iii.
29 декабря 2020 г., 21:23
Когда я буду умирать, пообещай, что обнимешь меня.
Когда сотрудники спецназа окружили здание в районе пятидесяти метров, а Гоголь окончательно выдохся осознавая, что не сможет ликвидировать Фёдора в безопасное место уже заранее знал исход, который ни капли его не пугал. Он был готов отдать свою жизнь. Из последних сил используя шинель и перемещаясь в здание, он не успел. Снайпер на крыше магазина сделал выстрел и попал блондину в ребро, но упал тот только в холле у кабинетов. — Загрузка завершена. — иронически и громко объявляет компьютер. Издевательство, не иначе. Ошарашенный Достоевский, наблюдающий за трансляцией с камер. Множество военных, коих не удавалось сосчитать даже предположительно. Голос человека через громкоговоритель, посланного для переговоров с преступной стороной. Раненый Гоголь, плетущийся по коридору к комнате, где находился брюнет. Это была его последняя телепортация. Фёдор подбежал к двери, судорожно пытаясь открыть несколько замков. Железная и тяжелая, времени было всё меньше и меньше. Голос психолога за окном звучал болезненно громко. Достоевский затащил Гоголя в комнату и сел с ним у стены, закрывая рану от пули плащом. Крови вытекало слишком много, а блондин стал ещё бледнее. — Вот, хе-хе...Дос-кун. Проглядел одну. — мужчина натянуто улыбнулся, стараясь сохранять на лице привычную для Фёдора улыбку. Таким он запомнился абсолютно каждому, с кем был знаком. Клоун. Клоун, веселящий всех, в том числе и сам себя, радующийся всему, безумный, яркий, как кислотный взрыв, но только Достоевский знал, что прячется за этой улыбкой и глупым смехом не к месту. Поэтому Гоголь любил его. Умение мыслить и видеть глубже остальных. Чуть глубже? Не-ет. Гораздо глубже и гораздо шире. Умение понять всё и сразу без особых усилий. Умение просчитать всё на десять шагов вперед, с ещё десятью исходами у каждого, взвесить все за и против и даже сейчас, захлёбываясь слезами, рефлекторно выступающими от тянущей боли он полагал, что это всё не просто так. Но Фёдор знатно облажался. Ему несомненно потребовалось бы время, чтобы осознать это и прийти в себя, но его не было. Он смотрел на медленно слабеющего Гоголя понимая, что ничем не сможет помочь, от чего к горлу подступал ком. Ком, мешающий дышать, заставляющий слёзы литься и становиться до тошноты противным самому себе. Николай же, как всегда, с детской надеждой на что-то хорошее наблюдал за главой, дрожащим в панике. Его большая ладонь коснулась влажной щеки Достоевского, стёрла слёзы, пачкая ту в собственную кровь. Только сейчас они поняли, как сильно нуждаются друг в друге.***
О том, что он тогда испытывал, Фёдор решил умолчать. Это была та самая тайна, которую уносят в гроб. — То есть, твой друг погиб защищая тебя? — следователь не ожидал такого исхода. Ему до последнего момента казалось, что Гоголь успел улизнуть. — Да. — брюнет наконец перестал сверлить того взглядом и увёл его куда-то в сторону. — Наверное жалеешь, что один понёс наказание за всё это, да? — мужчина тихо усмехнулся, подтягивая фотографии с места преступления и складывая всё к себе в сумку. — Вы понятия не имеете, о чём говорите.***
— У меня должно быть последнее желание перед смертью, Дос-кун. — он сглатывал последнюю слюну, что практически не выделялась, а затем начал кашлять. Это была кровь — предвестник последних минут. — Так ведь положено? — Да. — Фёдор стёр с его губ неряшливый кровавый след. — Наверное, так и вправду должно быть. Блондин потянулся к Достоевскому из последних сил и осторожно коснулся его губ, тихо и хрипло шепча. — Я пол своей жизни каждый день хотел коснуться их. Подари мне мой последний поцелуй, Дос-кун. Гоголь говорил в пол голоса и медленно склонял голову. В нём почти не осталось сил. Фёдор нервно сдавливал его запястье в попытках найти пульс, но сердце полного надежд Николая больше не билось.***
Он целовал его даже, когда он умер. Он прижимал его бездыханное тело к себе, судорожно сжимал окровавленными руками его одежду и ненавидел себя. Ненавидел себя за то, что так и не позволил Гоголю быть любимым, ведь это не влезает в законы, заповеди и какие-то там чёртовы нормы морали. Достоевский не мог отцепиться, даже когда отряд спецназа уже выпилил дверь. Он был оглушён от боли, стремительно разъедающей его изнутри.
