Енхи! Это моя дочка! Енхи-я! Папа и Суа с тобой, файтин!» и приподнимает девчушку, весело машущую руками. Среди ряда девушек в одинаковых пачках, как на подбор одинаково высоких и сложенных, Юнги не может отличить ту самую Енхи, но он не сомневается, что она услышала громогласный голос своего отца, незаглушимый даже Шопеном.       Наверное, балет это все-таки не его, потому что даже выход по пояс раздетого худощавого парня в лосинах бодрит его, позволяя держать глаза открытыми. Наконец выступает кафедра современного танца. И если движения традиционных танцоров хоть и не были привычны, но казались какими-то знакомыми и родными, то происхождение этого вида искусства для Юнги все еще остается загадкой. Он мог отличить балет от хип-хопа, «Чонджэ» от капоэйры и йогу от акробатики, но эти танцы, что исполняются сейчас на сцене, были словно безумной комбинацией всего перечисленного. И как бы странно и противоречиво это не выглядело, это… завораживает. Он не знает, как оценить то, что видит, потому что он и по отдельности в танцах не спец, что уж говорить о чем-то подобном, и поэтому все, что ему остается — это сравнивать.       Кафедра современного танца приходится по душе не только ему — это слышно по восторженным овациям после каждого номера и несмолкающим рукоплесканиям. Опасливо опустив руки ниже, глухо хлопает даже Юнги, когда самое яркое выступление дуэта девушек подходит к концу, но, стыдно признаться, не столько из-за красоты танца, сколько от наступления долгожданного момента. Ведущая снова появляется на сцене, но в этот раз никто из танцоров не выходит на поклон, и она сразу торжественно объявляет выход независимой танцевальной команды Корейского Университета Искусств от кафедры современного танца, и зал с новой, еще большей силой взрывается громом аплодисментов.       Что-то похожее, но, в то же время, отличающееся от предыдущих выступлений, чувствуется в этих движениях. Как будто в них отсутствует та академичность, тонкой нитью прослеживаемая во всех танцах, что за весь вечер увидел Юнги, и они ощущаются глотком свежего воздуха в невидимых стенах из теории и основ.       Все это оказывается одним большим представлением, без пауз и остановок, и в какой-то момент Мин ловит глазами красную шапку Хосоковых волос, так идеально сочетающихся с черными свободными одеждами. Его друг выглядит совсем незнакомо, выделяясь среди других танцоров, даже будучи одним из десятка людей на сцене, как минимум потому, что танец отражается на его лице, пока музыка, совсем другая — поп с примесью EDM и R&B, следует за его телом, словно собранным на шарнирах. Кукловод и марионетка в одном лице — вот кем является Чон, неспособный противиться этому чувству, как только музыка овладевает им. Порой Юнги удивляется — как человек может быть настолько талантлив, потому что хоть в рэпе Чон пока и не стоит с ним на одной ступени, но он знает, что это только пока. Отсутствие страха и предрассудков, удивительная способность схватывать все на лету, впитывать как губка информацию, подмечать, казалось бы, незначительные детали и делать из них свою силу — вот, что имеет в своем арсенале Чон. И Юнги совсем не удивится, если в один из дней внезапно окажется, что кроме чтения рэпа и танцев, Чон Хосок способен еще и петь.       На сцене происходит отточенный до миллиметра хаос, Юнги настолько задумывается, загипнотизированный действом, что не замечает, когда людей становится все меньше, музыка тише, а свет медленно затухает, и в конце зал погружается в темноту и тишину. Проходит лишь несколько секунд перед тем, как все в той же тишине широкий столп жесткого ослепительного света, словно кто-то прорубил дыру в потолке, падает на сцену, отбрасывая резкие тени на стоящую в самом его центре неподвижную, будто неживую, с опущенной головой фигуру в белом. Танцоры вообще любят ахроматические тона — вот что успел заметить Юнги за этот вечер, но этот белый был как будто другим. Не то молочным, не то серым, не то вовсе прозрачным в тех местах, где тонкая блуза не касалась тела, а на плечах же напротив — отражала прямые лучи софита. Но там, куда свет не попадал вовсе, это был черный.       Завороженный коварной игрой света, Мин отмирает, когда скрипка разрывает мажорной гаммой занавес тишины. Звучит прекрасная, но тревожная мелодия, к скрипке тонкими щипками вплетается что-то очень напоминающее арфу, и, когда человек одним движением возносит руки вверх, вместе с тем подставляя лицо источнику света, сердце Юнги замирает на долю секунды, прежде чем судорожно сжаться и с бешеной скоростью задолбить по ребрам. Это он.       Пак Чимин, освещенный белоснежными лучами, выглядит совсем как искусная кукла, сделанная из хрупкого хрусталя, готовая вот-вот рассыпаться тысячью осколков. Первые его движения скромны и невесомы, но насквозь прошиты грацией, что кажется, будто звуки арфы издает сам Пак каждый раз, как ступает босыми ступнями не по темному паркету, но по глади оледеневшего озера. Его рука вытягивается на подобии крыла, он выполняет два оборота вокруг оси, затем шаг, и на третий взлетает вверх, приземляясь на пальцы, и Юнги думает, что люди так не умеют. Но Чимин и не человек. Сейчас Чимин — белый лебедь.       Нет, нет, он должен быть им, но что-то как будто не так. Беспросветная мгла, окружающая клочок освещенной сцены — вот что не вписывается в сцену из сказки о прекрасной птице. Тени, что почти полностью накрывают его, окрашивают белые перья в черный, и, вытягивая длинную, не скрытую широким воротом блузы шею, Чимин самозабвенно тянется к свету, но эта тьма поглощает его всего.       Движения становятся быстрыми, набирая амплитуду. Кажется, что руки и ноги Чимина ему не принадлежат, потому что его лицо, изредка освещаемое светом, остается все таким же бесстрастным, даже тогда, когда после комбинации сложных движений, его носок описывает идеальный полукруг, что для Юнги могло бы значить конец всего. Чимин сцепляет руки за головой, прогибаясь в спине, его фигура вытягивается дугой, и тогда он видит, как напряжен каждый мускул этого гибкого, наполненного силой тела. И от того, как Пак облачает эту силу в чистое, ничем неприкрытое искусство, у Юнги дрожат руки.       Чимин крутит тур шене от одного края круга из света к другому, но это похоже на метания птицы, загнанной в клетку под печальный плач скрипки. Словно не темнота, а невидимые стены окружают его. Несмотря на всю красоту, острое чувство безысходности — вот что заставляет ощущать Чимин своим танцем, и это то, что знакомо Юнги не понаслышке. Но даже во тьме и уже не с белыми крыльями, лебедь остается все также прекрасен.       — Папа, я знаю, это гранд жете! — пищит девочка рядом, когда Чимин, сделав шаг и поворот, исполняет продольный шпагат в прыжке, зависая на секунду в полутора метрах над сценой. Что-то из балета — понимает Юнги, но никак не может сопоставить то, что видит, с отточенными движениями классицистов.       Пак касается рукой пола, сгибаясь пополам и, делая мах ногой, вновь очерчивает круг. Будто чувствует боль на самом деле, он опускается на пол, прокатывается сцене, изгибается и снова вскакивает. Обхватывает себя руками, бьет по воздуху, но его голова все равно падает на грудь, а руки безжизненно опадают вдоль тела, чтобы уже через мгновение снова продолжать попытки спастись из плена.       Юнги не моргает, боясь пропустить момент, когда лебедь обретет свободу, ему кажется, уже вот-вот — Чимин стоит у края темноты, но сейчас он разбежится, взмахнет крыльями и улетит прочь. Музыка набирает темп, близится развязка, Пак возносит руки к свету, пропуская его волной через себя, делает двойной пируэт и один тур в качестве разбега и исполняет идеальное маховое колесо, отпружинивая на носках. Его движения становятся хаотичными и размашистыми, он скользит по паркету, почти не касаясь его, широкими шагами приближаясь к центру, не прекращая тур и, наконец, с силой отрывается от земли, чтобы уже в полете завершить вращение, и в конце…       Скрипка резко смолкает, остается только альт, и Юнги приходится сделать усилие, чтобы остаться на месте. Чимин падает, прямо как в тот день, не приземляясь на ноги после прыжка, и только то, как идеально все ложится на музыку, дает понять, что сейчас все это — часть выступления. Да, Мин и не надеялся, что Чимин выполнит его просьбу быть аккуратнее и постараться больше не падать, знал, что он должен это делать, но знать — одно, а видеть вживую — совсем другое. И словно назло, выступление не заканчивается. С трудом приподнимаясь на руках, Чимин пытается встать, чтобы в итоге вновь безнадежно рухнуть на пол сломанной куклой. От этого у Юнги разрывается сердце. Придавленный к сцене, беспомощный и печально-красивый Чимин под одинокое звучание арфы перекатывается на другой бок, поворачивается спиной к залу, и словно становится меньше, поджимая колени к груди. Он делает последний изящный взмах крылом, сжимается и замирает. Темнота сужается, наконец поглощая его всего, и тишина знаменует конец. Увы, черному лебедю не дано спастись.       Ликующие аплодисменты оттаявшего зала во мраке звучат, кажется, бесконечно долго, но Юнги не хлопает. Он думает о том, там ли все еще его танцор, лежит на паркете, свернувшись клубком. Он не верит, что все это — представление. Хоть на часть, на жалкую долю, но все было правдой. Эта история, этот Чимин и этот танец — правда. Юнги уверен — для того, чтобы касаться чужих душ, нужно продать свою, и Чимин отрывает по кусочку каждый раз, выходя на сцену. Так что это не может не быть правдой.       Ему бы закрыть бы глаза, уши, перемотать пленку памяти, и смотреть, смотреть, смотреть. Быть не здесь — там, где его искусство, убедиться, что все хорошо, что тело, и, главное, душа цела, что еще на месте и, быть может, даже имеется в ней место ему, человеку, души которого Пак не коснулся — схватил и украл.       Но он все еще здесь, на сорок пятом месте тридцать шестого ряда концертного зала Корейского университета искусств, придавленный к месту физикой и собственным неподъемным сердцем, переполненным кровью и иррациональным чувством жалости к самому себе.       Тяжелое ощущение не уходит, когда музыка, совсем иная — легкое и меланхоличное фортепиано заполняет пространство и сцена освещается нежным лазурным светом. Пара в телесных костюмах почти что выплывает на сцену, начиная свой воздушный танец, и Юнги узнает в высоком, ладно сложенном шатене Сон Седжуна, своего негласного соперника, который даже не подозревает об этом. Он крутит в руках худощавую девушку с длинным хвостом густых черных волос, обвивающих ее, словно лента, и они выглядят так несуразно-правильно, что тема танца становится понятна как дважды два. Количество всевозможных поддержек, сложных акробатических элементов и чистоты исполнения не оставляет никаких сомнений в том, почему именно Сон является капитаном их команды и почему они с этой девушкой закрывают программу. Это красиво, Юнги не спорит, но качеству и отточенности он предпочел бы крохотный листочек дерева гинкго.       Прекрасный, наполненный теплом и светом танец любви подходит к концу. Сон ловит партнершу в объятья, она повисает, обхватывая его шею руками, и он разводит свои руки в стороны. Они кружатся так, будто единственное притяжение, что существует сейчас — лишь между ними. Седжун медленно останавливается, опуская торс, чтобы девушка смогла достать босыми ногами до пола, и отходит на шаг назад. По-прежнему держась за чужие плечи, она тянется вслед за ним, лозой прогибается в спине, и на последней ноте они застывают в этой хрупкой неустойчивой позиции, глядя друг другу в глаза.       Снова овации. Через пару секунд танцоры сделают поклон, и полный состав кафедры современного танца вновь окажется на сцене — вот, чего ждет Юнги.       Но вместо поклона происходит другое. Сон Седжун, все так же смотря в глаза напротив, кладет ладонь на раскрасневшуюся девичью щеку и, не обращая на изумленные возгласы из зала, припадает к губам партнерши в трепетном поцелуе.       У Юнги, в прямом смысле этого слова, открывается рот. И вновь — зал рукоплещет, а он, не моргая, смотрит на пару на сцене, думая совсем о другом человеке, и может лишь молиться о том, чтобы тот не видел этого. Но молитвы, как в прочем всегда, остаются не услышаны — первым, кто выходит из-за кулис, когда ведущая все-таки появляется на сцене, становится именно Пак Чимин. Все в том же костюме, теперь истинно-белоснежном, он грациозной поступью движется к центру, останавливаясь прямо подле черноволосой девушки. На его лице легкая смущенная улыбка, и его глаза, все такие же грустно-веселые, медленно исследуют зал. Но в итоге он лишь опускает взгляд куда-то к звуковым мониторам у края сцены, поднимая его только чтобы поклониться, когда произносят его имя и фамилию. Чимин не подает виду, но Юнги видит даже сквозь эту старательно отыгрываемую улыбку, что он расстроен.       Что он чувствует, увидев, как тот, к кому он питает чувства, целует другую? О чем думает и как вообще может стоять там, рядом с ним, и держать лицо? Его огромное доброе сердце, как сильно болит оно, раненое реальностью, в которой его любимый человек держит крепко за руку и смотрит вот так вовсе не на него.       Пытаясь понять чужие, скрытые за маской невозмутимости чувства, Мин напрочь забывает про свои собственные, задвигая тупую ноющую боль в самом центре груди куда подальше. Возможно, это его не касается, возможно, он самый последний человек, которого сейчас хотел бы видеть Чимин, но Юнги все равно. Он, как никто другой, знает, каково это — любить безответно, и он пойдет к нему, даже если это будет стоить ему разбитого сердца.       

***

      Чимин приходит в себя уже за кулисами, когда аплодисменты еще продолжаются, но следующая композиция еще не началась. Он наслаждается этими короткими мгновениями, пока воспоминания о том, как и что он делал, еще не навалились на него, и он не начал копаться в своем выступлении, выискивая малейшие оплошности, которых, кроме него самого, возможно, никто и не заметил. Чимин делал это всегда и вряд ли когда-нибудь перестанет, но сейчас, когда эйфория наполняет его голову, а тело дрожит от приятной усталости, он — самый счастливый человек на земле. И только ради того, чтобы чувствовать это снова и снова, он готов вновь месяцами проводить день и ночь в зале за изнуряющими тренировками, ожидая того момента, когда наконец сможет ступить на этот исчерченный полосами и царапинами паркет. Чимин — явно зависимый, но еще никто не придумал, как бороться с наркотиком под названием сцена.       — Чимин, это было прекрасно, — звучит голос совсем рядом с ним. Ли Вонхи стоит у края кулис, готовясь к выходу, а рядом с ней возвышается Сон Седжун, уверенно улыбаясь и негласно подтверждая ее слова кивком. Похвала от сонбе, лучших участников, да еще и капитана команды возносит его до небес, он закусывает губу, кивает и дарит яркую улыбку в ответ, желая удачи. Они выступают последними перед антре, и Чимин даже представить не может, какое, должно быть, испытывают давление.        Но ему тоже не стоит расслабляться — после торжественной речи ректора института и главы кафедры следует хоть и небольшой, но, подобно маленькой вишенке на торте, лакомый финальный танец их команды, поставленный, чтобы показать как личные умения танцоров, так и уровень всего коллектива. И пусть в нем Чимин не занимает особой позиции в отличие от того же Хосока, мысль о возможности выйти на конечно не самую, но все же большую сцену, греет душу.       — Чимин-и, — доносится непонятно откуда едва слышное шипение. Чимин вертит головой, но вокруг лишь занятые своим делом танцоры и никого, кто хотя бы смотрел бы в его сторону. — Чимин-и, мы тут, — на этот раз совсем близко, но рядом лишь складки плотного тяжелого занавеса, разве что… — Чимин, ну, иди сюда, — и он почти не пугается, когда из-за этих самых складок высовывается рука и говорит знакомым голосом, зазывая.       — Тэ, ты что тут делаешь?! — так же шипит Пак, стоит ему заглянуть за занавес. — Как ты сюда вообще попал?       — Хосок-и хен рассказал нам, как пробраться сюда, но предупредил, что если вдруг что, его хата с краю, — довольно и будто хвастаясь, рассказывает Ким, а Чимин от его слов только хмурится:       — Нам?       — Да, нам, — раздается еще один приглушенный голос, и из глубины занавеса появляется второй шпион, запутавшийся в дорогущей расшитой ткани. Чимин кидает взгляд на Тэхена, и ему становится ясна причина (или одна из) его прекрасного настроения. Чон приглаживает вставшие дыбом наэлектризованные волосы, упирается в него непривычно-уверенным взглядом и произносит: — Хен, мы смотрели твое выступление отсюда, и, пусть атмосфера немного не та, но зато мы были ближе всех и точно можем сказать, что ты был лучшим.       И Чимин, что ж, впадает в ступор. Но кто бы на его месте не? Такое длинное предложение от вечно паясничающего Чонгука без единой подколки, да еще и это «хен» — самое что ни на есть чудо. Пак не знает, повлиял ли на второкурсника так его танец или же заставил Тэхен, но в одном он уверен — сегодня точно что-то произойдет, а вот хорошее или плохое — это уже отдельный вопрос.       — Айщ, ты, мелкий! — он протягивает руку, собираясь хорошенько так потрепать Чона за его черную шевелюру и попытаться скрыть этим свое смущение, но резко останавливается у самой пушистой челки. Логическая цепочка из предположений звеньями окольцовывает его голову — если Чонгук и Тэхен здесь, тогда, может быть… — Кстати, когда вы сказали «нам», вы имели в виду вас двоих или есть еще кто-то? — спрашивает и как бы невзначай заглядывает за их спины Чимин. Ким пожимает плечами:       — Мм, нет. Здесь только мы с Гуком. У Намджун-хена вроде не получилось, а на счет других не уверен.       Ответ Тэхена гасит уже успевшую разгореться слабым огоньком надежду в голове Чимина, словно «Катрина» крохотную спичку. Кажется, у Чимина получается скрыть разочарование на лице. Друзья ничего не замечают — Тэхен принимается рассказывать о своих впечатлениях от просмотра целого концерта прямо со сцены в качестве нелегала, а Чонгук иногда дополняет его слова, и Чимин слушает их, но как-то в пол-уха. Почему-то мысль о том, что огромный зал, несколько сотен людей, которых он никогда не знал и не узнает, видели его танец, оттесняет все остальные. Все они, незнакомцы, чужие ему люди — пришли, но только не один единственный, тот, для которого он станцевал бы даже в каморке два на два, даже в полной тишине и без единого лучика света. Но его здесь нет. Чимин его не приглашал — это правда, но он никогда не поверит в то, что Мин не знал о концерте, будучи лучшим другом Хосока. Он соврет, если скажет, что не ждал его. Что когда танцевал свой лучший на данный момент танец, не представлял, как из зала на него смотрят кошачьи глаза, и уже только лишь из-за этого волновался, как на вступительных. «Он мог быть занят или не смог из-за огромной толпы людей», — хочется думать Чимину, только вот Юнги не тот человек, которому мешают такие мелочи, как забитый рабочий график и чужие взгляды. Мин избегает его третью неделю подряд — и в этом все дело.       Из зала после небольшого затишья доносится чрезвычайно громкое улюлюканье, и весь состав группы подбегает поближе к краю кулис, чтобы узнать причину всеобщего ликования. А там — Сон Седжун, целующий Ли Вонхи прямо на глазах у полного зала людей. И Чимин расстраивается сильнее, но вовсе не потому, что его бывшая «самая-самая большая любовь» целуется с кем-то, а потому, что совсем ничего не чувствует, глядя на это. И это лишний раз подтверждает, насколько он встрял.       — Ты что-то сказал? — спрашивает стоящий рядом Хосок, потому что Чимин не может сдержать рвущееся наружу разочарование и шипит вслух ядовитое «чертов трус», когда они готовятся к выходу на поклон.       — Нет, хен, ничего.       Со сцены зал почти не видно — лишь первые ряды, отведенные под места для почетных зрителей — но он все равно обводит взглядом засвеченный белым светом океан людей, будто сможет кого-то там разглядеть. Но как разглядеть того, кого нет? И поэтому Чимин опускает глаза.       Финальный танец он отрабатывает идеально. Его гордость слишком велика, чтобы позволить личным чувствам взять верх над собой, и он не позволит ни единому рту открыться, чтобы сказать, что он не заслужил свое место. Да, он никогда не прощает себе ошибки, но и судить его дано не каждому.       Зал еще долго рукоплещет, даже когда опускают занавес. Они по традиции обнимаются в кругу, поздравляя друг друга с успехом, и отдельно — новую и совсем неожиданную для всех, кроме Пака, разумеется, пару Сон Седжуна и Ли Вонхи. Чтобы сбежать от неловких вопросов и взглядов, капитан команды даже отменяет обязательный после каждого выступления разбор полетов, чем удивляет всех еще раз и снова — за исключением Чимина, который быстро сгребает вещи и исчезает из общей гримерной.       Он не расстроен, нет. Скорее очень, просто безумно разочарован. Но вот только в ком именно? В резко и безосновательно отдалившемся от него Мине или все-таки в таком простодушном и самонадеянном себе? Почему он решил, что сумеет вскрыть толстый панцирь Юнги? С чего он вообще вздумал, что нравится ему? Из-за того поцелуя? Серьезно? Он был уверен в этом раньше, но сейчас все кажется лишь игрой влюбленного разума — Юнги никогда не говорил ему этого, а значит, Чимин не имеет права ожидать особого к себе отношения.       Ведь не имеет же?       

***

      Юнги несется (насколько это возможно при его стиле бега) по коридору. Чимина в гримерке не оказалось, хотя он пошел туда почти сразу, как только закончилось выступление.       — Чимин быстро собрал вещи и вышел. Он не говорил, куда пойдет, хен, — сказал ему Хосок, которого он выцепил из кучки воодушевленных танцоров. В полном упоении восторга Чон не совсем понимал, что от него хотят, но Юнги, отчаянно глядящий на него и по сторонам, заставил подумать его получше, и он добавил: — но выйти отсюда не через парадный вход можно только одним способом — через западное крыло. Скорее всего, он пошел там.       Западное крыло оказалось не самым просторным, но извилистым коридором. Тихим и пустынным, словно он оказался на Марсе, и полностью лишенным каких-либо признаков наличия людей. Последнее, к слову, было бы совсем неплохо, если бы в числе этих самых людей не было так же и Пака, которого он искал. Но почему-то он был уверен, что Чимин был здесь. Словно что-то тянуло его вперед, заставляя сворачивать снова и снова, продолжать искать.       Что это было — слепая уверенность или судьба — Мин не знает, но завернув в очередной раз за угол, он на мгновение теряется. Спина, облаченная в белую невесомую ткань, кажется миражем, но у парня, что идет впереди, блондинистые волосы и приличных размеров сумка в руках. Он нашел его.       — Чимин! — голос не слушается, когда он окликает его, и чужое имя звучит неуверенно, но все же достаточно громко, чтобы заставить его обладателя обернуться.       Кажется, Чимин не удивлен. Скорее напуган. Он не произносит ни слова, но его глаза говорят за него: Мин последний человек на земле, которого он ожидал увидеть. И сейчас, стоя перед ним, под этим напряженным и ожидающим взглядом, Юнги теряет дар речи. Он так много хотел сказать, а теперь ему кажется, что ни одно слово не способно выразить его истинных чувств. Но Пак выглядит так, будто вот-вот сорвется на бег, если еще хоть мгновение пройдет в тишине — он в самом деле делает шаг назад, когда Юнги наконец собирает мысли в кучу и произносит:       — Чимин, ты в порядке?       «Что, черт возьми, ты несешь, Мин Юнги?», — думают одновременно два человека. Но если у Юнги этот вопрос имеет скорее риторический характер, то Чимин действительно не понимает, о чем говорит этот хен.       — Я имею в виду то, что произошло во время последнего выступления твоей кафедры. Твой… капитан команды. Возможно, тебе сейчас не хочется никого видеть, поэтому ты и ушел в это богом забытое место, и я знаю, что я не тот человек, который имеет право поднимать эту тему, но я чувствую, что должен сказать это тебе.       Смысл фраз, которые тараторит Мин, долетает до Чимина лишь на треть. Он говорит что-то о выступлении, о самом Паке и еще, какого-то черта, о Сон Седжуне, но все отходит на второй план. Ему хватает пары слов, чтобы понять: Юнги был на концерте. Даже если не ради него, даже если чтобы поддержать Хосока или же просто так, без причины — не важно. Юнги был там, а значит, точно видел Чимина и его танец. И сейчас Юнги тоже здесь — все такой же красивый даже в самых невзрачных вещах и с по-дурацки примятыми волосами. Он зачем-то искал его, обошел весь этот чертов лабиринт, в котором запутался сам Чимин, и нашел. Долго молчал, стоял и просто смотрел, а теперь говорит что-то с этим серьезным, вымученным лицом, словно каждое слово дается ему с трудом, и Чимину приходится заставить себя не только слушать низкий шепелявый голос, но и ту бессмыслицу, которую он им произносит.       — Дерьмо случается. Однажды человек, которого ты полюбил, выбирает не тебя, и ты начинаешь искать причину в себе, думать, что с тобой что-то не так и что где-то ошибся. Я говорю это потому что пережил сам, но, Чимин, это не стоит того. Ты можешь грустить, можешь быть злым или плакать, но прошу, никогда не сомневайся в себе. Просто знай, что ты — самое прекрасное, что я когда-либо встречал, и, поверь мне, если человек не влюбился в тебя с первого взгляда, значит что-то не так с этим человеком, а не с тобой.       У Чимина кружится голова. Юнги называет его самым прекрасным и просит ему верить, но Чимин не верит даже в то, что все это сейчас не сон. Всего несколько минут назад он рассыпался в проклятьях, коря себя за то, что снова позволил себе утонуть в человеке, даже не удостоверившись полностью во взаимности чувств, а теперь не знает, куда себя деть, переполненный этими самыми чувствами. И поверить в реальность происходящего мешает еще и то, что вещи, о которых говорит Мин, кажется, имеют к нему отношение, но Чимин совсем не понимает, какое.       Но затем, точно так же, как молот обрушивается на наковальню, слова Юнги обрушиваются на Чимина десятитонной глыбой:       — Будет нелегко отпустить свои чувства, но возможно однажды наступит тот день, и ты встретишь того, кого сможешь полюбить вновь. Полюбить еще сильнее, чем любил Сон Седжуна.       Тишина, еще более ощутимая, чем была в первые секунды их встречи, повисает между ними. Юнги сглатывает горькое послевкусие сказанных слов и пытается выдавить из себя улыбку. Он поднимает глаза, но натыкается на непроницаемое, ничего не выражающие лицо Пака и тушуется. Он, конечно, знал, что не силен в словах поддержки, но чтобы настолько…       В своих белых одеждах и с этим остекленевшим равнодушным взглядом Чимин напоминает ему призрака из второсортного фильма ужаса, которые всегда больше бесили, чем пугали его, но именно в этот момент ледяной холодок впервые пробегается по его позвоночнику. «Я сказал что-то не то?», — спрашивает он у самого себя и тут же получает ответ: «Мин Юнги, ты только и делаешь, что говоришь что-то не то, так чему удивляешься? Часто ли тебя пытается утешить и поддержать человек, который не делает ничего, кроме как творит непонятные, не обремененные смыслом поступки?», так что, расценив реакцию Пака как должное и, видимо, хлебнув где-то храброй воды, он продолжает:       — Боже, да и стоит ли вообще расстраиваться из-за этого Сона, Чимин-а? Он же и слова сказать не может шестеркам, которые постоянно увиваются за ним. Да еще и слепой похоже, раз не заметил то, как ты смотришь на него… — последнее вылетает у Мина случайно, но осколки его гордости и чувств все равно режут по языку. Признавать, что боролся, даже зная с самого начала, что проиграешь, оказывается слишком болезненно. Только отступать уже поздно. О себе он подумает позже, когда у Чимина больше не будет такого вида, будто он вовсе не здесь — ничего не слышит и не видит. В его голову лезут самые бредовые вещи, и он не видит смысла их сдерживать: — Слушай, хочешь, я просто пойду и набью ему морду. Прости, я понимаю, что это твой выбор, но я не хочу, чтобы ты загонялся из-за кого-то, как Сон Седжун. Можешь считать это моим эгоизмом и личной неприязнью, но…       — Помолчи.       Юнги вскидывает взгляд от Паковых кроссовок к лицу. Чимин впервые за все то время, что они здесь стоят, открыл рот, поэтому даже если это было для того, чтобы сказать, чтобы он заткнулся, Юнги плевать.       — О чем это ты говоришь, хен? О чем таком ты, черт возьми, говоришь? — выражение лица Чимина не меняется, когда он произносит слова, будто в нем есть та жуткая голосовая коробка, которая начинает вещать голосом дьявола, стоит батарейкам начать садиться.       — Я абсолютно серьезен, Чимин-а, — он сжимает кулаки, чтобы показать решительность своих намерений пойти навалять (попытаться) атлету в полтора раза выше него самого, — если тебе станет лучше, я правда возьму и хотя бы разок вмажу ему. Чимин, мне все равно, твое разбитое сердце заслуживает получить хоть какое-то утешение, но если ты все еще любишь его, даже после того, что он сделал, я не стану—       Во второй раз Юнги прерывают уже не слова Чимина. Перед тем, как его в прямом смысле затыкают, он видит горящий алым огнем взгляд, такой же, как той ночью на кухне в квартире Джуна, а затем ощущает лопатками холодную стену позади себя и обжигающе-мягкие губы на своих собственных. Чимин… да, он целует его, но Юнги никогда бы не подумал, что через поцелуй можно выразить что-то кроме любви и нежности. Гнев. Он чувствует его гнев, когда Пак с силой и без нежных прелюдий облизывает его нижнюю губу, оттягивает зубами, едва не прокусывает до крови и всасывает. Чимин не закрывает глаза, Юнги тоже, и поэтому продолжает неотрывно таращиться в увеличивающиеся с каждой секундой зрачки, пока одной рукой его вжимают в стену, а другая пальцами впивается в основание шеи, сдавливая кадык. Чимин врывается в его рот с языком, беспардонно и нагло, и Юнги даже не пытается поспевать за ним. Его разум отключается, все, что он может делать — это слушать эти до невозможного непристойные звуки, подставлять лицо и дышать-дышать-дышать, открывая рот, как выброшенная на берег рыба. Чимин почти рычит, кусая чужой податливый язык, и Юнги рвано выдыхает от этого контраста боли и наслаждения, не понимает, что делает, почти стонет, но тянется сам, и его снова накрывают пухлые губы, о которых он грезил, самым долгим и грубым поцелуем в его жизни.       Он откидывает голову и хрипит загнанным зверем, когда с пошлым причмокиванием, Чимин наконец прекращает свою болезненно-сладкую пытку. Юнги чувствует, как из уголка его рта тонкой нитью тянется слюна, он опускает взгляд от потолка и видит, как блестят губы и глаза у парня напротив. От этого вида Мин тяжело сглатывает ком в горле, добавляя его к заметной тяжести в низу живота.       — Чимин, — глухо, словно говорит впервые в жизни, произносит он имя. Чимин перед ним смотрит исподлобья и будто выжидает. Дышит точно так же, как он — глубоко и часто, и Юнги уверен, мутная поволока на глазах у него сейчас тоже, как у Чимина. — Я сказал, что мне все равно, но прошу: если ты думаешь, что именно так тебе станет лучше, не поступай так. Не поступай так со мной.       Тень Пака, который одного с ним вообще-то роста, снова накрывает его. Он чувствует то же горячее дыхание и губы в паре сантиметров от своих, и, как зачарованный, смотрит.       — Я же сказал тебе помолчать, хен, — Чимин забывается, переходит на диалект, и его обычно высокий и легкий голос сейчас сочится неприкрытым раздражением. — Серьезно, что еще мне нужно сделать, чтобы до тебя дошло? — он протягивает руку, шарит где-то сбоку, раздается короткий скрип, и напряженное тело Юнги проваливается в появившийся из ниоткуда дверной проем, оказываясь на темной лестничной площадке. — Сделать так?       Юнги делает судорожный вдох, когда, влажное и горячее касается раковины его уха, скользя аккурат по проколам в хряще, сейчас свободным от серебряных колец. Чимин, играясь, прикусывает мочку, и Мин почти чувствует, как тот самый чуть кривоватый передний зуб оставляет невидимый след.       — Так?       Светлые пряди щекочут где-то под челюстью, когда Пак опускает голову, коротко облизывает и прихватывает губами тонкую кожу у основания шеи, а его руки вплетаются в волосы Юнги, ногтями царапая затылок.       — Или—       — Чимин!       — Так?       — Ахм!       Юнги в последний момент затыкает рот ладонью. Его жалкие попытки отпихнуть Чимина руками не помогают, когда Пак всем телом подается вперед, и его бедра вжимаются в бедра Юнги. Он смотрит вниз, туда, где светлая, легкая, кажется, хлопковая ткань касается недвусмысленно топорщащейся ширинки его джинсов с таким идеальным давлением, что у Мина перед глазами плывет. Чимин жмется к нему, соединяет их животы и утыкается лбом в плечо.       — Это не Седжун сонбе, — где-то на периферии улавливает Юнги голос. Дыхание прожигает его в районе ключиц, он прислушивается. — Тот, кто мне нравится. Это не он.       Чимин замолкает, ждет ответной реакции, но только чувствует животом, как быстро и неровно дышит Мин. Он отсчитывает еще пару секунд, и приподнимает голову, снизу вверх глядя на рэпера. Тот отнимает руку от лица и смотрит перед собой на неаккуратно выкрашенную в персиковый цвет стену.       — Что ты хочешь этим сказ—       — Хочу сказать, что это ты, — Чимин наконец создает между ними дистанцию — пусть в жалкие пару сантиметров, но этого хватает, чтобы Юнги снова мог нормально дышать воздухом — не Чимином. — Это ты, хен, тот, кто нравится мне. Не Сон Седжун, не кто-либо еще. Это не может быть никто кроме тебя, и даже не вздумай снова говорить этот бред, иначе тем, с кем ты действительно сегодня подерешься, буду я.       Чимин хмурит брови и смотрит прожигающим взглядом так, что любой, кто увидел бы их со стороны, подумал, что действительно назревает драка. Юнги молчит, поочерёдно заглядывает Паку в черные глаза и в тысячный раз за несколько секунд перематывает в голове чужие слова. Смотрит, пытается прочитать в них то, что услышал ушами и чувствовал кожей. А у Чимина не взгляд — зеркало. И видит он в нем себя.       — А ты, хен? Что насчет тебя? — спрашивает Чимин. Его едва заметно потряхивает — то ли от холода на лестничной клетке, то ли все же из-за наконец вихрем вырвавшихся на свободу чувств. Из его голоса по крупицам исчезают спесь и враждебность, они опадают еловыми иголками с засохших ветвей, осыпаясь к ногам. Черные дыры в его глазах поглощают сами себя — темно-карие, они ждут ответа. — Я признался тебе, ты не можешь снова промолчать, знаешь?       Руки Чимина исчезают с плеч — «Нет, не отпускай», — загорается красным мысль в голове, и Юнги только сейчас замечает, что Чимин больше не держит его — он сам вжимается в стену позади, и только ее отрезвляющий холод помогает держаться ему на ногах. Интересно, насколько сильно порицается в современном обществе со всеми его здоровыми отношениями и культом осознанности тот факт, что Юнги, чтобы жить, а не существовать соломенной куклой, отныне, кажется, нужен Пак Чимин? Наверное, очень сильно.       — Да, я знаю— как ответ на последний из десятка заданных вопросов.       На все остальные — щекочущее, поначалу совсем невесомое, а потом — дрожащее и какое-то неловкое — прикосновение горячей сухой ладони к щеке. Чимин замирает, позволяет снова и ждет. Юнги оглаживает его скулу, подушечками пальцев проводит едва-едва по коротким ресницам, касается века, уходит к виску, и Чимин, как преданный, самый наивный щенок, ластится к этому теплу, так не (у)жно, обволакивающему его с головы до ног. Так разнится — то, как Чимин касался Юнги — грубо и пошло, словно бросая вызов, и то, как делает это сам Мин — самозабвенно-ласково, почти благоговейно. Так, будто всю жизнь прожил лишь ради этой секунды. Будто? Нет, так и есть.       И Юнги знает. Знает ответ на каждый вопрос, знает все, кроме того, как умудрялся держаться все это время. Как нашел в себе силы не сорваться, не подойти прямо там, в четырех стенах, три из которых — зеркальные, не коснуться плеча в оранжевой безразмерной футболке, не заглянуть в глаза-полумесяцы. Не вдохнуть полные легкие спертого горячего воздуха и не сказать:       Я люблю тебя.