Сакэ, молоко, моти и чай

Аой позволяет очередной порции крепкой жидкости попасть в горло. Себя опять не узнать. Конечно, она и раньше пробовала сакэ, но только пару глотков и даже представить не могла, что когда-нибудь начнёт получать от этого удовольствие… Хотя о каком удовольствии может идти речь? Терпкий, спиртной вкус — лишь способ забыться. Забыть вчерашний случай..... Канао же было будто бы все равно. Её глаза смотрели так же тихо и безответно. Сказать, что Канзаки завидует — ничего не сказать. Только одна деталь оставалась в смоляных ресницах. В чëрном бархате белыми звëздами, сахарными пылинками… Желанием Аой, недоступной мечтой, любовью. Разрывает. Стыдно, просто стыдно, страшно, неразличимо. Мыслей слишком много, хочется просто выдрать их из головы спутанным клочком бичовки. Выдрать и белые проклятия пылинок, выдрать с корнем эти неестественно пустые глаза, видящие сквозь очертания боли и смеха, сквозь сами эмоции и тела. Их не трогают слезинки своим солëным желанием, они не тонут в дымке сожалений. В них также нет дрожи Аой, страшно больных воспоминаний. Вспоминая этот вкус, становится больно в районе груди, чуть слева. Хочется плакать. Но, даже сидя в углу, пропивая законный рабочий день, что по уму должно вселить в хрупкое девичье тело куда более страшный стыд… Даже здесь с языка не уходит нежный, будто вишня с ванилью вкус пылающих закатом губ. В пьяном воображении всплывают околевшие от ледяного дождя пыльцы, они мнут складки на темно-синей юбке, теребят белую, мокрую кожу пояса, в конце концов ложатся на тугие хвостики Канзаки. Фаланги хрупко касаются аквамариновых бабочек, стягивают очень аккуратно, боясь сломать. Это не от любви к безделушкам, или заботы об Аой. Эти движения всего лишь дрянная дань памяти к погибшей сестре, к стольким охотниками поместья бабочки, что так же не вернулись домой… Собственные тонкие полосы зажимаются в линию. Волосы встают дыбом, щеки загораются. Хочется забыть. Нет, прижать к сердцу… Или всё же вычеркнуть из истории собственных чувств? Слишком много противоречий. Мозг кипит. Все эмоции забиты слишком плотно, чтобы можно было просто разгрести их по полочкам. Боль заполнила разум и тело не выдерживает. Цугуко, признанная самим столпом бабочки, очень талантливая… Канао, она… Никогда не оценит кого-то вроде Аой… Кого-то глупого и бесполезного… Кто-то… Кого-то...... Кого-то, перед кем она прямо сейчас стоит и истекает кровью. А? Из сонной дремы её ледяным воздухом выдернули в действительность. Руки трясутся, Цуюри еле стоит, опираясь на стенку. Свет уходящей Луны слабо играет в её волосах, даже сейчас синеглазая думает, насколько это красиво…

***

В палате пахнет гнилой древесиной и рисовым тестом. Хочется потеряться в смоле еë волос, зарыться, остаться там на всегда. Пол тихо скрипит, пальцы мягко скользнули по горячей щеке. С нежеланием и даже некой боязнью приходится напрячь мышцы ног. Еще и еще, Аой моргает, пытаясь придти в себя. Шинобу привычно скользит вдоль долгих коридоров, раздает указания. Мелодичный, сладкий и как всегда чересчур радостный голос столпа вибрирует где-то в подкорке мозга. Ватные ходули несут тело Канзаки к столовой, так же рутинно — девушка грубо покрикивает на каких-то уж слишком задержавшихся на обеде пациентов. Не хотят топать на оздоровительные тренировки, как всегда. Снежно-белая сорочка слегка колыхнулась, взгляд светлых, как утреннее небо глаз упал на странный полупустой стол. Набор блюд, стоящий там, был крайне специфичен и вызывал подозрение. Саке, молоко, моти и чай. Как объясняла сразу после отключки цугуко, Кочо, искусство крови убитого демона было довольно странным, но слабым. Однако у всех попавших под его эффект возникало резкое влечение именно к этому набору продуктов. А значит, должно было возникнуть и у Канао. — Но… Я не хочу! — Диморфортовые глаза вновь заставляли забыться, было так необычно слышать нечто подобное из её уст… Противоречие… Приказу? Нет, скорее простой дружеской просьбе… Однако чтобы Канао что-то оспаривала...... Радостный луч пробежал совсем близко с губами Канзаки, та нервно, немного смущенно прикусила верхнюю. — А что ты тогда хочешь? — … — Твои волосы.