Scelus

Все то, что Саске ранее понимал под страстным дурманом или плотским влечением, одномоментно сгинуло на задворки всей его жизни — такой бессмысленной и нелепой до. Сжимая в своих сильных мужских руках хрупкие плечи старшего брата, Саске упивался этим чувством, дробил его на множество маленьких колких реакций, отзывающихся во всем теле — от подмышек до паха — и одновременно с этим собирал воедино все то, что сдерживал в себе долгие годы. Любовная пелена, всегда упорно сдвинутая в дальний угол, заволокла его глаза, вынуждая того действовать практически наощупь. Плечи, костлявые ключицы, жесткие волоски на обратной стороне шеи — все это хотелось пощупать, понять, наконец, от чего он отказывался все эти годы и вдоволь насладиться сейчас. В эту секунду, когда Итачи рядом с ним, когда он позволяет ему это, Саске чувствовал себя обезумевшим юнцом, впервые познавшим сладость страсти. И это и было для него впервые: то чувство, которое он не знал никогда ранее и, он был уверен, не познает и впредь. Это длилось, быть может, всего секунду, но это была самая волнительная секунда в его жизни, воспоминание о которой, как он уже понимал, будет греть его долгие годы. Небеса, на которые Саске так опрометчиво вознесся, рухнули спустя мгновение. Итачи вырвался из его объятий, с силой толкнув в грудь. Он тяжело дышал и прижимал правую руку к влажным губам, которые еще помнили ласку младшего брата. Весь его вид кричал о неверии в происходящее, и Саске, чьи глаза, к его величайшему сожалению, оказались вновь зрячими, увидел, как Итачи смотрит на него. Недоверчиво, испуганно, даже зло — так, как никогда ранее не смотрел. И Саске вдруг захотелось стать очень маленьким, чтобы за секунду исчезнуть от этого укоряющего взгляда, больно бьющего в самое сердце. Он знал, что ни за что в жизни, будь у него такая возможность, не отмотал бы время вспять, чтобы избежать сего происшествия, но жгучий стыд уже начал подкрадываться к его пылающему лицу. Он смущенно замер, заложив руки себе за пояс, совершенно не зная, что делать дальше. Итачи продолжал молчать и, о боги, это было совершенно ужасно. Ни разу в жизни брат не наказывал его тишиной, и эти короткие минуты, растянувшиеся на часы, показались Саске самой мучительной пыткой на свете. Внезапно Итачи отмер, как будто что-то извне подсказало ему, что делать. Его фигура расслабилась, и обычно прямая осанка чуть согнулась, сделав его еще меньше, чем он был. Итачи вновь взглянул на брата исподлобья, словно примериваясь к его будущей реакции на ответные действия. Он качнулся с носка на пятку и хмыкнул, жестом подзывая отпрявшего Саске подойти к нему. Младший, снова погруженный в непонятное для него же забытье, сделал небольшой шаг вперед. Он был сейчас как младенец, впервые тянувшийся к отошедшей к двери матери. Только вот Учиха-младший никак не мог рассчитывать на то, что Итачи вновь подзовет его к себе. Итачи чуть улыбнулся, снова потрогав свои губы кончиком пальца, и Саске, как одурманенный, потянулся к нему. Молчание между ними было прервано резким звуком пощечины. — Так лучше? — вкрадчиво спросил Итачи, встряхивая рукой. Флер романтичной таинственности, еще секунду назад овевающий его, рассеялся, оставив пред собой обычного взвинченного мужчину. Саске уже напрасно успел позабыть, что обычно братья одаривают друг друга касаниями, никак не соотносящимися с бурлящей от страсти кровью. Пощечина, влепленная ему по левой щеке, ныла, хоть Итачи и пожалел силы, не став бить от души. Это действительно сработало и помогло ему прийти в себя, хотя бы отчасти начав трезво анализировать ситуацию, в которую он же сам их и поставил. — Да, — тихо ответил Саске, потупив взгляд, — лучше. — Пойдем на кухню, — не глядя на брата, оборонил Итачи и, развернувшись на пятках, отправился туда. Саске, все еще заторможенный от силы собственного порыва и приземленный суровой резкостью брата, словно во сне снял теплую дубленку, повесив ее на крючок, и размотал кашемировый шарф. Итачи сидел на своем привычном месте за столом, и Саске почувствовал, что ему нужно сейчас сделать чай. Такой, какой они пили всегда, находясь дома. Быть может, подсознательно он искал спасения от той ненормальности, которая вдруг вырвалась наружу, и хотел вновь хотя бы на короткое мгновение вернуться в те будни, где не было этого глупого поцелуя и внимательного взгляда брата, прожигающего спину. Все то время, пока младший заваривал чай, излишне долго возясь с этим, они продолжали молчать. И только тогда, когда Саске поставил на стол две чашки и достал из тумбы хрустящие вафли, Итачи словно отмер: — Нам обязательно надо поговорить об этом, Саске, — медленно, тщательно проговаривая каждое слово, вымолвил Учиха-старший. — И даже если ты будешь чувствовать себя до отвратительного неловко, я продолжу спрашивать то, что должен. Твое согласие мне, в принципе, и не требуется, но если хочешь предложить что-то еще, то я с удовольствием тебя выслушаю. Саске почувствовал, как заалели кончики его ушей. Все еще немного хмельной после выпивки, совершенно опьяненный недавним поцелуем, он не мог с полной уверенностью говорить, что знает, что сейчас думает и чего хочет. Лишь одно он знал наверняка: поговорить им с Итачи, конечно, необходимо, да только вот он не в силах выдавить из себя ни единого звука. Его мечта, тщательно оберегаемая им долгие годы, а последние месяцы почти что похороненная под дубликатом настоящих чувств, жаждала вырваться наружу и, наконец, осуществиться. Но в то же время боялась, словно дикий зверь, вылезти из своей норы в огромный внешний мир, где грубый сапог любого прохожего мог представлять смертельную опасность. Но Итачи — не любой прохожий. Он обязательно выслушает, поймет, придумает, что им делать дальше. И даже если не сможет принять его таким, каким сделала Саске их совместная жизнь, то и пусть. Саске все еще был уверен, что Итачи, достойный английский муж, не покинет младшего брата в момент, когда тот желает абсолютного с ним слияния. — Да, давай поговорим, — просто ответил он. — Что же, — устало вздохнул Итачи, сцепив руки в замок на столе, — щипцами тянуть из тебя слова мне не хочется. Но сейчас я слишком устал да и, что скрывать, ошарашен твой выходкой, поэтому придумать хитроумный план тебя разговорить я не могу. Поэтому спрошу просто и прямо: зачем, Саске? — Я не знаю. Итачи выразительно поднял черные брови и едва слышно помычал. Он глядел на брата с явным неодобрением, но, в противовес своим словам, не выглядел слишком удивленным. — Это удивило тебя? — напрямую спросил Саске. — Да, — тут же ответил Итачи. — И нет. — Что это значит? — Кажется, мы договорились, что вопросы здесь буду задавать я. Я одновременно сражен твоей совершенной глупостью просто до глубины души, но в то же время солгу, если скажу, что совсем не ждал подобного исхода. Саске сидел, словно пораженный грозовой молнией. Меланхолия, сразившая его немногим ранее, отступила, забрав с собой и изрядную долю страха или волнения. Он чувствовал себя так, будто его обворовали, обманули, нагло отобрали то, что было особенно ценно и дорого. — Почему же ты молчал, раз предчувствовал подобный... случай, Итачи?! — процедил Саске. — Почему не поговорил со мной раньше, не успокоил, не направил, не... да ничего же не было сделано, чтобы изменить это! Ты ведь знал, что это возможно, так за что ты так со мной? — Прекрати истерику, — холодно осадил его Итачи. — Я не колдун и не провидец — я твой старший брат, Саске. И ты никогда не поймешь, каково это — быть воспитателем, пока не взрастишь кого-то своим примером. Разве позволил бы ты неразумному ребенку прыгать в костер, чтобы тот познал боль обугленной плоти? А теперь, будь, добр, отвечай мне. Зачем ты это сделал? — Я же уже сказал, что я не знаю! — Разумом — может, и не знаешь. Но у тебя есть сердце, Саске, так используй его не только для того, чтобы творить глупости, но и чтобы отвечать за них. Ты сам свое небо, ты сам свой ад. Саске, на самом деле понимал, что Итачи имеет в виду. Он был чрезвычайно озадачен и даже в полной мере поражен, что услышал такие слова из уст старшего брата, и в растерянности замер, не зная, как именно ему следует ответить. Теплая ладонь Итачи накрыла его собственную, лежащую на столе. Старший брат крепко сжал его руку, не растеряв при этой ни крупицы своей выдержанной серьезности, и это придало Саске тех сил, которых раньше он никогда не имел. — Я поцеловал тебя потому, что хотел тебя поцеловать, — совершенно бесцветно сказал он. Итачи коротко кивнул и крепче сжал его руку, буквально выдавливая из него признание. — Другого объяснений случившему у меня нет. Видимо, давно хотел. А сегодня вечером понял, что если не решусь сделать это в тот же миг, то потеряю этот шанс навсегда. О твоей реакции я не думал, так как был погружен в свои мысли, поэтому и потерял контроль. Прости. Мне показалось, что все идет так, как должно идти, а сам я выполняю приказ божий — не меньше. — Очень хорошо, Саске, — на выдохе сказал Итачи, и его голос приобрел ранее неизведанные, шипящие интонации. — Когда я шел домой, то мне казалось, что я все делаю правильно. Будто это действительно то, что я должен сделать в своей жизни, понимаешь? Я вроде бы был самим собой, но в то же время совсем другим человеком. Как будто чей-то голос в моей голове сказал, что это — мой путь, на рельсы которого я встану рано или поздно. Из-за этого я и решился. Итачи казался совершенно зачарованным этой исповедью. Его карие глаза, обычно сосредоточенные на вещах материальных или же вовсе от греха подальше полуприкрытые, сейчас были похожи на крупные созревшие сливы, висящие на ветках. Вся его поза говорила одновременно о страшном напряжении и величайшем блаженстве, грани которого дано понять далеко не всем людям. Свободной рукой он заправил за ухо длинную прядь, открыв лицо, и на нем, как на белом холсте, стали заметны красные пятна. Итачи выглядел так, будто он и упивался откровениями брата и от всей души ненавидел их. Весь его образ — худой, скрюченный и неловкий — смотрелся до того величественным на фоне их старой небогатой кухоньки, что Саске было почти физически больно говорить ему слова, которые должен был сказать давно, именно на фоне этих декораций, пусть они и были для них двоих родными. Саске ощутил странное покалывание, вновь завладевшее всем его существом, и именно оно, соединенное с практически жадным взглядом Итачи, заставляло его говорить, и говорить, и говорить. — Страх покинул меня, как будто я никогда его и не знал. Но в то же время мне было так волнующе-страшно, что я шел, почти валясь с ног. И продолжал идти потому, что знал, что если не приду к тебе этой ночью, завтрашняя уже не наступит. Мир так амбивалентен, Итачи, и моя в нем жизнь... и твоя жизнь — это что-то обособленное от всего остального. Я, наверное, говорю жуткие глупости. Чтобы уж совсем вжиться в роль безумца, мне надо еще ляпнуть про то, что наши с тобой судьбы написаны небесами, — Саске нервно хихикнул. — Но я, конечно, в это не верю и не чувствовал ничего такого. — Бог пишет самые красивые романы, Саске, — хрипло сказал Итачи. — Не бог управлял мною, — он отчаянно замотал головой. — Хоть мне поначалу и казалось, что его воля благоволит мне, сейчас я понимаю, что бог не в силах насылать на людей дурман, переставляющий местами их самые потаенные грезы и реальную жизнь. Это проделки дьявола. Саске примолк, чтобы перевести дыхание. Вся эта сцена, развивавшаяся в их доме, напоминала театральную постановку. Только вот на сцену вместо настоящих актеров зачем-то вывели случайных людей с улицы, которых заставили играть. Но учеными они не были и играть не умели. Поэтому, чтобы не опозориться на весь белый свет, вовсю принялись передирать ситуации, случившиеся в их прошлом, и заново проживать их, с каждой новой минутой расходясь все сильнее и сильнее. И вот, человек, который играл отчаявшегося влюбленного, уже кидался на даму своего сердца с ножом, позабыв про пламенные объятия. И его отец, прежде выступавший против их союза, уже растлевал юную леди, заманивая ее своими сладкими порочными речами. Навязчивое возбуждение, чуть осевшее в теле Саске, вновь напомнило о себе нестерпимым желанием вскочить и наделать новых глупостей, приукрасить то, что уже жило в нем. Оно подстегивалось и взглядами Итачи, который тот, не стесняясь, бросал на Саске, думая, что он увлечен собственным монологом. Это напряжение, скрутившее всю натуру юноши в тугой бараний рог, требовало скорейшего выхода, и Саске уже знал, что именно сделает в следующую секунду. Итачи отдернул свою руку и закашлялся. Он кашлял коротко, но протяжно и за неимением привычного платка рядом прикрыл рот голыми руками. Саске, вновь спущенный на землю реально происходящим ужасом, тут же ринулся в комнату брата, по всему периметру которой были раскиданы многочисленные платки. Он быстро принес ему один, и Итачи вытер рот, болезненно сморщившись. С каждым разом его приступы становились все хуже и хуже, выламывая его тело изнутри, и Саске практически на своей шкуре ощущал ту боль, которую Итачи выносил постоянно. Он присел на корточки, чтобы быть с братом на одном уровне, так как в глубине души посчитал такое решение единственно верным и спросил: — Это очень больно? Итачи потребовалось еще несколько мучительных секунд, чтобы прийти в себя. Его глаза заплыли от несдерживаемых слез и покраснели, так, что невольно создавалось ощущение, будто он не только болен, но еще и глубоко несчастен. Он сморгнул выступившие слезы и посмотрел Саске прямо в глаза. Расстояние между их лицами едва ли было больше, чем тридцать сантиметров, так что Саске мог разглядеть каждую морщинку под глазами своего старшего брата. Он понял, что ныне это не может ни смущать его, ни будоражить, так как собственные эгоистичные порывы и пожелания шли вразрез с настоящими проблемами, от которых так давно страдал его единственный близкий человек. Однако, несмотря на принятие этого факта, в груди у юноши все равно что-то засвербело, и он не мог понять — жалость это или любовь. — Нет, — ответил Итачи, когда пришел в себя. — Умирать — это не больно, Саске. — Не надо так говорить! Ты не... — Я умираю, — просто сказал Учиха-старший. Он с какой-то даже болезненной привязанностью взглянул на младшего брата и правой рукой оправил его растрепанные волосы, зарывшись в них так, как в детстве. — Я застрял между мирами уже давно, но сейчас я чувствую, что тьма все настойчивее тянет меня к себе. У меня осталось немного времени, чтобы подготовиться к этому. — Прекрати! — воскликнул Саске, отдернув руку Итачи от своего лба. Его грудь вздымалась в порыве отчаянного сопротивления той правде, которую брат не побоялся произнести вслух. Саске был слишком молод или, быть может, слишком отчаян в своей страшной привязанности, поэтому даже мысленно не желал признаваться самому себе, что судьба его брата уже писана кровью, и вскоре в его истории настанет последняя глава. — Хватит так говорить! Еще не все кончено, Итачи, у нас скоплено достаточно денег, чтобы обратиться к докторам высшей категории, мастерам своего дела, и они обязательно тебе помогут. Знаю, да, я знаю, что чудес не бывает, но твой недуг еще можно обратить в здоровое состояние, это точно. Итачи громко вздохнул. Он неловко встал со стула и потянулся к полке, где хранились его лекарства. Саске мог наблюдать лишь его изогнутую спину, прикрытую ночной сорочкой и водопадом черных волос. — Что же ты молчишь? — горько спросил Саске, опускаясь на колени прямо там, на полу. — Мне нечего сказать тебе. Ты наивен и глуп, младший брат — только и всего. Итачи достал необходимые пилюли и, как во многие вечера до этого дня, проглотил каждую из них, даже не запивая водой. Он сморщился, когда одна из таблеток встала у него поперек горла, но быстро совладал с собой. — Смерть — это не конец, Саске, — произнес Итачи, бесцельно скрепляя руки в замок, тут же ломая его и собирая обратно, — и даже не то, что стоит чьих-либо страданий. Особенно твоих. Видать, дьявол хочет поскорее забрать меня к себе, чтобы я перестал бесцельно топтать и без того грешную землю, заражая и так уже больных и поверженных новой чумой. Богу я не нужен — что же, я и не рассчитывал на такую милость. Значит, мне следует быть готовым к тому, чтобы с минуты на минуту пасть во тьму, в которую я хочу войти честно. Саске молчал, не находя в себе сил вымолвить ни единого слова. Злиться на брата он не мог, поэтому перенаправлял свой гнев на то что, как он считал, было виновно в его личной трагедии. Его брат действительно умирал, и Саске хоть и пытался разубедить как его, так и самого себя, прекрасно знал, что скорая кончина неминуема. Он никак не мог угадать, где именно дух Итачи покинет его тело, и это, наверное, и пугало его больше всего. Собственное горе ныне начинало казаться эгоизмом, когда младший видел, какие боли испытывает тот, кого он на самом деле любил всю свою жизнь и о ком, Саске был уверен, будет тосковать все оставшееся время. Саске не мог тенью следовать за Итачи всюду, и потому то абсурдное желание, которое завладело им сегодня, и вырвалось-таки наружу, желая оставить на теле брата флер напоминания о том, как же сильно на самом деле Саске был к нему привязан. Хотя бы маленький кусочек от того, что было внутри него во сне и наяву. Итачи отошел в ванную. Саске не бросился за ним, хотя и хотел, быстро рассудив, что тому нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Он сидел один на кухне, сгорбившись в три погибели, и изо всех сил пытался понять, что же ему делать. Будущее, которое всегда было где-то там, в завтрашнем дне, уже больно кусало его за пятки, и Саске не имел никаких сил противостоять этому. В отличие от брата, чьи стойкость и сила воли были способны покорять города, он был несколько мягок и неуклюж во всем том, что принято было называть ответственными решениями. Его тягостные размышления прервал голос Итачи, который уже вернулся в кухню: — Мне жаль, что пришлось сказать тебе все. Ты, Саске, сделан из другого теста, нежели я, хоть и мое влияние на всю твою жизнь недооценить сложно. Но сейчас… ты заслуживаешь понимания, от которого я так настойчиво оберегал тебя все эти годы, и как бы сложно мне сейчас ни давались эти мрачные речи, я должен пройти через них. В правой руке Итачи держал небольшую ампулу, которую ранее Саске не видел в их доме, и шприц. В другой руке у него была зажата баночка со спиртом. Учиха-младший знал, что иногда брат потребляет лекарства внутримышечно или внутривенно, но никогда не видел, как он укалывает сам себя. Итачи всегда говорил, что у него тяжелая рука, и за этим делом лучше обращаться к специалисту, который убережет его тело от лишних гематом. Зачем же сейчас он решился сделать это перед Саске — непонятно. — Что именно ты хочешь сказать мне? — надломленным голосом спросил Саске. — Еще разок подписать себе смертный приговор, совершенно не замечая того, что делают со мной твои слова? Брось, Итачи, не пойми меня не так — я не беспокоюсь о себе. Ты в праве говорить все, что считаешь нужным, но петь панихиду живому самому себе — это страшное дело. Надежда умирает последней, так не надо же давать ей по затылку киркой и бросать в собственноручно вырытую яму. Их разговор начал походить на топтание на одном месте, и они оба прекрасно это понимали. — Не совсем так, — сказал Итачи. — Панихиду можно исполнить лишь по тому, кто еще жив, я себя я к таковым отнести не могу. Я ничего не могу, Саске. Мои минуты сочтены, боже, всею своей душой я молю тебя лишь о снисходительном прощении. Если сейчас ты не в силах дать мне его, то я понимаю и надеюсь, что однажды мой дух встретит успокоение оттого лишь, что ты наконец отпустил меня в добрый путь. Умирать действительно не больно. Больно быть белой вороной среди живых. Итачи, казалось, хотел добавить что-то еще, но лишь махнул рукой. Не обращая никакого внимания на Саске, который выглядел так, будто услышал самые худшие слова в своей жизни, Итачи подошел к столу и поставил на него содержимое своей аптечки. Теперь уже он опустился на колени пред своим младшим братом и положил свои руки на его согнутые ноги. Саске тут же накрыл их своими ладонями, будто бы удерживая Итачи подле себя. — В этой ампуле — морфин, — прошептал он. — Не буду объяснять тебе, как и для чего. Саске не растерялся и быстро нашел, что ответить, используя при этом свой самый особенный тембр голоса: — И давно? Я не знал. — Уже да, — кивнул Итачи. — Помогает купировать боль, хоть и ненадолго. Все не было случая рассказать тебе. — Я пытаюсь понимать тебя, Итачи, — вкрадчиво сказал Саске, в небывалой усталости прикрывая глаза. — Но ты же не человек, правда? Ты ведь мог открыться мне ранее, и я бы обязательно поддержал любое твое решение. Черт возьми, да я бы встал против всей планеты ради тебя. Звучу, как герой бульварного романа, — невесело хмыкнул он. — Ты никогда не был героем романа, даже если я и сказал тебе, что бог пишет лучшие из них. Бессмыслица, да и только, — тоже усмехнулся Итачи, мимически повторив за Саске. — Ты по-настоящему живой, Саске. Прости, что говорю загадками, но тебе стоит поверить мне в последний раз, потому как больше я никогда не смогу солгать тебе или утаить что-либо. — Давай сделаем это вместе, — после недолгого молчания отозвался Саске, еще сильнее стиснув руки брата в своих. Он без слов указал на ампулу. — Зачем тебе это? — Для тебя, Итачи. Только для тебя, — хрипло сказал Саске. Он почувствовал, что никак более не сможет понять то, что ощущает Итачи, и если уколоться вместе с ним — единственный способ приблизиться, то он обязательно сделает это потому, что считает правильным беспрекословно следовать за своим братом даже туда, куда не сунется сам дьявол. — Ты погубишь себя. — Если мне нужно будет погубить себя, чтобы помочь тебе справиться с болью, то я с радостью сделаю это. Итачи не выглядел сильно удовлетворенным таким ответом. Казалось, что короткое высказывание брата, полностью соглашающееся с его жизненной позицией, напугало его, однако отступить он все же не решился. Его руки дрожали от холода и, быть может, любви, когда он мягко высвободил себя из тисков Саске. Тот провожал его тревожными взглядами, фокусируясь на каждом движении Итачи. Вот — он вскрывает ампулу, затем — прямо из баночки льет спирт на внутреннюю часть своей руки и тяжело дышит. Кашель вновь душит его, и Саске, словно завороженный, отбирает у брата шприц и сам наполняет его раствором. В его жизни еще никогда более не было момента, интимнее и волнительнее чем этот. Даже недавний поцелуй, который еще час назад раздирал сердце Саске на части, отошел куда-то за сцену и забылся пред тем пугающим величием, которое разверзалось прямо в эту минуту. Саске понимал, что это безумие, куда более хлесткое, чем слияние их губ, но ничего не мог с собой сделать. Все, что требовалось от него сейчас — попасть в вену, чтобы как можно скорее избавить брата от терзающего его кошмара, чтобы вместе с ним прыгнуть в иную бездну, где ранее не бывал ни один живущий на свете. — Мне не больно, Саске, — судорожно зашептал Итачи, будто боясь, что тот может передумать и бросить его одного, здесь, в месте, где их всегда было двое, — мне никогда не бывает больно. Итачи ввел морфин прямо в вену, и на его лице застыло выражение, которое Саске мог описать лишь одним словом — раскаяние. Однако осмысливать это у него не было ни времени, ни сил, поэтому он, неловко копируя манипуляции старшего брата, проделал ту же процедуру, не прервавшись даже на дезинфекцию шприца. Итачи, который ранее бы обязательно отругал его за такое пренебрежение к здоровью, лишь безмолвно наблюдал за тем, как его младший брат добровольно губит себя, сжимая бескровные губы в приступе ужасного волнения. — Я знаю, что так тебе не станет ни лучше, ни легче, — быстро заговорил он, — но я сам решил пойти на это. И кажется, что это второй раз в жизни, когда я принял какое-либо решение самостоятельно. Первый раз случился сегодня же, когда я налетел на тебя с поцелуями. Я сказал тебе, что мною правил дьявол, но если это и впрямь так, то я больше не хочу поворачиваться лицом к богу, так как после такого грехопадения мне не хватит всей жизни, чтобы очистить свою совесть и замолить то, что должно быть замолено. Мне тоже не больно, Итачи. Саске никогда не засыпал в кровати Итачи, поэтому спустя четверть часа, нежа в дрожащих руках лицо старшего брата, чувствовал себя так, словно после многих лет блужданий нашел пороги родного дома. Он еще не был внутри, но уже на крыльце ощущал, что именно этого он и хотел. Итачи отвечал на его поцелуи, целовал сам, и ничто в этом мире не могло заставить Саске поверить в то, что они оба не желают этой близости так, как только может желать живое существо. Их губы были теплыми и влажными, они хаотично терлись друг об друга, изредка прерываясь на то, чтобы вдохнуть немного воздуха. Саске тут же набрасывался на Итачи вновь, жестко прикусывал его нижнюю губу, после чего спешил зализать ее, словно нашкодивший кот. Итачи с жаром отвечал на эту ласку, и его юркий язык возводил Саске на вершину блаженства, когда проходился по кромке его зубов. Они долго ласкали рты друг друга, и Саске уже было подумал, что готов взорваться прямо сейчас — от одних лишь поцелуев — но Итачи, словно поняв это, переместил свои руки на грудь брата, прямо на бешено стучащее сердце, и с силой надавил. — Оно бьется ради тебя, — промычал Саске, ненадолго отрываясь от изрядно припухшего рта. Вместо ответа Итачи еще раз крепко поцеловал его, прижимаясь к Саске всем телом. Его правая рука, зажатая между ними, еще раз погладила его грудь через одежду и сползла ниже, касаясь кромки штанов. Саске отчаянно завертел бедрами, желая принять более интимную ласку, однако Итачи, влажно поцеловав откинутую шею, вдруг заговорил: — Вряд ли ты на самом деле осознаешь, что происходит, — быстро прошептал он прямо в ухо Саске, напоследок проведя языком по ушной раковине, — и мне так жаль, что ты вынужден делить постель с родным братом. В следующей жизни мне не суждено будет родиться хотя бы за это. В противовес собственным словам, Итачи крепко прижался к телу Саске, переплетя их ноги, и тот почувствовал, как же старший брат тверд. Итачи продолжил целовать мочку его уха, переходя на шею и тут же возвращаясь обратно. Его поцелуи были быстры и судорожны, но оттого не менее волнительны. Рука, замершая на втянутом от напряжения животе, вновь ожила и скребущими движениями проследовала ниже, но остановилась, так и не коснувшись основания. Итачи будто бы решался сделать последний шаг, цепляясь за остатки своего воспаленного болезнью рассудка. Но Саске разбил все его сомнения, когда в очередном приступе невиданного ранее удовольствия еще сильнее отогнул голову назад, буквально впечатывая рот Итачи в свою шею, и низко простонал. Его бедра вихляли, надеясь получить желанное трение, и Саске чуть подался наверх, чтобы нерешительная рука Итачи-таки коснулась его. Саске чувствовал, что его тело горело, и этот пожар не мог увидеть никто, кроме Итачи. Ему было так плохо и хорошо одновременно: перед глазами скакали цветные пятна, которые порою складывались в лицо Итачи, нависшее над ним. И правда: Итачи действительно оказался сверху, поставив руки по обе стороны от него. Он просто смотрел, не предпринимая ничего более, и Саске хотелось плакать — так сильно он был возбужден. Но он все еще был в одежде, а на его губах все еще не было языка старшего брата, поэтому он застонал и подался наверх, вновь целуя того. Итачи ответил, и Саске обнял его за шею, укладывая на себя. Тот был совсем легким, однако, несмотря на худобу и угловатость, Итачи будто бы умудрился своим тщедушным телом покрыть всего его, полностью. Его твердый член уперся Саске в бедро, и он прервал их чувственный поцелуй, чтобы снова простонать. Он был так тверд и так мокр, что, поддаваясь грешному удовольствию, понимал, что долго это длиться не может. Итачи сдернул штаны с его бедер в одно мгновение, заботливо помогая выпутаться из длинных штанин. Саске, закатив глаза, оторвался от плеч Итачи, до которых судорожно пытался дотянуться, и положил их на свой живот, будто пытаясь прикрыться. Хотя, конечно, сейчас он не находил ничего стыдного в своей наготе. Он считал, что совершенно очаровательно лежать в кровати старшего брата и в бездумном восторге глядеть в потолок, царапая собственный поджарый живот, пока тот самый брат, Итачи, ласково целует его тазовые кости. Саске вовсе не был худ и костляв, но Итачи, будто бы по наитию, умудрялся чувствовать каждую его косточку и подарить свою ласку каждому едва выступающему суставу. — Я так мечтал, — задыхаясь от нахлынувших ощущений, практически простонал Саске. Его руки сжали сбившуюся простынь, пытаясь отвлечься от черноволосой макушки, двигающейся вверх-вниз. Итачи часто прерывался, чтобы вдохнуть воздуха и коротко откашляться, и Саске, на долю секунды лишаясь влажного тепла его рта, мучительно стонал и вскидывал бедра, эгоистично выпрашивая новой ласки. Хотя голос совести, который пытался покинуть его тело, когда Саске очутился в постели брата, тоненько напоминал ему, что не вежливо получать удовольствие одному и стоит бы коснуться брата так же, возвести его на тот же уровень плотского наслаждения. Однако сладострастный дурман, опустившийся на его веки, не позволял ему поменяться местами с Итачи. — А-а-ах, — длинно простонал Саске, когда Итачи взял его особенно глубоко. — Ты так хорош. Саске чувствовал, что его тело горело и сам он умирал от какой-то невыносимо сильной любви, раздирающей его на миллиард плавящихся клочков. Цветные пятна пред глазами собрались воедино, и он подумал, что пришло время утонуть в удовольствии, но что-то мешало ему сорваться в эту бездну. Саске несколько раз открыл и закрыл рот, хватая воздух, и коротко проскулил. Его ноги свела судорога, заставив мужчину подпрыгнуть на постели и затрястись. — Ах! — вновь воскликнул он. — Итачи, господи, мне так хорошо и так мучительно плохо одновременно. Я хочу… ах-х, да-да, я хочу тебя, так хочу, хочу… Он, быть может, и понимал, что несет безвольный бред, спровоцированный наркотическим дурманом и куда более пьянящей любовью брата, но ничего не мог с собой поделать. Прямо в эту секунду он хотел развалиться на части в руках Итачи, погибнуть вместе с ним. Оргазм, которого он так желал, был лишь малой частью того, чего ему на самом деле хотелось от этого прекрасного человека, что сидел подле его раскинутых ног и утирал опухшие губы. Итачи выглядел как демон, отпивший крови невинной девы. Его длинные черные волосы раскидались по плечам, и он заправил их за уши, чтобы те не мешали ему вновь вкушать удовольствие младшего брата. Саске почувствовал, как уперся тому в самое горло — это было прекрасно, и это стоило его смерти. — Не можешь закончить? — тихо спросил Итачи, через пару минут заменив своей рот проворной рукой. Никогда ранее не вступая в близость с Саске, он чувствовал его тело и описал происходящее куда точнее, чем Саске, который едва мог сказать пару слов. Он лишь кивнул, изо всех сил зажмуриваясь и толкаясь в руку брата. Его кулак был влажным и крепким — это было приятно. — Такое бывает, — доверительно прошептал Итачи. Его темный взгляд был прикован к эрекции Саске, которая то скрывалась, то появлялась в его кулаке. Он выглядел так, будто находил это зрелище самым прекрасным в своей жизни и едва ли не облизывался на то, как брат скулит и виляет тазом. Итачи продолжал: — Ты очень славный, Саске. Ты даже не представляешь, что делаешь со мной. Никогда ранее не пробовав твое тело, я с первого раза пристрастился к нему так сильно, что на смертном одре буду думать лишь о твоей нежной теплой коже и тяжелом дыхании. Ты прекрасен в своей эйфории, мой брат, я так счастлив. Итачи снова вобрал его в рот, хотя и понимал, что не сможет таким образом добыть его семя. Казалось, что ему самому нравилось делать это, и он пропускал пенис Саске чрез себя с большим удовольствием. "Аппетит приходит во время еды", — вдруг подумал младший, открывая глаза и наблюдая за двигающейся макушкой Итачи. Он поднялся, и они поменялись местами. Ночная рубашка Итачи была оттопырена, и Саске почувствовал себя маленьким ребенком, открывающим рождественский подарок, когда задирал его сорочку. Член Итачи был длиннее, но тоньше, чем у него, и Саске так же взял его в рот, стараясь привыкнуть к раздражающему вкусу. Ублажать кого-то ртом ему не нравилось, но перед ним сейчас был Итачи, расхристанный на постели и задыхающийся от желания, поэтому Саске успокоил свою брезгливость и принялся сначала лизать и облизывать, а уже потом увлеченно сосать. Собственное возбуждение не давало забыть о себе и болезненно зудело, и Саске очень хотелось кончить. Он никогда не отличался завидной выдержкой в интимном деле, поэтому, облизывая налитую кровью головку, думал, как же ему достигнуть того, о чем мечтал долгие годы. Итачи же словно не замечал ничего больше: он стонал в голос, подмахивая брату. Под конец он сорвался в бешеный темп и, не щадя Саске, с силой загонял ему в глотку и, давая лишь секунду на отдых, вновь возвращался туда. На глазах Саске выступили слезы, и он протестующе застонал, но вновь был прерван жаждущим ласки пенисом Итачи, который снова и снова терзал стенки его горла. — Прекрасен, Саске, — простонал он, прикрыв затуманенные глаза рукой. — Так хотел тебя, очень долго хотел. Саске, наконец, подавился, не выдержав неожиданно проявившейся тирании брата, и отстранил свой рот от текущего члена Итачи. Они еще раз изменили позу и сейчас лежали, как в начале своей любовной увертюры, прижавшись друг к другу, и продолжали исступленно целоваться. — Прости меня, — в очередной раз пробормотал Итачи, прижимая к себе трясущегося Саске. Он просунул свою руку под шею младшего и прислонял его к себе, словно опасаясь, что тот сейчас встанет и бросится прочь. Саске лишь невнятно замычал, сходя с ума от нестерпимого возбуждения и ужаса, который захлестывал его, когда он думал, что никогда больше не сможет испытать такого. — Ты не должен извиняться, — долгую минуту спустя вымолвил Саске, кладя своя руку на возбуждение брата. Итачи так и не удосужился снять сорочку, так что она была до преступного липкой и мешала им обоим чувствовать друг друга. Однако им все равно не было никакого дела до этого — совершенно нет. Их вспотевшие ладони вновь нашли половые органы друг друга и принялись ласкать из последних сил, что еще остались у них. Старший, кажется, был ближе к оргазму: его изнуренное тело не могло выдерживать долгого удовольствия. Саске понял это, когда сквозь молочный дурман ощутил, как сильно Итачи вцепился в его плечо. Он разорвал их поцелуй и спрятал лицо в выемке его ключиц, безостановочно бормоча какие-то признания. Саске усилил движения своей руки и сделал это настолько резко, что Итачи зашипел — и Саске не мог понять, от боли или удовольствия. Все перемешалось в его голове, и пред ним не осталось более ничего. Тяжелый туман, лежащий на его плечах все это время, полностью накрыл его собою, и Саске изо всех сил пытался цепляться за свое ускользающее сознание. Руки, ноги, губы, запах Итачи, их эрегированные пенисы — все это уносило Саске далеко вперед, за пределы его жалкой человеческой жизни. Он заскулил, словно щенок, когда горячая волна не то боли, не то удовольствия прошлась вверх по его позвоночнику и подкатила к самому горлу. В иной ситуации это могло показаться бы тошнотой, но сейчас Саске чувствовал себя так, будто его рот наполнился чистой расплавленной эйфорией. — Я скоро, — коротко сказал Итачи, подливая масла и в без того пылающий костер его безумного желания. Итачи оттолкнул его руку и обхватил себя сам, за несколько рваных движений дойдя до конца. Он, не отдавая себя отчета, ощутимо сжал Саске в своей ладони, отчего тот болезненно заскулил, и впился зубами в плечо младшего брата. — Итачи! — воскликнул Саске. Его лицо расплылось в широкой улыбке, когда он и в самом деле понял, что между его бедер сейчас расплывается пятно семени его брата. Саске рассмеялся, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете, несмотря на ту физическую боль, что доставил ему Итачи. Однако вскоре этот короткий морок рассеялся, и Учиха заново окунулся в ту сводящую с ума болезненность, что не позволяла ему раствориться в оргазме. Стены тесной комнаты поплыли и начали давить на него, скручивать в тиски, и Саске, будучи не в силах противостоять им, захныкал, подрываясь на измятой постели. Ему хотелось бежать, но вовсе не от Итачи, который переживал последние секунды удовольствия. Всем своим существом Саске желал уклониться от нахлынувшего на него морока, который пережал что-то у его члена и снова, снова, снова вырывал из его неспокойной груди шумные вздохи и крики. Итачи опустился вниз и в приступе нежности потерся лицом о его промежность. И этого вдруг оказалось достаточно, чтобы Саске, не стимулируя себя, распался в удовольствии. Его волны несли мужчину куда-то вперед, в места, где ранее не бывали чистые людские души. Саске задыхался, отчаянно прижимая к себе Итачи, баюкая его голову у себя на груди и словно сквозь сон слыша его пронзительные хрипы. Завеса дурмана, за которую он свалился, не отступила и после того, как Саске остался один в комнате. Он не знал, куда делся Итачи, и даже не был уверен в том, что между ними действительно случилась близость. Итачи же вскоре вернулся, держа в руках полотенце. Он тщательно его вытер, освободив также и от верхней кофты, которая все это время так и была на нем. Сам он по-прежнему оставался в ночной рубашке, которая после их утех выглядела довольно потрепанный. Но Итачи, любящий чистоту, почему-то не спешил избавляться от нее. Из-под полуприкрытых ресниц Саске наблюдал, как старший брат заботится о его безвольном, мягком теле. Ему казалось, что он ощущал на себе беглые, словно обманчивые поцелуи Итачи, похожие на короткие взмахи крыльев бабочки. Махровое полотенце же было влажным и приятным, так что Саске расплылся в довольной улыбке, которая совсем скоро сменилась на болезненную гримасу. Его будто ломало изнутри, и он не хотел ничего, кроме как провалиться в желанное забытье, где уже не было никакого места ни для сказочного тумана, ни для порочного морока. Где были тишина, спокойствие и Итачи, мирно лежавший рядом. Итачи прекратил обтирать его и последовал к выходу из комнаты. Он замер возле дверного проема и через плечо посмотрел на Саске. В его темных глазах плясало дьявольское пламя, и Саске понял, что именно оно обжигало его изнутри. Не возбуждение, не действие вколотого дурмана — один только он. Его личная награда, которая на глазах обращалась в самое страшное проклятье. Саске почувствовал, как Итачи вернулся к нему и осторожно, словно страшась его реакции, прилег рядом. Младший Учиха закрыл глаза, понадеявшись, что когда он откроет их завтрашним утром, то все, что произошло между ними этой ночью, повторится вновь. Но чуда не случилось, и когда Саске, почувствовав естественную нужду, сумел приоткрыть один глаз, то обнаружил брата, сидящего на прикроватной банкетке. Он не знал, сколько времени минуло, но что-то подсказывало ему, что прошел не один час, однако солнечные лучи еще не проникли в комнату. — Что ты делаешь? — слабо спросил он, понимая, что не обладает никакими силами подняться с кровати. Оставалось только молиться, что его тренированное тело сможет не обмочиться. — Работаю, — просто ответил Итачи. — Спи, Саске, ночь коротка. Саске последовал совету брата и закрыл глаза, тут же провалившись в беспокойный сон. Итачи по-настоящему грустно улыбнулся, поворачиваясь корпусом в сторону сопящего на своей кровати. Несколько листков бумаги, что лежали у него на коленях, зашелестели вместе с этим движением, будто бы невнятно произнося то, что должен был сказать сам Учиха. — Я всегда буду оберегать твой сон, — в тишину комнаты сказал Итачи и обратил все свое внимание на листы.

***

Саске проснулся резко и неприятно, будто бы кто-то сбросил его тело в стоячую ледяную воду. Ноги ломило, а в висках болезненно пульсировало. Он протяжно застонал, машинально потирая вспотевший лоб и привставая на локтях. Комната уже купалась в лучах робкого лондонского солнца, что сейчас отнюдь не радовало воспаленные глаза мужчины. Он ощущал себя одновременно несуразно большим, ватным, но в то же время гибким и легким. Контраст ощущений, не понятых им ранее, оглушал, вынуждая Саске вновь и вновь возвращаться головой на измятую подушку. В спальне он был один. Судя по тому, насколько холодно было его тело, в одиночестве он провел последние несколько часов и, кажется, умудрился проспать утренний подъем на работу. Проворочавшись еще с четверть часа, Саске все же заставил себя встать с постели Итачи и отправиться на кухню. Не то чтобы он ожидал увидеть там Итачи, толком поговорить с которым ему вчера так и не удалось. На самом деле, именно этого он и ожидал, поэтому испытал горькое разочарование, когда не обнаружил никого и на кухне. — Где же ты, — вслух пробормотал Саске, когда прослонялся по пустой квартире еще несколько раз. В любой другой день Саске бы решил, что его брат отчалил по служебным делам. Сегодня же, когда вчера они были так близки и открыты, его молчаливый уход воспринимался не иначе как предательством. По крайней мере, против гордости Саске уж точно. Было скверно ощущать то же одиночество, в котором он прожил последние годы. Только теперь, когда он, наконец-таки, познал вкус истинного единения души и тела, он более не в силах был возвращаться туда, откуда начал. Ломота в теле, какая бывает только после приятного ночного рандеву, не давала ему забыть о порыве страсти, которому братья поддались. Учиха усмехнулся, ощутив себя обманутой и брошенной девицей. Те чувства, что витали между ними вчера, были громче любых сказанных и утаенных слов, так что Саске не ждал от брата сладких речей и бурных признаний. Однако присутствие Итачи, которое так распалило его вчера да и, что уж тут скрывать, наполняло кипящей лавой все прошлые годы, сейчас было ему желаннее всего остального. Странно было думать, как бы он повел себя, проснувшись бок о бок с родным братом. За себя Саске был уверен: он бы захлебнулся в стыдливом смущении, но вовремя сумел вынырнуть из него, заручившись безмолвной поддержкой брата. Переключился бы на позитивный лад и понял, что прошедшей ночью между ними творилась любовь, отворачиваться от которой не имело бы никакого смысла. Но вот за реакцию Итачи все же было слегка тревожно, хоть Саске и взял на себя ответственность предугадать, что именно его брат сказал бы, проснись его младшенький подле него. В любом случае, эти мысли были куда лучше, чем грустная реальность, в которой Саске, загибаясь от тремора в конечностях и головной боли, втискивался в рабочую форму. Его тело не было грязным, но Учиха все равно подумал о том, что при ближайшем рассмотрении смог бы обнаружить тонкий слой похоти, налипший на него. Ведь то, что он сам угодливо именовал в своей голове истинной любовью, на деле лишь являлось грязным пороком, который уродливой меткой оставался на телах всех ему подвластных. Как назло, когда Саске вышел из дома, то небо вновь заволокли тучи. Пошел мокрый снег, который еще вчера соответствовал настроению Учихи и напоминал тому о скорой зиме. Ныне же абсолютно все отталкивало от себя, казалось каким-то дурным и вычурным. Может, именно поэтому Саске со всех ног спешил в полицейский офис, дабы оказаться в стенах, которые априори не могли быть ему неприятны. На крыльце офиса Саске встретил хмурого Шикамару. Его коллега стоял с привычной трубкой в зубах и выглядел мрачнее тучи. Его и без того невеселое лицо словно состарилось и сейчас напоминало грустную цирковую маску. Учиха хоть и не питал к Наре большой симпатии, удивился, увидев его таким. — Новости? — коротко спросил Саске, когда они обменялись приветственными кивками. — А то ты не знаешь, — буркнул Шикамару и отвернулся от него, тем самым показывая, что складной беседы у них не выйдет. Саске нутром почувствовал, что едкий, как и всегда, ответ Шикамару в этот раз напрямую касается его самого. Чувство тревоги, которое плотно сидело в нем с самого пробуждения, в стенах родного офиса не ослабло, а усилилось в стократ, поэтому до кабинета Саске добирался почти бегом. Внутри обнаружился Наруто, который после их вчерашней попойки выглядел совсем уж неважно. — А, Саске, — вяло поздоровался он, даже не привстав с любимого кресла, — день добрый. Не видел тебя сегодня с утра. — Потому что с утра меня не было на рабочем месте, болван, — процедил Саске, коршуном подлетая к сидящему джентльмену. — А где же ты был? Мистер комиссар вроде не... — Не давал мне никаких дополнительных поручений, верно, — быстро прервал его Учиха, дрожа от нетерпения. — Но перед тобой отчитываться я не буду. Встречался с утра с мистером Учихой, где он сейчас? Наруто как-то слишком уж тяжело вздохнул и посмотрел на него своими пронзительно-голубыми глазами. В них Саске прочел глубокую печаль, смешанную с настоящим человеческим сочувствием, которое возможно испытывать лишь к близким себе людям. Если непонятное поведение Шикамару насторожило Учиху, то всего один взгляд Наруто окончательно прояснил все и вогнал мужчину в легкую форму паники. Он, не помня себя, машинально опустился в соседнее кресло. — У тебя такое лицо, будто ты сейчас лопнешь не то от жалости, не то от страха, — медленно проговорил Саске, сжимая и разжимая вспотевшие ладони. — Что-то случилось? Очередная девушка пала от рук Джека-Потрошителя? — Нет, — Наруто замотал косматой головой, — ты что. Я думал, ты в курсе. Сегодня весь офис стоит на ушах — переполох просто страшный. Получили приказ мистера Сенджу, министра, и вот, с тех пор все на нервах. — Какой приказ? — Ты не знаешь? — снова спросил Наруто, и Саске услышал, как же фальшиво звучит этот вопрос. — Ах, ну да. Мистер Сенджу еще вчерашним числом подписал приказ, отстраняющий мистера Учиху от дела Джека-Потрошителя. Неожиданно это, конечно, я и подумать не мог, но... Саске, господин Нагато Сенджу отстранил мистера Учиху не только от нашего расследования, а так, в принципе от всех дел. Снял с должности. Приказ прибыл к нам утренней почтой, и до меня дошел слух, что министр порывался самостоятельно прибыть к нам в офис, чтобы проследить за исполнением своего указания. Уж не знаю, случилось ли между нашим комиссаром и министром что-то или нет, но поведение последнего как минимум не похоже на него. Мистер Учиха разве не сказал тебе? — Нет, не сказал, — ответил Саске. Он почувствовал, как вся земля уплыла из-под его ног, а привычный мир резко встал с ног на голову. Сердцем Саске понимал, что уже вчера Итачи мог если не знать, то хотя бы догадываться о скорой перемене в своей работе. Так почему же он умолчал? Саске наивно полагал, что вчера их обоюдные откровения и так уже хлынули через край, так одна единственная капля бы уместно влилась в водопад этого общего безумия. Какого же черта? Если и сам Итачи не догадывался о том, что его ждет в завтрашнем дне (во что Саске, пытавшийся не выдать своего взвинченного состояния, отчаянно не верил), то почему не сообщил сегодня? Саске, который проснулся в холодном одиночестве пустой квартиры, был уверен в том, что его брат отправился на работу. Так, получив там горькие вести, куда же он мог деться, если не обратно к тому, кто ждал его каждую минуту своей жизни? Наруто как-то слишком понимающе вздохнул и похлопал его по колену. — Ты не расстраивайся, — мягко сказал он. — Уверен, что мистер Сенджу поступил так во благо твоего брата. Знаю, что ты не любишь, когда так говорят, но мистер Учиха в последнее время и впрямь чувствовал себя неважно. Ему бы сейчас позаботиться о самом себе, а потом уже с новыми силами возвращаться к работе. Представляешь, как здорово будет сообщить ему, что мы поймали убийцу из Уйатчепела прямо к его возвращению? Шеф наверняка будет нами гордиться. Саске кивнул, толком не вслушиваясь в слова приятеля. Сейчас все его мысли были направлены лишь на человека, которого не было в этой комнате. — А где мистер Учиха сейчас, не знаешь? Вроде бы он должен собирать свои вещи, если уж его, — Саске поморщился, будто съел что-то очень кислое, — отстранили. — Мистер Учиха отбыл в неизвестном направлении, как только получил приказ многоуважаемого министра, — сказал Нара. Шикамару неслышно вошел в кабинет комиссара, прикрыв за собой тяжелую дверь. В помещении остались лишь они втроем, и Саске было до боли странно осознавать, что кресло, на котором он и сам порой сидел, более не принадлежит его брату. В то, что это лишь временная необходимость, Саске не поверил. — Я застал вашего брата, сэр, — произнес Шикамару, обращаясь к Саске, — сегодняшним утром. Он в мрачном настроении прибыл на работу, но приказ о своем отстранении принял стойко. Сказал, что ожидал этого, и раз такое уж приключилось, то теперь будет иметь время заняться другими делами. Попрощался со мной и вышел. "Быть может, он решил справиться со своей печалью где-то на стороне? — подумал Саске. — Ведь любому человеку, особенно такому гордому, как он, сложно признавать свои ошибки и принимать поражения. Итачи ведь склонен к тихому уединению, так что может забился в какой-нибудь темный угол со сладостями и сидит, думает, как рассказать эту новость мне". — Не понимаю, почему так вышло, — вслух высказался Саске, дабы усмирить вьющиеся в голове мысли. — Мистер Учиха показывал себя лишь с наилучшей стороны, но этот джентльмен... Нагато Сенджу явно замыслил против него какую-то интригу. — Я так не думаю, — возразил ему Нара. — Мистер Сенджу, ровно как и наш мистер Учиха, давно занимает свой пост и ранее за ним не замечалось никаких скверных несправедливостей. Вряд ли это акт политической интриги, мистер Учиха-младший, так как наш комиссар хоть и был достаточно весомой фигурой на игровой доске Англии, редко напрямую пересекался с министром. Какая же ему выгода? — Кумовство, — процедил Саске. — Может быть, он надумал посадить на место Итачи какого-нибудь пустоголового шута с полными карманами. Я не знаю, есть ли у него дети или внуки. Есть шанс, что это кто-то из них или их приближенных. Места в городской полиции не бывают пустыми, как вы знаете, потому что каждая блоха хочет запрыгнуть в карман с королевским жалованьем и почетом. — У мистера Сенджу нет детей, сэр. А уж внуков не видать и в помине. Саске, просто признайте, что мистер Учиха действительно сдал свои позиции и просто перестал устраивать вышестоящих господ, не показывая точных и выверенных результатов. А уж держать кого-то только из-за прошлых заслуг — бред сивой кобылы или то самое кумовство, о котором вы говорили. Мистер Учиха болен. И ему действительно нужно заняться своими личными делами, чтобы и дальше приносить пользу королевскому двору и всей стране. Примите же это, Саске, ведь принятие — все, что вам остается. Саске мог бы влезть в спор и с жаром доказывать свою правоту, но он не мог не понимать, что в едких словах Шикамару есть доля здравого смысла. Легче ему от этого не становилось. Наоборот, он распалялся все сильнее и сильнее, когда понимал, что Нара абсолютно прав. Саске не мог согласиться с ним, кивать этому самодовольному индюку и выражать хоть какую-либо эмоцию, которая была бы близка к тому самому принятию. Но и спорить с ним сил у него совершенно не было. Хотелось запрыгнуть в аппарат, повелевающий временем, и отправиться назад, в прошлое, где не было всего этого хаоса. Был лишь он, здоровый Итачи и океан любви, который не вычерпать за всю жизнь. Рабочий день в итоге прошел хуже некуда. Саске с совершенно подавленным видом вновь принялся заниматься бюрократией, каждую минуту бросая взгляд на часы. Наруто пытался было поддержать его, но, заметив в каком настроении его коллега, ретировался прочь и оставил Учиху наедине со своими тяжелыми думами. Он заполнял бумаги своим размашистым почерком и думал, что скажет Итачи, когда его младший брат придет домой. Будет ли он обвинять его в недоверии или же примется благодарить за проснувшееся чувство самосохранения? Итачи наверняка принес домой новый пакет со сладостями и сейчас сидел, поедая шоколадные бисквиты. Мог ли Саске пенять на него за это? Едва ли. Но вот волноваться до трясущихся поджилок — да, вполне, чем он успешно и занимался последние несколько часов. В самом конце смены к нему подсел Наруто, который после их короткого обеденного диалога куда-то исчез. Он выглядел миролюбиво, и казалось, что подошел лишь для того, чтобы оказать поддержку. Как-никак, Итачи он всегда уважал и проявлял к тому симпатию. — Вы поговорите с ним, когда ты придешь домой. Хватит уже злиться, — без обиняков сказал он. — Твой гнев сейчас никак не поможет сэру Учихе, так что постарайся его усмирить. И на Шикамару тоже злиться не надо — он ведь сказал тебе правду, пускай и в собственной манере. Саске, мистер Итачи сейчас очень нуждается в тебе, это я точно знаю. Так что прояви самую достойную свою сторону и стань для него тем, на кого он может рассчитывать. Саске лишь кивнул, в душе согласившись со словами Наруто. Тот редко бывал абсолютно прав, но людей чувствовал хорошо, поэтому от его короткого монолога все же полегчало. Учиха закончил свои рабочие дела даже быстрее, чем предполагал, поэтому вскоре уже несся домой, чтобы как можно быстрее спросить у своего брата, какого черта здесь творится. Каково же было его удивление, когда их с братом квартира встретила Саске все той же тишиной, что и была с утра. Мужчина резко распахнул входную дверь и окликнул брата, но уже через секунду понял, что внутри никого. Специально или нет, но Саске всегда чувствовал, когда Итачи находился дома, пускай даже тот и вел себя словно тихая мышь. Сейчас же он был абсолютно один, и это одиночество потрясло его так сильно, что Саске, будто не веря своим глазам, по утреннему маршруту обошел их скромное жилище, пытаясь отыскать старшего брата в тени домашних углов. Настроение, только недавно поднявшееся, снова упало ниже плинтуса. Саске, пребывая в полной растерянности, переоделся в спальный наряд и сел на кухне, по привычке заваривая себе чай. Было так странно пить его и понимать, что Итачи сейчас нет с ним не потому, что он пропадает на работе. Ныне же Учиха-старший отсутствовал по причине, неизвестной ранее, и это на-самом деле ранило Саске. Понимание, что у его брата есть какие-то дела на стороне, которым тот решил посвятить себя в момент, когда Саске так сильно в нем нуждался. Не осознавая толком, где ложь, а где теперь в его жизни правда, молодой мужчина несколько часов просидел на их тесной кухоньке, бездумно смотря в пустоту. Было немного стыдно признаваться, что он, как бродячая собака, отчаянно ждет приласкавшую его руку, которая отлучилась куда-то, не предупредив несчастное животное. Сравнивать себя с псом ему не нравилось, но поганое предчувствие, сидящее в печенках, постепенно подчиняло его волю, и уже через пару часов Саске и вовсе не находил себе места. Стрелка часов уже переползла за полночь, когда он лег в кровать, где еще вчера распадался в удовольствии. Хотелось повторить ту невиданную роскошь, что он испытал, но от былого счастья осталась лишь холодная кровать Итачи, которая с немым смирением приняла его взмокшее от переживаний тело. Саске долго ворочался в кровати, будучи не в силах заснуть. Предчувствие самых дурных событий одолевало его и лишало последней возможности выспаться и войти в новый день бодрым человеком. Успокаивала лишь мысль о том, что с утра Итачи наверняка вернется домой, и они смогут поговорить. Криво, косо, нелепо, но все же поговорить. Что уж скрывать, сейчас Саске, который поддался самым тревожным мыслям, было бы достаточно просто увидеть брата. Если не в добром здравии, в котором он не бывал уже долго, так хотя бы в живом виде. Саске помолился, и тогда морок сморил его. Он засыпал с мыслью о том, что завтрашний день будет куда удачнее предыдущего. Однако его надеждам не суждено было исполниться. Итачи не пришел домой ни с утра, ни к обеду, а уж когда вечером донельзя испуганный и взвинченный Саске снова возвратился в холодные пустые стены, то его отчаяние достигло предела. В течение дня переговорив с другими полицейскими, Саске твердо решил, что если брат не даст о себе знать завтра, то он сообщит о его исчезновении в полицию. В отдел, который ранее, по иронии, он сам и возглавлял. Саске успел принять прохладный душ, когда в дверь коротко постучали. Он сумел расслышать этот звук, находясь в ванной комнате. Наскоро накинув на себя халат, он пулей помчался ко входной двери, не сомневаясь, что увидит там Итачи. Впопыхах ему даже не пришла мысль о том, зачем же брату стучаться в собственный дом. Саске распахнул дверь и увидел на пороге незнакомого человека. Горькое разочарование затопило его, но тут Саске, почти успевший брякнуть что-то нелестное, замер в изумлении от слов незнакомца: — Добрый вечер, мистер Учиха-младший... Саске. Очень приятно встретить вас после того, как сотни раз до этого имел честь поддерживать разговор о вашей изумительности. — Мы знакомы? — в лоб спросил Саске, мечась между раздражением и смятением при виде этого странного мужчины. Тот, словно не замечая недружелюбия Учихи, бочком протиснулся в приоткрытую дверь и вальяжно прислонился к стене прихожей. — Нет, не представилось случая, — мужчина льстиво улыбнулся. — Мое имя Орочимару. Десятки раз слыша про этого доктора, Саске так ни разу и не встретился с ним. А теперь судьба свела их при столь странных обстоятельствах. Орочимару оказался видным мужчиной, хотя и было в его внешнем виде что-то отталкивающе. Он был еще довольно молод и носил такую же длинную стрижку, как и сам Итачи. Его черные волосы лоснились при блеклом комнатном освещении и выглядели так, будто Орочимару тщательно намазал их маслом. Доктор был высок и сух, а его узкие белые ладони казались еще длиннее из-за ногтей, которые тот не обрезал. Пожалуй, его можно было бы назвать привлекательным, если бы не кривящиеся в усмешке губы да прищуренные глаза, которые при ближайшем рассмотрении казались выцветшими, словно солнечные блики. Одет он был просто, но со вкусом, и всем своим видом выражал крайнюю степень заинтересованности, когда внимательно осматривал Саске своими жуткими глазами. — Добрый вечер, мистер Орочимару. Действительно, я о вас наслышан. Так вот брата нет дома, поэтому, пожалуйста, зайдите в другой раз, — весьма вежливо сказал Саске и недвусмысленно указал вошедшему на еще приоткрытую дверь. Однако Орочимару не внял его намека и захлопнул входную дверь, оставшись внутри коридора. — Сквозит, — улыбаясь, сообщил он. — Погода нам не шепчет, поэтому не стоит распахивать двери — продует. — Мистер Орочимару, мне очень приятно с вами познакомиться, — Саске сделал акцент на слове "приятно", хоть это и было чистой ложью, — но Итачи и впрямь сейчас отсутствует, а я в его рецептах ни черта не смыслю. Орочимару улыбнулся. Его высохшее лицо напомнило Саске кожаную маску, которую насильно растянули в разные стороны. И так находясь на взводе последние два дня, он почувствовал, что приход этого мужчины может стать для него последней каплей. Что-то в нем настораживало, притом так сильно, что внутренне чутье велело Учихе тут же выпроводить этого джентльмена вон и никогда больше не позволить Итачи лечиться у него. — Немудрено, мой дорогой мистер Учиха, немудрено. Медицина — дело тонкое, так кто же на самом деле в ней понимает? — Орочимару улыбнулся еще шире, обнажив мелкие пожелтевшие зубы. — Похвально, что вы признаетесь в этом, но я пришел не к Итачи. Я хотел увидеть вас. Саске не смог сдержать удивления. Он непроизвольно сделал шаг назад, давая Орочимару больше места для того, чтобы разуться. Он молча наблюдал за тем, как лекарь снимает длинные кожаные башмаки и оставляет их у порога. Очевидно, что в квартире он бывал и множество раз, так что без доли стеснения Орочимару повесил длинное черное пальто на крючок и потеснил Саске плечом, проходя в кухню. — Что же вам от меня нужно? — спросил Учиха, когда они с Орочимару расположились за столом. — О, мой милый, все, что вы можете мне предложить и даже больше, — совершенно по-девичьи хихикнул Орочимару, но, заметив нахмуренное лицо Саске, тут же переменил свой тон. — Вы наверняка знаете, что ваш дорогой брат довольно длительное время обращался ко мне для излечения своего недуга. Более того, даже ваш покойный дядюшка у меня бывал. Интересный, конечно, мужчина был, но я сумел найти к нему подход... ровно как и к Итачи. У меня, юный Учиха, всегда были очень близкие отношения с вашим семейством. Как же вы похожи на Итачи, уму непостижимо! Словно кто-то сделал точную копию, изменив лишь незначительные детали, — Орочимару, не таясь, мазнул по Саске совсем уж бесстыдным взглядом. — Боюсь, я вас не понимаю, сэр. Мой брат ценит ваше мастерство, но я его восхищение вами не одобряю. В этом я с вами откровенен. Так что если вы пришли, чтобы просить увеличить плату за свои услуги, то я вынужден вам отказать. Итачи порою бывает слишком мягок с теми, кто совсем этого не заслуживает. Орочимару цокнул и покачал головой. — Вовсе нет. Те монеты, которые я получаю от вашего брата, меня вполне устраивают. Итачи никогда не скупился на поощрение моих услуг. Да и не в деньгах дело. Деньги, деньги — мне совершенно не близка новомодная идея коллеционировать цветные монеты да купюры. Медицина же — совершенно иное дело. Врач для Итачи — самое доверенное лицо, вот он и пришел именно ко мне, как когда-то сделал ваш дядя. Вы, Учихи, воистину удивительные люди. Породистые. Где еще во всей Англии сыщешь столь жгучую внешность, такие интересные гены... — Не стоит говорить о моей семье так, будто мы находимся на выставке скакунов, — резко оборвал его Саске, все еще борясь с желанием выгнать этого мужчину взашей. — Если вы явились сюда по делу, то я внимательно слушаю вас. Не надо разводить лишнего. — Цените свое время, мистер? Правильно делаете. Но смею предположить, что как только вы в полной мере осознаете цель моего визита, то мы с вами станем добрыми товарищами, которым по обыкновению сложно расставаться даже на минуту. Не смотрите же на меня так, словно хотите съесть живьем, Саске. Я являюсь самым добрым вашим другом, поверьте, я понимаю все ваши радости и горести так, как не понимает никто другой. — Вы не можете называть меня своим другом, Орочимару, — холодно ответил Учиха. — Раз уж пришли, то я выслушаю вас. Если же вам нравится отвлекать людей от их личных дел, то в этом я вам содействовать не буду. Орочимару попросил у него выпить, и Саске нехотя извлек из своих запасов бутылку скотча и два стакана, в которые плеснул немного напитка. Пока он занимался этим нехитрым делом, Орочимару внимательно оглядывал его кухню, особенно долго задерживаясь взглядом на полке над входом. Сначала они пили молча, и Саске удивлялся самому себе, почему же еще не отправил этого Орочимару восвояси. Что-то подсказывало ему, что этот мужчина хоть и имел клоунские замашки, на самом деле пришел к нему по важному делу, просто зачем-то тянул время. Быть может, это касалось Итачи, вестей о котором не было уже более суток, так что Саске терпел вынужденную компанию и ждал, пока Орочимару заговорит. И тот все-таки решился сделать это спустя пару минут: — Итачи — удивительный человек, — протянул он, обнимая цепкими пальцами стакан, — уж вы должны со мной согласиться. Этот молодой мужчина собрал в себе столько всего, сколько обычно не дается людям за все их земные жизни. Ах, помню тот день, когда он впервые появился на моем пороге, — Орочимару совсем уж мечтательно зажмурился, — такой молодой и такой несчастный. Не припомню, сколько лет ему было, но уже тогда он походил на седовласого старика, страдающего от целого букета заболеваний. Очень интересный случай. Конечно, вы то меня понимаете, Саске, я был сражен, нет, совершенно точно очарован! И в тот момент я сразу понял, что мне нужно делать. Именно судьба свела меня с ним, мой дорогой Саске, и мне оставалось лишь крепче вцепиться в него и плыть по закрученному жизненному потоку. Скажите, молодой Учиха, как много вы знаете о собственном брате? Орочимару будто чувствовал, что разговоры подобного толка выводят Саске из себя, и специально выбрал столь провокационную формулировку. Саске пришлось приложить достаточное количество усилий, чтобы не взбеситься, как он делал прежде, а спокойным тоном возразить: — А как много знаете вы, доктор? Вы верно сказали, что Итачи — мой собственный брат, с которым я живу бок о бок уже долгие годы. С чего бы вам спрашивать, как много я знаю о нем? Полагаю, что все. Орочимару был явно доволен таким ответом. Он вновь заулыбался и сделал большой глоток. Его жуткие глаза возбужденно заблестели, а к бледному лицу прилила алая кровь. — Великолепно! — воскликнул он. — Вы просто великолепны в своей наивности, Саске! Ох, Итачи, хитрый плут, обвел за нос всех — даже родного братишку. — О чем ты? Орочимару театрально вздохнул и придвинулся ближе к Саске. Учиха, который все еще был одет лишь в тонкий халат, подавил в себе желание отсесть подальше, чтобы не чувствовать подле себя этого человека. — Насколько Итачи хороший комиссар, ровно настолько же и плохой человек. Разумеется, вам сейчас захотелось встать и разбить мне нос за столь гнусные, как вы думаете, выражения. Я прав? Можете не отвечать, Саске, я и так вижу все в ваших прекрасных честных глазах. Итачи-Итачи... он доверил свою судьбу простому доктору, но решил скрываться от родного брата. Только он на такое способен. Он не хотел, чтобы я посетил вас, но знал, что я все равно приду, чтобы побеседовать. Ведь должен же кто-то рассказать вам правду о том, кого вы любили все эти годы. — Какую правду я должен узнать? Хватит говорить загадками, Орочимару. — Страшную правду, мой милый, — Орочимару наигранно выпучил глаза. — Я пришел к вам сегодня, чтобы сказать о том, о чем ваш любимый брат боялся говорить долгие годы. Не из-за трусости, нет. Из-за жалости к вам, юный Учиха. Я называю это жалостью, потому как иначе не могу, но уверен, что сам Итачи в своей голове приписывал этому чувству более благородное наименование. Не мог он признаться своему младшему брату в том, кем на самом деле является. Вы верно подумали, что я обозвал Итачи плохим человеком? Нет, это не так далеко от правды, но я сам так не считаю. Правда в том, что Итачи был отвратительным комиссаром, хоть и упорно убеждал всех вокруг в обратном. И все верили ему, но только я знал настоящую суть вещей. Я знаю и твою суть тоже, Саске. Знаю, что ты шепчешь ночами и чье лицо хочешь видеть в минуты блаженства. В этом мы с тобой похожи... но да это не главное. Наш мир жесток, Саске, очень жесток. И я пришел в ваш с Итачи дом сегодня, чтобы постелить тебе мягкую солому. Иначе ты разобьешься, когда суровая правда со всей силы толкнет тебя в грудь. — Ты не имеешь никакого морального права заявиться в наш с Итачи дом и мерзким голосом утверждать, что знаешь какую-то страшную правду о моем брате. Ты просто доктор, Орочимару, и ничего более. И если доверие главного комиссара лондонской полиции так вскружило тебе голову, то я с радостью поставлю ее на место, чтобы больше в ней не рождались столь абсурдные мысли! — яростно выплюнул Саске, с силой ударяя кулаком по хлипкому столу. На Орочимару, однако, его крик никакого впечатления не произвел. Он все так же сидел на стуле и потягивал свой скотч, изредка бормоча что-то себе под нос. Внимательно выслушав Саске, он вскинул на него свои хитрые глазенки и сказал то, что Саске будет помнить всю свою жизнь: — Итачи уже одной ногой в могиле, которую долгие годы копал себе сам. И поверь мне, что совсем скоро он рухнет в нее. Моя же миссия — схватить тебя за руку, чтобы ты не бросился следом. Знаешь ли ты, что лежит в небольшом мешочке на полке? Лекарства, которые помогают ему не отойти в мир иной от чахотки? Отнюдь. Итачи лукавил каждый раз, когда принимал свою ежедневную порцию пилюль. И все верили ему. Все, кроме того, кто долгие годы спасал проклятую кровь Учих. И ты не являешься исключением, Саске. Чем быстрее ты поймешь это и придешь ко мне, тем будет лучше для тебя самого. Быть может, сейчас зверь внутри тебя спит и когда он проснется, у тебя будут силы его приручить. Итачи же с этим не справился. Саске не успел вымолвить ни единого слова в ответ, так как его отвлек громкий шум, раздавшийся из прихожей. Спустя секунду в кухню влетел запыхавшийся Наруто, с которым тот попрощался пару часов назад. Он все так же был в рабочей форме, что говорило о том, что бежал он прямиком из офиса. Узумаки вдруг застыл, словно каменное изваяние, когда встретился взглядом с Орочимару. Доктор улыбнулся ему, как самому старому знакомому и закинул ногу на ногу, ожидая окончания этой затянувшейся увертюры. — Джек-Потрошитель найден, Саске, — надрывным голосом сказал Наруто. — Мистер Итачи сдался час назад.