Scelus

Холодный ноябрь совсем скоро сменился теплеющим декабрем. Начало зимы не только не принесло больше пушистых сугробов, а наоборот — смело с лица земли те редкие бурые горки, расплывшиеся по обочинам. Температура установилась более приятная, поэтому улицы Лондона несколько оживились. Люди сновали туда-сюда в своей нехитрой рабочей рутине, и даже те немногие ленивцы, не имеющие привычки двигаться, начали понемногу суетиться в канун Рождества. Саске плелся домой, совершенно не реагируя на происходящий снаружи праздник. В последнее время он утратил способность эмоционально откликаться на что-либо в принципе, так что предстоящие торжества едва ли могли потревожить его израненную душу. Тот спокойный и мирный год, который с такой радостью провожали счастливые англичане, стал для Учихи самым худшим временем, воспоминания о котором он день за днем топил в вине и бурбоне. Полицейское жалованье он не получал с прошлой зимы, а других источников заработка у него отродясь не водилось. Немудрено, что спиртное, которое Саске без удовольствия лакал, было самого низкого качества. С каждым новым днем он чувствовал, что становится слабее и суше. Однако просветление редко настигало его, потому как обычно спящее сознание так и не успевало воспрянуть под гнетом беспробудного скверного пьянства. Сбережения, которые у того еще оставались, не могли обеспечить Саске даже маломальским комфортом. Да и нужен ли он был ему? Той зимой, когда Саске было двадцать четыре года, он даже и не догадывался на самом деле, насколько был счастлив. Его собственное богатство, так упорно отодвигаемое от самого себя долгие годы, выплыло на передний план, оттенив тем самым все остальное, несущественное. Наблюдая за болезнью брата, за его мужеством в борьбе с нею, Учиха словно обретал смысл своего не так чтобы завидного существования. Любовь, право, чрезвычайно опасная штука, которая иной раз наполняет душу божественным светом, а в другом случае — со всей силы бросает в ров с острыми копьями. Саске, оставшись в столь непривычном для себя одиночестве, чувствовал, что его душу разорвали на тысячу кровоточащих лоскутов, которые никогда более не соединятся в живой организм. Итачи погиб первого декабря. Душа Саске умерла в тот момент, когда его брату предъявили обвинение, которое тот и не пытался оспорить. Сейчас Учихе, последнему из своего рода, было двадцать пять лет. Видит бог, он был самым жалким человеком во всей Англии. Оставленный всеми, в том числе и своей совестью, гонимый толпой и все еще до зубного скрежета преданный тому, кто лгал ему целую жизнь. Саске часто думал о том, что подтолкнуло Итачи к становлению тем, кем он в итоге предстал на суде. Миллионы его самых смелых и страшных догадок каждый раз разбивались о слой промозглой земли, в которой разлагалось тело главного комиссара Лондонской полиции. Им не удалось поговорить после. Ни единого больше слова Саске не услышал от того, к чьему дыханию прислушивался с сокровенным трепетом. Образ внимательного брата и страстного любовника одновременно был последним, врезавшимся в его ослабевшую от ужаса память. Сильные руки, изгиб тонких ключиц, темные глаза с расширенными от вожделения зрачками — именно таким Саске хотел помнить брата. Но не в его силах было изгнать из своих сновидений страшные образы, которые прочно поселились в его голове. Итачи, умывающийся кровью; Итачи, стоящий на груде изуродованных тел; Итачи, безжалостно поднимающий руку на собственного брата: это было воистину ужасно. Дешевое вино, коим Саске, оставивший службу после исполнения смертного приговора, упивался, не приносило ни облегчения, ни счастья. Но пьяный дурман хотя бы немного отвлекал от того ужаса, который теперь обозначался реальностью бедного юноши. Дорога до дома была так знакома, а оттого безумно отвратительна. Саске хотел даже начать плутать по знакомым улицам, словно окосевший заяц, но, глотая отвращение, смог перебороть самого себя. У дверей своей квартиры ему встретился Орочимару, который весь год навещал его. Саске не знал, чем вызвано такое внимание, а врач не горел желанием посвящать его в свои тайны. Если сначала Учиха кричал, плакал, бросался на мужчину с кулаками, требуя хоть каких-нибудь объяснений, то ныне уже давно выбился из сил. Компания доктора воспринималась чем-то привычным, и хоть Саске ненавидел его всеми фибрами своей души и много раз божился прикончить, раз за разом пускал его в свою тесную прихожую. — Саске-Саске, — неодобрительно цокнул Орочимару, когда Учиха, не стесняясь, пихнул его плечом, — где же ваши манеры? Нравится это вам или нет, но я — ваш гость. — Пошел к черту, — брякнул Саске, скидывая тяжелые ботинки. В квартире было не прибрано. Честно говоря, Саске не помнил, когда последний раз брал в руки тряпку. Раньше за порядком следил Итачи, а сейчас... сейчас Итачи не было рядом с ним, поэтому их скромная квартира, которая в прошлом выглядела весьма прилично, ныне пришла в полное запустение. Если бы Саске был трезв, он бы мог испытать некоторое подобие неловкости, глядя на груды мусора на полу и толстенный слой пыли. Но он давно уже не был. Орочимару, не испытывая никакой пародии на неловкость, привычно обосновался на кухне, даже не сняв парадную шляпу. Он терпеливо ждал, пока Саске, перебравший дешевого пойла, опустошает свой желудок. Только морщился каждый раз, когда слышал из туалета соответствующие звуки. Саске же было абсолютно плевать на то, что подумает о нем старый аптекарь, поэтому откашливался он долго и со вкусом. После сей неприятной процедуры хотелось пить, и Орочимару всегда услужливо наполнял ему стакан водой. — Зачем ты это делаешь? — устало спросил Саске, приняв из рук Орочимару холодную воду. Орочимару повел плечами и широко улыбнулся. В его жутких светлых глазах не было ни намека на правду. — А почему нет? По роду своей деятельности я обязан заботиться о больных и слабых, мой милый друг. Я весьма внимателен к вашей беде, поэтому не беру с вас ни гроша за свою учтивость. — Итачи ты тоже помогал, — с ненавистью процедил Саске. Он даже не заметил, с какой силой впился в несчастный стакан. Когда он был не слишком пьян, он понимал, насколько же ненавидит Орочимару. Что он не мог понять до сих пор, так это то, зачем позволяет старому змею являться сюда. — Вы так похожи, — медово ответил Орочимару и достал из небольшого кожаного портфеля кипу бумаг, с которыми всегда возился в любую свободную минуту. Не обращая на Саске никакого внимания, он углубился в чтение собственных каракуль. Не отрывая взгляда от стола, он добавил, — но в отличие от вашего покойного брата вы, Саске, обладаете большей жизненной силой. — И ты заявляешься в мой дом, чтобы говорить мне то, что я уже слышал от тебя сотни раз? Быть может, ты, чертов доктор, слабо представляешь, что на самом деле я к тебе испытываю. Ты, урод, калечил Итачи. Ты убил его своими собственными руками. Если ты думаешь, что я буду принимать твою помощь, то ты глубоко заблуждаешься! Уж не знаю, идиот ты или законченный циник, но меня тошнит от твоего мельтешения. Ты — единственный, кого я могу винить в том, что все вышло таким скверным образом. Ты... — Я могу и обидеться, — пробормотал Орочимару. Он выудил из кармана своего костюма мятое перо и чернильницу, принявшись увлеченно что-то писать. Саске, закипающий от злости, молча наблюдал за тем, как Орочимару закончил длинное предложение своим мелким почерком. Он, наконец, оторвался от своих рукописей и внимательно взглянул на Учиху. — Однажды я и впрямь могу оскорбиться вашей невежливостью, Саске, — медленно повторил он. — Но не сейчас, конечно. Не буду лукавить, я являюсь лицом крайне в вас заинтересованным. Вы, мой дорогой, не раз говорили мне, что вам довелось испытать великие чувства. Пусть даже такие спорные. Отчего же вы думаете, что никто другой не в силах совершить то же самое? Вы хороши, Саске, но не уникальны в своей одержимости. Так перестаньте быть собакой на сене, которая лает на руку, которая пытается вас погладить. — Я не понимаю, к чему ты клонишь! — взорвался Саске. — Я не понимаю! О каких вообще чувствах ты смеешь говорить? Волк-одиночка, который только и делает, что копается в своих рецептах и раздает пилюли. Ты не способен на любовь, Орочимару. Обмануть меня тебе не удастся, поэтому постарайся хотя бы не обмануть себя, чертов кретин. Если ты хочешь добиться от меня благодарности или чего еще, то вот знай, что ни одной доброй мысли о твоей скверной душонке никогда не было и впредь не будет в моей голове! Саске, выпаливший свою гневную тираду, ожидал хотя бы того, что Орочимару отвесит ему смачную оплеуху. Но доктор остался спокойным. Он молча выслушал своего постоянного собеседника и кивнул. На его сухом желтоватом лице застыла восковая маска какого-то абсолютного, пугающего смирения. Он заглянул Саске в глаза. И Учиха впервые за все это время увидел в них что-то кроме пустоты. — Ты и впрямь не понимаешь, — согласился Орочимару, тяжело вздохнув, — глупый, глупый ребенок. Пред тем как со стыдом отправиться на плаху, Итачи попросил меня об одной услуге. Прекрати истерику! — вдруг рявкнул мужчина быстрее, чем Саске успел открыть рот. — Разве ты думал, что твой брат мог бросить тебя в неизвестности, без всякого пригляду? Ты совершенно ничего не знал про него. И я не виню тебя, дитя, ведь ты — всего лишь продукт его необдуманных решений, который впитал от своего преемника все самое лучшее. Итачи пришел ко мне ноябрьским утром минувшего года. Он был чрезвычайно встревожен. Клянусь, я и подумать не мог, что он задумал. Он попросил меня присматривать за тобой, когда его не станет. Несмотря на твой возраст, ты все еще оставался для него тем маленьким братом, которого он однажды пообещал защищать. Он попросил отдать тебе кое-что в момент, когда я пойму, что ты готов узнать правду о том, кем он являлся. Почему я решил сказать это именно сейчас, тебя никак не касается. — И что же? Что же ты молчал все это время?! Что Итачи передал тебе, Орочимару? Саске едва ли понимал, что именно говорит. Багровый луч надежды, который погас для него, вдруг снова шальной искоркой промелькнул перед его ослепшими глазами. Учиха с силой затряс Орочимару за плечи, пока последний, кривя губы, не оторвал его от себя. — Письмо, — коротко ответил он. — Прежде чем ты прочтешь его, Саске, мне бы хотелось напомнить свой статус в твоей жизни. Да и не только в твоей. Долгие годы я наблюдаю за вашей семьей, н-да, за всеми Учихами. Можешь считать это моей дозой морфина, если тебе привычнее рассуждать в подобной плоскости, но моя судьба неразрывно связана с твоей почившей семьей. А так как именно ты являешься последним ее представителем, то также сильно я буду привязан и к тебе. Ты придешь ко мне, Саске. Одним вечером я обязательно увижу тебя возле своей аптеки и клянусь всем, что имею, наша с тобой встреча тогда станет окрашена совсем в другие цвета. Ты не в силах понять меня, милый Саске. Пока что. Однако, когда мы увидимся в следующий раз, ты поймешь, что должен вверить свою душу в мои заботливые руки и... У Саске не было никаких больше сил слушать эти бессмысленные речи. Он вновь схватился за плечи доктора с совершенно обезумевшим видом, и Орочимару понял, что дальнейшее его пребывание в этой квартире может закончиться трагедией. Он вновь оттолкнул Учиху, на этот раз приложив больше усилий и, недовольно кряхтя, извлек из глубокого внутреннего кармана конверт. Саске тут же выхватил его, прижав к груди, как самое дороге на свете. Орочимару принялся собирать свои бумаги, и Саске, который вновь обрел способность видеть сквозь свое горе, внезапно различил собственную фамилию в писанине врача. Однако сил разбираться с этим уже не было, но Саске пообещал про себя в следующий раз обязательно выяснить, чем Орочимару так упорно занимается. — Мой адрес вы помните! — прокричал Орочимару уже из прихожей. Потом хлопнула дверь. Саске остался один. Он все еще прижимал к себе конверт, переданный зловредным доктором. Несмотря на то, что он действительно ненавидел Орочимару, в эту секунду Учиха почувствовал нечто, похожее на горькую благодарность. Если Итачи решил оставить ему весточку через этого полубезумного старика, то пусть так оно и будет. Однако жгучая ревность, которая сейчас была абсолютно бессмысленна, костром жгла его душу. "Почему же Итачи передал письмо ему, а не поговорил со мной лично? Почему не объяснился со своим собственным братом, решив доверить секреты какому-то аптекарю? Итачи... он всегда отличался ото всех известных мне людей. Но если Орочимару и впрямь не солгал мне, и в этом конверте находится нечто, что поможет мне понять, где именно заканчивался мой брат и начинался жестокий преступник, то я, наверное, смогу вычислить, где же я допустил ошибку", — подумал Саске, открывая конверт трясущимися от волнения руками.

Дорогой Саске,

сейчас я не имею ни малейшего представления о том, могу ли я назвать тебя так. Или как-либо еще. Есть ли у меня хотя бы часть какого-то права обращаться к тебе после всего, что я сделал. Ранее все было так просто, не так ли? Мы были обычными братьями, которые в минуту радости или горя могли обратиться друг к другу и получить ту реакцию, которая была особенно важна. Ныне же настали другие времена, Саске, и мне жаль, что их наступление стало для тебя таким роковым сюрпризом. Горестно осознавать, что все это время именно я суетился за закрытыми кулисами, пока ты, невинная жертва, лишь сидел в зрительском зале. Полагаю, что тебе не нравится, когда я говорю о тебе, как о жертве? Я знаю, что прав. Но, к сожалению, я не могу теперь говорить с тобою иначе. Мне так жаль, Саске, так жаль.

Если ты все же позволишь обращаться к тебе так, как раньше (хотя бы притворись, что ты позволяешь), то нам предстоит долгий разговор. Я молю тебя о разрешении сказать то, что должен был сказать еще очень давно. Забавно. Будто сухой лист бумаги действительно способен передать тебе то, что я чувствую, и впитать твою реакцию в ответ. Я знаю, что сейчас все, на что я полагался ранее, лишилось всякого смысла. Но я не могу позволить себе еще одну дерзость в твою сторону. Только не сейчас, Саске, когда ты спишь в моей кровати, а я пишу тебе это письмо, наполненное лишь горечью одного несчастного урода. Если же ты решил, что тебе безразличны любые мои оправдания, то я буду невероятно горд тобой. Правда Саске, твой отказ от столь небрежно поднесенной правды — настоящее мужество. Не знаю, что будет владеть тобою тогда, когда ты возьмешь в руки этот жалкий листок, и хватит ли тебе храбрости отбросить его прочь или, наоборот, вчитаться со всей внимательностью. Но все же допишу, что планировал. Не знаю, на самом деле, как скоро ты решишься прочесть это письмо, и каково будет твое состояние на тот момент. Надеюсь, что ты пребываешь в добром здравии! Уж точно не пожелал бы тебе никаких простуд, Саске, тут я говорю с тобой совершенно искренне. Чувствую, что буду писать всю ночь, потому что на протяжение всей жизни утаивал от тебя слишком многое. Сейчас же, когда смерть заглядывает через мое плечо и настойчиво сует в руки чернила, я не могу изловчиться и избежать ее сильных объятий. Я делаю то, что должен был сделать так давно, так давно, но... все не так просто, поверь, как бы оно тебе сначала не казалось.

Если ты дочитал до этого момента, то я полагаю, ты и впрямь заинтересован. Не могу наверняка сказать, чувствую я от этого большую ненависть к самому себе или куда более нежные чувства к тебе, брат. Однако история моя стара, как мир, и началась очень давно, поэтому мне стоит скорее приступить к ней, чтобы как можно быстрее избавить тебя от своего позорного общества. Хотя и так знаю, что после всего, на что я тебя обрек, ты жаждешь этого избавления всею своею душою. Так вот, чтобы оно прошло вернее, хоть и болезненнее, тебе нужно узнать, с чего все началось.

Моя история началась даже прежде, чем я пришел в эту жизнь из чрева нашей матери. Все дело в том, какими именно людьми я был отправлен на свет божий. И я говорю даже не про обстоятельства, при которых я был зачат и рожден. Все дело в наших родителях. Наш отец, Фугаку, которого ты уже едва ли должен помнить, был воистину страшным человеком: жестоким и безнравственным. Он изо всех сил сопротивлялся английским законам, которые увековечивают власть законного монарха, и пытался прорваться к трону. Думаю, что данная воля к власти передалась ему от его деда, нашего прадеда, который женился на знатной графине и смог проложить своим отпрыскам путь в высшее общество. Так вот, отец, чей мозг был отравлен жаждой государственного переворота, с юных моих лет пичкал меня идеями подобного толка. Мне они казались бесчеловечными. Разве мог невинный ребенок, коим я был, и впрямь заразиться жаждой крови тех, кто был рожден от престола? Отец не сумел повредить мое сознание, однако кое-что от него все же тронуло мою душу. Мне пришлось учиться притворяться и быть тем, кем меня хотели видеть самые близкие для меня люди. Мне едва ли было семь или восемь лет, когда отец начал таскать меня на семейные собрания. У нас было много родственников, которые разделяли его идеи — такова уж суть людской природы. Желание властвовать над всем миром я никогда не разделял, хотя и мог понять. Мне приходилось быть своим среди чужих, да так, чтобы никто не сумел разглядеть во мне фальшь. От природы будучи смышленым малым, я очень нравился нашей родне, которая именно во мне, воспитанном мальчугане, видела ключ к исполнению своего безумства. Дядя Мадара, который к тому времени уже был умирающим стариком, особенно обожал меня. Помню, как он говорил мне о том, что я вырасту в истинного короля, что буду достоин сверкать своим безупречным лицом пред восхищенной толпой, желающей целовать мои ноги, закутанные в шелк. Себя же он видел серым кардиналом, кукловодом, чрез чьи сухие пальцы пробегали бы жизненные нити всех живущих, за которые бы тот умело дергал в нужные ему моменты. В общем, план его был до смешного прост и коварен. Мадара Учиха мечтал посадить меня на королевский трон, чтобы через мои будущие полномочия вершить историю. Не знаю, что случилось бы со мной, если бы все прошло так, как мечтали Мадара и наш отец. Возможно, я бы вырос и стал еще хуже, в разы страшнее, чем сейчас, и на моих руках уже была бы кровь тысячи невинных людей.

Однако, как ты понимаешь, у них ничего не вышло. Обито, наш уважаемый кузен, сам мечтал занять трон. Он пошел наперекор Мадаре, и из-за его самодурства рухнуло то, что строилось годами. Не знаю, как именно, но Обито выдал королеве все то, о чем обязан был молчать даже под пытками, а потом сбежал. Или не сбежал, если честно, о судьбе Обито Учихи мне известно очень мало. Правда в том, что накануне этой страшной казни, я говорил с Обито. Я пытался найти хоть одну живую душу внутри нашего клана, но доверился не тому человеку. Я был в отчаянье, я был ослеплен ненавистью ко всему, что вижу, но все еще старался опираться на силы добра внутри. Я поведал ему подробности заговора, которые рассказал мне отец. Это и было моей роковой ошибкой. Я надеялся, что, узрев весь ужас этого дворцового переворота, Обито одумается и примкнет ко мне, чтобы мы уже вместе отстаивали то, во что верили. Но ты и сам знаешь, что случилось потом. Тебе было двенадцать лет, когда всех, кого ты знал, убили. Ты был невинным ребенком, который искренне горевал о смерти своей семьи. Я вытирал твои соленые слезы собственными руками, прекрасно зная, что же случилось на самом деле. Помню, как ты цеплялся за мои плечи, изо всех обнимая своего старшего брата, рыдая на моей груди в три ручья. Я утешал тебя, целовал твои маленькие сухие ручки, шепча, что произошла ужасная ошибка, что вскоре мы с тобой сможем снова жить нормальной жизнью. Но я никогда не жил нормальной жизнью, Саске. Я шептал тебе слова поддержки, зная, что ныне и на моих руках кровь наших с тобой родителей, Саске. Хотел я того или нет, но я пошел против своей семьи. Им не повезло погибнуть в этой политической битве, а вот мне повезло выйти из нее, хотя я был виновен в той же степени. Уже тогда, в свои шестнадцать лет я умылся в крови всей нашей родни, лицемерно солгав тому живому, в чьих жилах она текла. Но, привыкнув притворяться однажды, уже невозможно понять, где заканчивается твоя ложь и начинается правда. И была ли эта правда во мне когда-нибудь? Я искренне не хотел становиться монстром, занимать место, не предназначенное для меня, но в процессе взросления, одиночества и отчаянья сам забыл, во что верил и для чего жил. Отдав свою преданность истинному королю, я отвернулся от своей семьи. Что же мне оставалось тогда делать? Сейчас, когда мне двадцать семь лет и моя жизнь клонится к закату, я мог бы иначе ответить на этот вопрос. Но тогда я не мог. Я решил забыть все то, что взращивали во мне наши родственники, решил обратить свой лик к единственному чистому существу, которое было подле меня. К тебе, Саске. Только ты помог мне вылезти из ямы, в которой я уже сидел по самую шею, и только ради тебя я вновь начал пытаться играть. Только уже не ту роль, что перед почившей родней. Я стал притворяться честным и справедливым старшим братом, чтобы не потерять еще и твою душу. Вновь постарался сделать то, что было нужно от меня, только уже не нашему клану, а своей собственной совести. С силой взялся за уроки, поступил на государственную службу, вместе с этим изнуряя себя на грязных работенках, приносящих нам хлеб. Помнишь ли ты это время так же, как помню его я? Конечно, ты уже никогда не сможешь похоронить воспоминания о том, как трудно нам было справляться со всем этим, как крепко мы цеплялись друг за друга и не могли позволить себе броситься в бездну отчаяния. Наш отец, я уверен, вертелся в гробу, бестелесным духом наблюдая за тем, как его единственные дети мыкаются в кругу из бедности, изо всех сил пытаясь попасть на службу к той, кого он сам искренне ненавидел.

Когда же все начало налаживаться... признаюсь, лучше от этого мне не стало. Радовало только то, что ты был чист, сыт и кое-как воспитан. Именно тогда вперед всего выползли проблемы иного толка, такие, с какими я уже и не рассчитывал столкнуться. Саске, я единственный и уже точно последний раз прошу тебя внимательнее вчитаться в эти жалкие оправдательные строки лишь потому, что я все еще (как и всегда) переживаю за тебя. Еще будучи запуганным отроком, я несколько раз слышал и от отца, и от Мадары нечто, что они по своей глупости называли "фамильным проклятьем". Но правда в итоге оказалась еще страшнее. Та воистину пугающая и жестокая среда, в которой я воспитывался, все же отразилась на мне сильнее, чем я думал сначала. В момент, когда я должен был расправить уже не помнящие следов крови крылья и взлететь, я начал падать. Что-то внутри мучило меня, пугало, завораживало и, наверное, манило к себе — все вместе. Я, маленькая сошка в большой государственной машине, с ужасом начал осознавать, что искупление, которое я сам для себя избрал, не дало нужных плодов. В мою голову начали заползать странные мысли, которых не было прежде. Я не мог поддаться искушению и отпустить самую темную часть своей разломленной натуры, но я все равно каждый день прислушивался к ее вкрадчивому шепоту. Моя голова раскололась надвое, прихватив с собой еще значительную часть моей души. Я сходил с ума каждый новый день, не понимая, почему же мысли о разного рода преступлениях одолевают меня все сильнее и сильнее, превращают меня в человека, которым я отчаянно не хотел быть. Меня мучили тяжелые сны, в которых я давал волю своей внутренней злости и чувствовал от этого бесконечное счастье. Утром же я ненавидел себя за каждый момент такого сна, с ужасом осознавая, что мое тело, пусть и на короткий промежуток времени, не принадлежит мне. Уже тогда ты начал задаваться вопросом, почему же я так холоден и строг с тобой? Я раз за разом уходил от ответа, потому как не мог признаться тому, за кого я нес крест ответственности, что схожу с ума. Только не так, Саске, и только не тебе. Я проводил все свое свободное время на работе не только для того, чтобы обеспечить нам безбедную жизнь. Основная моя цель была в этом, да, но время, которое я тратил на добрые дела, компенсировало те короткие моменты, когда я всей душой тянулся к совершению самого ужасного зла. Вскоре в моей жизни появился тот, кто услышал мой отчаянный внутренний крик. Орочимару сам пришел ко мне, когда мне было двадцать лет. О, я знаю, почему он так сильно отталкивает тебя — человек он, мягко говоря, своеобразный, полный мыслей самого разного толка. Я уже знал его ранее. Видел рядом с Мадарой. И уже тогда, в юношестве, я, не зная ничего, мечтал, что никогда больше с ним не встречусь. Но судьба играет в свои собственные игры.

Я не раз говорил тебе, что Мадара был когда-то близок с нашим дядей, но ты даже и помыслить не мог, что именно я имею в виду. Орочимару объяснил мне, что мы, Учихи, и впрямь необыкновенные люди. Эти слова не имели ничего общего с гордыней нашего отца. Орочимару всю свою жизнь прикидывался обычным лекарем, держащем скромную аптеку. В этом мы с ним удивительно похожи: оба только делали вид, что являлись людьми честными и порядочными, в то время как за закрытыми дверями творили ужасные вещи. Орочимару — ученый, весьма, надо сказать, одаренный, только вот решивший положить свой талант на алтарь безумной одержимости одной сумасшедшей семейкой. Он весьма туманно обозначил мне истоки своей связи с Мадарой, но одно я усвоил крепко — он мог помочь мне. Мы с Орочимару долго беседовали. Поначалу мне было отвратительно делиться с ним чем-то, чем я не мог поделиться даже с тобой. Это мучило меня, заставляло чувствовать себя еще гаже, чем я был на самом деле. Но Орочимару со временем и впрямь начал помогать мне. Он доходчиво объяснил мне, что некоторые особенности психики передаются по наследству и избежать развития разного рода проблем невозможно, однако есть возможность временно купировать их. Человеческий мозг на данный момент изучен слишком мало, поэтому наши больницы для душевнобольных переполнены, но еще больше страдающих людей все еще бродит по улицам, даже не догадываясь о своей сути. Орочимару опередил свое время, высказав несколько теорий, на моем примере стараясь превратить их в гипотезы. Долгие вечера я просиживал в его лаборатории, пока он пытался ставить на мне свои эксперименты. Почему же я позволял ему это? Все просто, Саске, ведь, к сожалению, только в его полубезумном обществе мое собственное безумие словно светлело, отходя на второй план. Он выписал мне несколько препаратов, о существовании которых я прежде никогда не слышал. Они действительно работали — о чудо! Проблема лишь в том, что формула была не совершенна, поэтому после недолгого их принятия моя деликатная проблема начала искать другое свое выражение. Что-то щелкнуло внутри меня, и я, отчаянно тянувшийся к свету, вдруг попал в замкнутый круг из своих же желаний. Причиной стал ты, Саске. Нет, я никогда не посмею обвинить тебя в том, что стало со мной в итоге. Дело в том, что я, заручившись поддержкой Орочимару, с таким усердием отгонял от себя темные мысли, что и сам не заметил, как чувства к моему родному брату окрасились в черный цвет. Пытавшись изгнать из себя всю тьму, я случайно превратил тебя в якорь того света, за который цеплялся всем своим существом. Уже тогда я начал чувствовать иное... ты больше не был моим младшим братом. Ты взрослел, вырастал в прекрасного юношу, но вместо того, чтобы радоваться твоим успехам, я внезапно ревностно возжелал единолично обладать тобой. Держать тебя подле себя стало моей мечтой, целью, идеей, с которой не мог управиться даже Орочимару. После того, как я признался ему в столь недопустимых к тебе чувствах, он лишь гадко ухмыльнулся, сказав, что предвидел такой исход. Побочные действия. Моей страшной побочной ошибкой стало возжелать тебя так, как никогда нельзя желать кровного родственника. Орочимару припечатал раздавленного меня словами о том, чтобы я благодарил бога за то, что ты был рожден мужчиной. "Если бы Саске был юной девушкой, распускающей аромат желания, то тебе было бы куда труднее совладать с собой, Итачи", — именно так он тогда говорил.

Я стал чувствовать себя еще хуже, чем когда-либо. В минуты, когда препараты Орочимару уходили из моей крови, я уже не мог владеть собой. Я скрывал, я не давал тебе даже намека на гадкую суть моей природы, но долго так продолжаться не могло. Ты всегда сетовал на мое слабое здоровье, даже не подозревая, что однажды, умирая от ненависти к самому себе, я сам явился в госпиталь больных чахоткой. Не знаю, на что именно я тогда рассчитывал. Наверное, мечтал подцепить какую-нибудь заразу, которая убьет меня прямо на месте, избавив от этих бесконечных страданий. Но чуда не свершилось. Зато я и впрямь заболел. Заболел так, что не было больше ни дня, чтобы мое тело не содрогалось от боли. Но это помогло мне, ведь я стал чрезвычайно уязвим и слаб, так что если бы однажды я и потерял контроль над собой, то ты бы смог со мной справиться. К тому же, физическая боль, ставшая моим вечным спутником, явилась для меня тем наказанием, на которое я сам себя приговорил. Орочимару, узнав, что я натворил, долго кричал на меня, что совсем не в его стиле. Одними лишь его стараниями я протянул так долго. Если бы мной занимался другой врач, то я давно бы захлебнулся собственной кровью, оставшись с двумя драными лоскутами вместо легких. Но фанатичный ученый не мог отпустить свою добычу так рано, поэтому изо всех сил латал мое худое здоровье. Все, лишь бы я не встретил бесславный конец в окровавленной постели.

Лучше бы так оно и было, если честно. Вот мы и подобрались к самому интересному, да, Саске? Прежде чем я поведаю тебе главное, я хочу еще раз извиниться перед тобой. Мои извинения не стоят совершенно ничего, но я обязан это сделать. Помнишь, как пару лет назад ты впервые привел домой даму? Это была тучная девушка, старше тебя лет на десять, с которой ты и решил познать все прелести интимной жизни. Признаюсь, я был в бешенстве, когда застал вас. Тогда я оправдался тем, что негоже использовать наше общее семейное гнездо для интрижек с дамами, однако я лгал: на самом деле я был в ужасе. Я так разгневался оттого, что объект моих пламенных чувств, мой нежный ребенок уже вырос и сейчас сам пробует на вкус плотские удовольствия. Это была злая эгоистичная ревность, которую я попытался спрятать. Обмануть тебя у меня вышло, но я уже никогда больше не смог солгать себе в том, что испытываю. Разве мог я тогда признаться тебе в этом? Ты так повзрослел, конечно, но в моих глазах все еще оставался нежным невинным цветком, который мне хотелось спрятать от всего мира. Но я не мог позволить своему больному чувству влиять на тебя, поэтому я отдалился так, как только мог. Ничего больше не должно быть связывать нас, но… у меня снова все получилось чрезвычайно плохо. Именно в этот момент в моей голове поселилась самая страшная мысль, которая гипнотизировала меня долгие годы после. Я стал размышлять, каково же это — убийство? Люди, которые трактуют убийства других людей в качестве страшного греха, не в состоянии полностью оценивать ситуацию. Потому как убийство — грех, конечно же, самый страшный, но далеко не единственный, чтобы к нему приводить все знаменатели. Я метался меж ложью и правдой, небом и землей, и не мог найти себе никакого места. Саске, конечно же, я все понимаю и ни капли не оправдываю свои ужасные преступления. Я был виноват перед богом и умру с этой виной на сердце. Но еще больше я виноват перед тобой — ты верил мне, подражал, любил любовью младшего брата, а я… а я поддался тому, что должен был хоронить глубоко внутри. Я не достоин произносить ни одного имени тех, кому я навредил, но скажу тебе, что когда мои руки впервые умылись кровью, то я был в шаге от того, чтобы свести счеты с жизнью — так отчаянно и пронзительно я ненавидел себя. Я был тем, кто поклялся помогать людям, но в итоге оказался самым страшным их врагом. Я бы скорее умер, чем признался кому-либо в том, что натворил. По воле судьбы, о моей черной натуре знал лишь Орочимару, которому достаточно было сопоставить мой взгляд одичавшей собаки и вышедшую газетную статью. Он не осудил меня. Лишь в предвкушении потер руки и достал свои записи, куда тут же вписал реализованную тягу к насилию и множество других сложных слов. Его реакция подействовала на меня даже сильнее собственной совести. Ведь если я сам корил себя, истязал и ненавидел, то он просто положил свою костлявую ладонь на мои дрожащие плечи и монотонно поведал, что наши с ним сеансы ныне станут менее приятными для меня. Он не солгал: они и стали. Он профессионально наслаждался моим горем, а я хоть и раскаивался, рыдая, вспоминая изуродованное тело той бедняжки, понял, что попал на иглу. Каждый раз, когда я проходил мимо женщины, торгующей своим телом, меня пробирала волна ненависти вперемешку с отвращением. Я вспоминал, как напудренное лицо терлось о твою шею, и чувствовал злость такой силы, что был готов уничтожить половину Лондона. Я не справился с собой, Саске. Я оказался ничуть не лучше нашего отца, которого ранее обвинял во всех грехах. Я оказался даже хуже, ведь на его руках не было крови бедных женщин, зарабатывающих себе на хлеб. Я ужасно боялся того, что однажды ты все поймешь. Сложишь в своей голове два и два и посмотришь на меня так, как никогда ранее не смотрел: с ненавистью и отвращением. Но ты был слеп, ты совершенно не знал, с кем спишь под одной крышей. Мое "обострение" началось, когда ты встретился с мисс Харуно. Признаюсь, я считаю ее очаровательной девушкой, а оттого ненавижу больше любого человека на этом свете. Она пыталась забрать твое сердце, Саске. Я видел, что ее попытки не действуют на тебя так, как ей бы самой хотелось, но все-таки ты повелся. Ты вдохнул этот пьянящий любовный дурман, а вот задохнулся из-за него почему-то я один. Уже сейчас, одной ногой стоя в могиле, я все еще не могу с чистым сердцем сказать тебе, что избавился от этой чернушной злобы. Я никогда не прощу дочь доктора за то, что ее губы касались твоих, что ее рука находилась в твоей, что… впрочем, сейчас это совсем неважно. Помнишь, ты собирался на очередную с ней полуночную встречу, а я предпринял бесполезную попытку остановить тебя? Но ты не поддался на мои чары, брат. И мне не оставалось ничего, кроме как тайком следовать за вами, красть моменты вашего уединения, истекать грешной завистью, держа в кармане остро заточенный нож. Я бы никогда не смог причинить вред твоей спутнице, потому как наблюдать за твоей болью — самое страшное мое наказание. Но под руку мне тогда подвернулась та девушка… все произошло так быстро, что я и сам не понял, как оказался в луже ее теплой крови. Не знаю, что случилось бы, если бы ты догнал меня в ту роковую ночь. Наверное, я бы умер прямо там, просто от разрыва сердца. Но удача вновь была на моей стороне, и я смог уйти от погони, устроенной мне моим собственным невинным братом. В день, когда мы допрашивали Сакуру, она оборонила фразу, которая до сих пор снится мне ночами. Ей показалось, что она могла бы знать или где-то видеть убийцу. Это было совершенной правдой, ведь незадолго до этого мы случайно встретились в лавке местного пекаря, в которой Сакура дотошно меня разглядывала. Это было ужасно. Но наивная пигалица испугалась даже мысли о таком совпадении, так что постаралась выкинуть эту нелепицу из головы. Если бы именно мисс Харуно раскрыла меня, то моя кровавая карьера завершилась бы прямо тогда, ибо умер бы я от позора.

Не знаю, что еще можно добавить здесь. Я и так сказал слишком многое, хотя в то же время выражался чрезвычайно сухо и коротко. Я так виноват, Саске. Я — чудовище, вскормленное жестокой рукой моего отца, которое, вырвавшись из клетки, не смогло переменить своей сущности. Больной продукт своего времени, который не был спасен ни любовью, ни медициной, ни действующими законами. Почему же я решил рассказать тебе все именно сейчас? В момент, когда ты сладко спишь в моей кровати, обессиленный после морфина и занятия любовью, я понимаю, что достиг точки невозврата. Один раз попробовав тебя, я стал зависим. Я не смогу без тебя, Саске. Я люблю тебя так сильно и так сладострастно, что каждую секунду своей отвратительной жизни думаю лишь о том, почему тебе в братья достался такой выродок, как я. Ты заслуживаешь всей любви этого мира, мой дорогой брат. Тебе двадцать четыре года, в то время как ты — нежный ребенок, завербованный на честные и добрые поступки. Ты не должен делить эту поганую долю вместе со мной, отвечать за мои грехи. Если я утратил шанс на прощение, когда впервые убил, то сейчас я окончательно потерял смысл своей жизни. Я больше не смогу делать тебя хоть как-то лучше или счастливее, поэтому все, что мне ныне остается — уйти. Я сознаюсь в том, что натворил, в очередной раз совру о поступках и следствиях. Но только не для тебя. Ты достоин всей правды этого бесчестного столетия, брат. Я пишу это письмо, наблюдая за твоей вздымающейся грудью, и знаю, что больше нам не суждено встретиться. Когда я попаду в ад, то каждый день буду существовать там с мыслями о том, что мог сделать все иначе. Но я не заслуживаю ни прощения, ни счастья. Я заслуживаю лишь самого строгого наказания.

Ах да, стоит еще уточнить, почему же я выбрал такой экстравагантный способ убийства. Все просто. Я в приступе безумства решил вершить зло таким образом, чтобы обо мне узнали и поймали. Так, действуя не совсем осознанно, я все же надеялся, что придет тот, кто сможет наказать меня. Но чуда не случилось, ведь я занимал важнейший пост в полиции Сити и напрямую влиял на ход этого дела. Как же все странно.

Моя любовь сделала меня самим собой и завела в могилу. Жалею ли я о том, что нанес вред невинным душам? Да. Жалею ли, что все вышло именно так? Ничуть. Моя греховная любовь окропила злом невинные души, за что я буду навечно сослан в ад. Там мне самое место.

Я прошу тебя быть сильным и смелым, Саске. Теперь, когда ты все знаешь… ненавидь меня, презирай и изо всех сил цепляйся за свою жизнь. Живи, чтобы не быть похожим на своего ужасного старшего брата, чья жизнь была возложена на ритуальный камень зла. Мне бы так хотелось провести с тобой еще хотя бы мгновение, но, когда ты проснешься, ты уже будешь один. Теперь только так правильно. Я не заслуживаю тебя, Саске, а ты не должен грустить о том, кто сотворил столько ужаса, в том числе и по отношению к тебе.

Не прощай меня, мой лучший младший брат. Адский огонь будет жалить меня сильнее, когда твоя ненависть подбросит пару поленьев в мою пыточную топку. Если почувствуешь хотя бы одну мою мысль близкой к себе, то срочно иди к Орочимару. Он постарается помочь тебе.

С любовью,

Итачи Учиха

Саске, закончив читать, рассмеялся. Смех его, отчаянный и безумный, чрез форточку вырвался из тесной комнатушки и разлетелся по всему Лондону, ночные огни которого уже не казались такими страшными, как год назад. Теперь все встало на свои пустующие места, заполнив пустую душу Саске тем понимание, которое он отчаянно добывал. Следующим утром Наруто Узумаки вместе со своей супругой, Сакурой, встретили у квартиры Саске странного человека. Наруто, сразу же узнавший местного аптекаря, поморщился, давая тому право первому постучаться в замызганную дверь. Однако ни после первого, ни после пятого стука никто не отозвался. Наруто с Сакурой встревоженно переглянулись, и молодой человек, словно опасаясь чего-то, дернул на себя дверную ручку. Оказалось не заперто. Сакура радостно воскликнула, вслух сказав, что если Саске дома, то наверняка не откажется прийти на крестины их недавно родившегося первенца. Орочимару лишь горестно усмехнулся, с грустью глядя на спины двух молодых людей, которые с осторожностью вошли в хорошо знакомую ему квартиру. — Такой генетический материал, — тяжело вздохнул он. Через секунду из недр квартиры послышался истошный женский вопль. Орочимару поправил съехавшую набекрень шляпу и, насвистывая рождественскую мелодию, неспешно отправился восвояси.