Костры над рекой

Это всё туман и костры над рекой. В сумерках воздух тягучий и свежий, пересыщенный запахом трав, — вот-вот начнет истекать смолой и твириновым соком. Данковский, кажется, этим воздухом пьян. Птички-мысли пустые, путаные, только поймать попытаешься — разлетаются стайками, а по вискам кровь стучит, спугивает, — не ухватишь. Данковский вдыхает глубже; где-то на грани вспыхивает огонёк возбуждения. Его раздевают неторопливо, с сосредоточенной серьёзностью; у Бураха так много шарма, особенно в этой хмурой складке между бровей, — Данковский позволяет себе полуулыбку. Поцелуй в шею (от щетины немного колкий, но такой славный) зажигает на щеках летние закаты. Руки чертят кривые от линии волос по грудинно-ключичной вниз, вдоль рёбер за спину, на края лопаток, по рифам позвоночника до остей тазовой, обратно на вентральную, оглаживая косые мышцы живота, неторопливо, с нажимом, — Данковский запрокидывает голову и рвано выдыхает: боже. Бурах целует в угол челюсти и дёргает за ремень. Данковский тянет его на себя, тоже целует, ерошит волосы, массирует за ушами; может, линии ему и не даются, зато эрогенные зоны у людей плюс-минус совместимы по топографии. Следующий поцелуй уже в губы, с языками, мокрый и жаркий, как ладонь на оголённом бедре, — Данковский как-то внезапно для себя остаётся совсем без одежды, и тепло прикосновений на контрасте с общим холодом только подстёгивает. (Между ними начинает искрить.) Одному оставаться раздетым несправедливо и неэ (сте)тично; Данковский требовательно тянет куртку Бураха вверх. Бурах намек понимает и куртку послушно скидывает, штаны снимает уже сам, — в темноте голое тело ярко белеет. Данковский спохватывается, говорит: давайте зажжём свет, под покровом ночи не комильфо, пусть чувства и обострены до предела, но хочется ведь не только трогать-слышать-ощущать, видеть тоже хочется. Бурах, кажется, закатывает глаза. Но желание цапаться и язвить обоюдно отсутствует, поэтому он молча выходит и возвращается с лампадой; рыжий свет фактурит профиль и волосы красит в медь. Лампада пристраивается недалеко от топчана, Данковский игриво улыбается и тянет руки: идите сюда, будем крепко обниматься. Дважды звать не надо; топчан под весом двух тел опасно прогибается, но Бурах на поднятые брови отвечает утвердительным кивком: выдержит, Ойнон, не бойся. (Данковский, в общем-то, и не боится.) От коленки вверх, сжимая и слегка царапая, широко огладить внутреннюю поверхность, — ласка Бураха простая и грубая, Данковский с неё задыхается, переходя на тихий скулёж, когда к руке добавляются губы. Он ногтями скребёт простынь, давится стонами, выгибается до хруста в спине — от чужого языка ломает, как прокажённого. Когда Бурах отстраняется, Данковский резко садится и, толком не отдышавшись, шепчет: моя очередь, двигайся подальше от края, упадёшь же. В рот Данковский берёт толково, он это знает и ухмыляется про себя, когда Бурах удивлённо выдыхает откуда-то сверху. Заглотить на две трети, плотно прижать языком, выпустить, отвести крайнюю плоть, облизать и снова заглотить, насколько позволяет поза, — рука на затылке подрагивает и сжимает волосы. Данковский помогает руками, перекатывает в ладони яички, слегка мнёт, не забывая работать горлом: напрячь и расслабить, обхватить губами, совсем слабо зубами прижать. Схема классическая, но более чем рабочая: Бураха хватает не особо надолго, Данковский сглатывает и облизывается, сохраняя зрительный контакт, — «ни стыда, ни совести» читается в восхищенном взгляде Бураха. (Данковский решает добить и прижимается раскрасневшимися губами к чужой руке, выцеловывая-прикусывая каждый палец.) Пальцы потом вроде как закономерно должны бы оказаться внутри, но есть один нюанс: из масел под рукой только льняное. Данковский, приоткрыв флакон, чихает и поспешно втыкает пробку обратно; льняное масло, разумеется, отдаёт рыбьим жиром и не имеет никаких прав на применение в качестве лубриканта. Флакон летит в груду одежды, Данковский направляюще давит Бураху на грудь: ложитесь на спину, Ворах, будем импровизировать. Одну ногу перекинуть, на бедра сесть, пальцы облизать и в себя, растягивать медленно, закусив губу, вздёрнув брови, и смотреть неотрывно, пока глаза напротив совсем дикими не станут, — если прислушаться, можно услышать, как лопаются ниточки чужого терпения. Насаживается Данковский так же неторопливо, давая себе привыкнуть: страсть страстью, а ему завтра снова весь день на ногах. Бурах смотрит на него исподлобья с какой-то безграничной тоской, но до основания опустить не пытается, хотя коленку стискивает так, что наверняка останутся синяки. Двигается Данковский тоже сам, упираясь в напряжённый живот дрожащими руками. Бурах подмахивает бёдрами, царапает ногтями бока, в запале легонько шлёпает по ягодице; Данковский довольно жмурится: а ведь неплохо, очень даже вполне. Первым кончает Бурах, Данковский хочет себе додрочить, но сказанное непререкаемым тоном «убери» укладывает на лопатки. Бурах опять начинает это. Данковский не знает, как это назвать, потому что в его лексиконе таких слов нет и, вероятно, их в принципе ещё не придумали, но ощущения невозможные: от того, что руки Бураха чертят на теле какую-то невидимую сеть, Данковского просто размазывает. Он кончает в чужую ладонь, кусая кулак и едва ли не плача: боже, как хорошо-то, слишком хорошо. Потом, до того, как накроет внезапной сонливостью, они лежат в обнимку. (Потому что теплее, а ещё потому что ласки хочется и нежности, любви чужой.) Данковский гладит Бураха по голове, Бурах лениво зацеловывает Данковского. Засыпают так же, вместе, а утром Данковский просыпается от холода — Бурах, скотина такая, ушёл и не разбудил. Данковский обтирается мокрым полотенцем, делает круг по комнате в поисках одежды; одежда находится сложенной на стуле. (Он почти тронут.) Когда Данковский возвращается в Омут, время уже близится к полудню, и он катастрофически ничего не успевает. Ева, глядя поверх книги, слегка улыбается: «у Вас, Бакалавр, на шее что-то». Данковский зеркалит её улыбку: он прекрасно знает, что Ева знает, что у него на шее, потому что Ева не умеет стучаться, а он не умеет запирать двери. В кабинете Данковский поправляет платок и ворот рубашки, хотя, конечно же, всего ими не прикрыть, — это вопиющее хамство, но Данковский на Бураха почему-то почти не зол. (Это всё туман и костры над рекой, не иначе.)