Сакэ, молоко, моти и чай

Воздух был заряжен электричеством. Серое небо то и гляди разорвётся сверкающим клинком молнии. Прямо как у неё в ножнах. Аой подходит к койке с каким-то недоверием, со страхом смотрит на смоляные волосы, прекрасные и ровные ресницы, пылающие вишнёвым огнём губы… Хочется. Хочется узнать какие они на вкус… Девушка напряжённо машет головой. Какие идиотские мысли! Будто она влюбилась! Вот ещё! Точно не в Канао. Как вообще можно влюбиться в человека, которой постоянно молчит? В человека без собственной воли. В её диморфотовые глаза, в брови, среди которых сахарными пылинками красуется утренняя роса, в заколку, такую же как у сестёр, но особенную. Как и сама Цуюри. Вроде охотница как охотница, а всё-таки есть в этой блеклой внешности нечто особенное, необычное. Изюминка. — Аой? В своих мыслях девушка не заметила, как низко она склонилась над нежным и гладким лицом. Так близко к алеющим губам..... — У…Утра! Я просто изучала твои ранения! И вообще, сегодня ты спала намного дольше обычного, может, это последствия искусства демонической крови, вот я и решила проверить! Собирайся на завтрак! — Но, Аой, мое лицо не ранили.....

***

Да что же это такое?! Все эти ощущения, мысли и чувства… Никогда такого не было и вот опять! Кто бы не попадал на лечение в поместье бабочки, всегда, абсолютно всегда ученица Шинобу была самым спокойным и любимым пациентом синеглазки. С Цуюри всегда тихо, она не кричит, не отнекивается от горьких лекарств. Ест что дают и готова ходить на бесконечные тренировки по простой просьбе. Но, проводя с Цуюри всё больше и больше времени, Канзаки, противореча сама себе, начала искать нечто иное в своей «сестре». Рыться за темными как ночь локонами, мягкими очертаниями, жестоко срывая их и разглядывая её такие же идеально неприметные внутренности. Медленно, постепенно начиная ненавидеть эту, такую безэмоциональную сторону Канао. Аой знает её с детства. Как бы она не выпендривалась, она не такая. Не блеклая, не обычная, не простая. С такой судьбой нельзя быть блеклой, с таким прошлым нельзя быть обычным, с такой работой нельзя быть простой. — Сестрица Аой? Сестрица Аой! Сестрица! — А? Суми тихонько держится за полы медицинской сорочки брюнетки. — Ты вся в своих мыслях, сестрица! Что-то случилось? — А, нет. Будь добра, сходи за полотенцами и отнести их к сестрице Канао и тем двум мидзуноэ в соседней комнате. — Хорошо! В суете странное чувство потеряло свой пурпурно-надоедливый цвет. В конце концов, это всё не так важно, пока угрюмая девушка лечит, а молчаливая защищает. Не так важен страх и зависимость от её нечеловечески фиолетовых зрачков.

***

А небо всё-таки не задержалось. Барабанная дробь отбивается каплями дождя. Умиротворяющий стук смывает и очищает пропасть грязи, кажется он должен так же смывать оболочки лжи, из которых Аой силилась выбраться. Она мечтала об этом очень-очень давно. Тряпка, тряпка, тряпка, тряпка, тряпка… Мечтала перестать язвить, перестать притворяться сильной, признать любовь. Конечно, разрывая их, можно задеть тонкую кожу. Хотелось бы Канзаки сказать, что она не боится оголить мясо… Но это не будет правдой, пока её неприкрытые ноги в объятиях ледяной воды заставляют трепетать побитые струны в самом сердце. Всё же влюбилась… Может, это и есть причина, почему так плевать на холод этот идиотский? Стоя босиком, в тонком сетчатом халате, она непрерывно смотрит в глаза, из-за которых господин сон покинул её в своих мягеньких, бесшумных ботинках. — Посидишь со мной? Им обоим плевать.