Занавес открывается

— Ванда, это замечательные условия! — Мисс Вэнди, так живут почти все наши студенты! Мы и так пошли на то, что взяли вас сразу на второй курс… — Ванда, ты же понимаешь, что глупо требовать специальных условий! — Нет, мисс Гэйт, конечно, если бы вы хотели, чтобы ваша внучка жила отдельно, то мы, разумеется… — Но я не желаю! Ванда, ну что ты уперлась?! — Я сказала, что либо так, либо никак. По расчетам Ванды вся истерика должна была прекратиться где-то через семь минут. Если бы она была один на один с директрисой, то весь разговор не занял бы и двух минут, но в спорах с бабушкой самым главным было не спешить. У них были похожие характеры, и это как упрощало, так и усложняло их размолвки. С одной стороны, они знали, что не будут друг на друга долго злиться, но с другой стороны, обе прекрасно понимали, каков будет шаг каждой из них. Предмет конфликта был ничтожным; Ванда захотела жить одна. Еще до приезда в университет, она прочитала, что есть возможность занимать целиком и полностью одну комнату. Апартаменты были небольшими, за них требовалось платить, но у девушки были деньги, а в комнате был камин, кровать, стол, и что самое главное — одиночество. Ванда знала, что не сможет перенести даже звук дыхания других людей, а потому, во избежание лишних конфликтов, твердо решила биться за отдельную комнату. — Ванда! Ты слышишь меня! — театрально вскрикнула мисс Гэйт. Вокруг уже начали собираться студенты, привлекаемые интересным конфликтом и, главным образом, негласным символом университета Бернар. Мисс Гэйт, заметив это, слегка повернулась на свет, чтобы тень падала под глаза, создавая иллюзию, что ее ресницы, как у Греты Гарбо. — Да, бабушка, я тебя слышу. Но ты не слышишь меня. Я не собираюсь жить с кем-то, мне нужно одиночество. — Но, мисс Вэнди, уверяю вас, что все наши студенты живут парами, и им вполне комфортно. Ванда чуть не взвыла от того, что ее называли «Вэнди». Она прекрасно помнила слова бабушки, что венгров не любят нигде, но это имя ей дал отец, и она не собиралась отрекаться, возможно, от того, что останется последним воспоминанием о папе. Девушка не строила иллюзий насчет брака своей матери и отца. Авалайн Гэйт всегда считала его мезальянсом; она считала, что ее дочь должна была выйти за достойного южанина из Саванны или Мэйкона, но никак не за безродного уроженца Венгрии, который не прожил и года на Юге. Те, кто считали Гражданская война расставила приоритеты, никогда не залезали внутрь укладов лучших семей. Да их туда просто и не пустили бы. Ванда знала, что бабушка всеми силами старалась разрушить этот брак, и они вздыхали спокойно только тогда, когда Авалайн уезжала на гастроли. Потом подросла и сама Ванда и могла сдерживать нрав своей бабушки, но теперь Ванда была на родине своего деда и не могла контролировать ровным счетом ничего. Как она вообще могла любить эту женщину, которая называла ее своей внучкой? Непонятно. — Я очень рада, миссис Кэсуэлл, что все ваши студенты живут в комфорте, я не сомневаюсь в этом. Но я должна жить одна! Насколько я знаю, это возможно. — Но, мисс Вэнди… — И, ради всего святого, мое имя Ванда! Бешенство клокотало в ней настолько, что Эмили, которая неожиданно оказалась рядом, испуганно вздрогнула и попыталась ее попридержать за локоть, но та лишь раздраженно дернула плечом. — Ох, милая, я кажется знаю, в чем дело. — вздохнула мисс Гэйт, и Ванда с подозрением взглянула на бабушку. Когда так театрально вздыхала, хорошего можно было не ждать. — Миссис Кэсуэлл, вы должны понять, Ванда здесь еще никого не знает, она боится с кем-то знакомиться. Понимаете, она очень стеснительная и немного замкнутая. Мисс Кэсуэлл тут же закивала с таким видом, будто прекрасно с самого начала понимала, в чем дело и так снисходительно и участливо посмотрела на Ванду, что та чуть не задохнулась от ярости. Видят небеса, по дедушке она была сдержанной англичанкой, но ее венгерскую кровь забыть нельзя. Но прежде чем она дала откровенную отповедь, рядом раздался щебечущий голос Эмили: — О, мисс Гэйт, миссис Кэсуэлл, Ванда могла бы жить со мной! Мы уже знакомы и хорошо разговорились, у нас много общего. — Как замечательно! — бабушка чуть не захлопала в ладоши. — Так хорошо все решилось, правда, Ванда! — Нет, не решилось. — с тихим раздражением ответила Ванда. — Нет, Эмили, я не хочу жить с тобой в комнате. Или с кем-то еще. Я хочу жить одна. — Но, мы же… — залепетала Эмили. — Мы приятельницы. Мы будем с тобой общаться, будем вместе ходить в библиотеку, может быть даже сидеть вместе будем. Но мы не подруги, я тебе это говорила. А потому, миссис Кэсуэлл, — она снова повернулась к директрисе, — я хочу жить одна. Иначе я буду снимать квартиру в городе. Обе женщины выглядели усталыми, этот разговор их вымотал, и миссис Кэсуэлл уже была готова согласиться, но мисс Гэйт вдруг схватила Ванду за руку и отвела подальше от входа. — Что это все значит, Ванда Гэйт? — гневно зафырчала бабушка. Но Ванда была спокойна. — То и значит. И здесь я не Ванда Гэйт, а Ванда Арнет. — Боги, Ванда, а это-то тут причем?! Зачем ты все сваливаешь все в одну кучу? — Ну тебя же это нисколько не смущает. — ее физиономия стала такой же высокомерной, как и у бабушки. — Ты же свалила в кучу мое желание жить одной и мою замкнутость! Арнет — фамилия моего отца, и имя мое — Ванда! И я не стыжусь этого! Разгоряченный шепот внучки отрезвил мисс Гэйт, и в горящих глазах она на миг снова узнала себя. Когда-то давно она тоже была такой, бурлящей и борющейся за себя, а потом все как-то изменилось, и ей не было некого винить, кроме самого себя. — Хорошо, хорошо, — примиряюще заговорила Авалайн. — Я прекрасно понимаю твое желание, и я со всей искренностью отношусь к своему отцу. Ванда, не надо на меня фыркать как лошадь, это некрасиво. Но зачем ты обидела свою подругу? — У меня нет подруг, и я не собираюсь ни с кем дружить. Я об этом сразу сказала. Они обе взглянули на девушку, которая растерянно стояла около дверей школы и смотрела в их сторону. Что-то неприятно кольнуло Ванду внутри; в Эмили она узнала себя в тот день, когда первый раз пришла в школу после очень удачного разговора с Беннетом. Но потом она вспомнила, что этому разговору предшествовала их горячая дружба, и неприятные покалывания прекратились. У нее не будет здесь друзей; только приятели. — И все же, Ванда, — ласково начала мисс Гэйт, — Стоит извиниться за такую грубость. — Бабушка! — Я не лезу в твои дела, но твой отец поступил бы именно так. Бабушка нажала на спусковую педаль, и все ее поведение успело представиться ей в таком ужасном свете, что она чуть не признала свою неправоту, но, к счастью, вовремя опомнилась. — Хорошо, я извинюсь. — сухо ответила девушка. — Но не надо больше приплетать к этому отца. — Не буду. Так и быть, — смилостивилась бабушка. — Я согласна. — Что значит, ты согласна? — Живи одна. Они снова улыбнулись друг другу, как ни в чем не бывало, и Ванда уже хотела уйти, как снова чувство чужого присутствия посетило ее. Следуя своей интуиции и не обращая внимания на удивление бабушки, она зашла за кусты и обнаружила Джорджа, «добровольного шута». Шагала она неслышно, туфли без каблука приминали траву, и когда она тронула его за плечо, молодой человек слегка вздрогнул. Он сидел прямо, так, чтобы слышать весь разговор и не удивился, когда увидел перед собой Ванду, только нахально улыбнулся. Она уже хотела отчитать его за идиотское поведение, но ей пришла идея получше. Украдкой зайдя за Джорджа, она повернулась так, чтобы их слышали все и видели все, но он видел бы только Ванду Гэйт. Говорят, что нельзя убить двух зайцев, но Ванда была убеждена, что ей это удастся. — Как вы могли подслушивать? — она едва дышала из-за гнева. Что себе мог позволить этот мальчишка?! — Подслушивая, порой можно узнать массу интересного. — он отвесил ей издевательский поклон. — Лучше бы вы так же прекрасно цитировали Шекспира, а не Маргарет Митчелл. — О, а вы как будто знаете наизусть всего Шекспира? — Можете не сомневаться в моих способностях. — небрежно бросила Ванда. — И да, миссис Кэсуэлл, разве в ваших строгих правилах не говорится, что подслушивать чужие разговоры — запрещено? Джордж побледнел; за его спиной весь университет, собиравшийся на новые пары смотрел на него со странным выражением насмешки и презрения. Джордж Вудвилл, солнечный принц, никогда не знавший до этого поражений, попался на уловку этой внучки, как последний дурак. А Ванда ликовала. Ей было наплевать, что так она приобрела себе врага; самое главное, что она смогла уязвить «добровольного шута» и получила козырь, чтобы потребовать себе отдельную комнату. — О, мисс Ванда, разумеется, Джордж не мог подслушивать… — залепетала директриса под воинствующим взглядом Авалайн. — Это чудовищная несправедливость. — В таком случае, я полагаю, мое требование отдельной комнаты не такое уж и грубое, да? — она нанесла последний удар. — Да, конечно, да. Джордж, вы должны будете подойти в ректорат сразу после первой пары. А чтобы вы не сбежали, Ричард вас проводит. — тон миссис Кэсуэлл стал таким железным, что Ванда даже сама удивилась тому, как она могла секунду назад почти что шантажировать эту женщину. — Мне кажется, миссис Кэсуэлл, Джордж сам в состоянии дойти. — послышался сзади Ванды знакомый голос с валлийским акцентом. — Ричард, — в голосе послышались предупреждающие ноты. — Еще одно слово, и в ректорат явитесь вы оба.- отрезала миссис Кэсуэлл. — Но, миссис Кэсуэлл, это несправедливо! — вступилась за двоих та, которую Эмили назвала Иджерной.- Это несправедливо; Джордж стал нечаянным свидетелем разговора, а Ричард просто подтвердил это! Насколько я знаю, эта территория общая, — в ее взгляде сквозила явная неприязнь к Ванде. — И то, что новенькие не знают этих правил, не значит, что должны страдать все. — Насколько я знаю, — прервала ее Ванда, чье плохое настроение достигло своего пика, и теперь бешенство развивалось с кардинальной скоростью. — На территории каждого приличного университета есть свой свод правил. И в законах этого университета есть правило «не подслушивать». Я права, миссис Кэсуэлл? — Да, вы правы, Ванда. И на этом закончим разговор. Трое ко мне в кабинет, живо. Ванда с вызывающим удовлетворением ответила на громкие взгляды троицы и с ликующей улыбкой повернулась к директрисе. — Вот мой подписанный чек, миссис Кэсуэлл, ровно на сто фунтов. — она протянула женщине толстую кожаную книжку с тонкой отделкой. Бабушка говорила, что сегодня чеками никто не пользовался, но она испытывала приятное ощущение достатка, когда расплачивалась таким старомодным способом. — Очень хорошо, Ванда. Я выделю вам комнату на втором этаже, в небольшом флигеле. Там не очень много места, но уютно, и крыша не протекает. — улыбнулась миссис Кэсуэлл, нервно поглядывая на часы. У ее наверняка начались занятия, а разговор с мисс Гэйт нарушал ей все планы. — Миссис Кэсуэлл, благодарим вас за хороший прием, но не смеем вас больше отвлекать. — зонт бабушки Авалайн очертил мягкий круг по направлению к главным часам университета. Намек оказался слишком тонким. — Вы и так потратили на нас слишком много времени. — Ну что вы, мисс Гэйт, для нас радость принимать у себя ту, которая стала символом нашего университета! И потом, я так и не провела мисс Ванду по университету, не рассказала расписание… — но благие намерения директрисы прервал тон Авалайн, который сама Ванда называла «железная рука в бархатной перчатке». — Ничего страшного, миссис Кэсуэлл. Я сама проведу экскурсию внучке. К тому же, — она жестом подозвала Эмилию к себе. — У моей Ванды теперь есть приятельница. Обе женщины обменялись улыбками, и Ванда осознала, как тяжело ей будет воспринимать миссис Кэсуэлл после того, как она видела ее такой беззащитной и готовой пойти на что угодно ради удовольствия ее бабушки. — Твоя бабушка — просто царица Савская. — прошептала ей на ухо Эмили. — Да. Она умеет вселять страх.- отрешенно проговорила Ванда, а потом вдруг образ отца встал перед глазами ее так ярко, что она помотала головой и вспомнила слова бабушки.- Эмили, — нехотя начала она. — Я не хотела специально тебя задеть. Просто я сказала то, что правда думаю. Было бы намного хуже, если бы нас поселили вместе, а потом начались ужасные скандалы. — Ты так не хочешь дружить со мной? — в широко раскрытых глазах ее приятельницы виделся испуг, но Ванду это нисколько не поколебало. — Я вообще ни с кем не хочу дружить. — Тебя предали, да? — участливо спросила Эмили, и Ванду это разозлило. Терпеть не могла, когда лезли в ее личную жизнь. — Я не желаю об этом говорить, Эмили. И вообще, лучше помоги мне, пожалуйста, с чемоданом и пойдем смотреть комнату. Моя бабушка нас уже заждалась. Эмили не повеселела, но тень испуга прошла, и когда они поднимались вверх по лестнице, ее приятельница и Авалайн так громко начали болтать, что Ванда успела похвалить себя несколько раз, что вовремя узнала о возможности жить одной. «Папа, все ради тебя.» Как только они зашли в холл, Эмили с бабушкой восхищенно ахнули и даже уронили несколько чемоданов. Дубовый пол отливал темно-вишневым цветом, вплоть до громадной тисовой лестницы, ведущей на второй и третий этажи; резные панели служили опорой для длинных французских окон, вытянувшихся во всю длину в конце холла, и из которых был виден зимний сад. А из стеклянного купола наверху лился свет даже в пасмурную погоду. Несколько диванов были разброшены по всему залу, а несколько столов были загромождены бутафорскими шпагами, мантиями и украшениями из стекляруса. Однако Ванда только с довольным видом качнула головой. Разумеется, холл был хорошо отделан и вызывал в ней восторг, но признавать этого она не хотела и только удовлетворенно пожала плечами. — Ничего не изменилось! Ничего! — Авалайн застыла посреди холла, запрокинув голову вверх, пытаясь разглядеть на куполе обрывки своих спектаклей. — О, Ванда, я вижу здесь себя молодой, снова полной энергии. — А крыша здесь и раньше протекала, да? — деловито осведомилась ее внучка, но ее оставили без ответа. — О, мисс Гэйт, — затараторила восторженно Эмили. — Я так счастлива, что могу знать вас! Я видела вас на сцене, когда мне было еще шесть, и уже тогда знала, что пойду по вашим стопам. Ванда заскучала; и без ответа бабушки она знала, что будет дальше. Эмили достанет программку, Авалайн ее подпишет, потом Эмили расскажет о своих детских сценических мечтах, а бабушка вытрет сентиментальную слезу. Все это проходило в гримерной по десять раз после каждого спектакля. Ревности не было; Ванда давно поняла, что ее бабушка не принадлежала никому, кроме сцены. Она была ее покровителем, и ее же мучителем. Авайлайн Гэйт существовала только при свете прожекторов и пыли пудры, в обычной обстановке она растворялась. Не дожидаясь, пока ее спутницы присоединятся к ней, девушка подозвала к себе водителя и, следуя ветхому путеводителю со стола, она принялась подниматься на третий этаж. Ванда пыталась взять хоть часть вещей на себя, но Томас проявил неожиданную настойчивость, и Ванда поднималась налегке. Каждый пролет был невероятен; персидские, немного потускневшие за время, ковры замечательно гармонировали с репликами известных картин. На крепкие, лакированные перила было приятно опереться рукой, а панорамные окна открывали замечательный вид на лес. Не удержавшись, Ванда тихо рассмеялась и повернулась к отдыхавшему шоферу: — Томас, здесь замечательно! — Я знаю, мисс, очень рад, что вам понравилось! — просиял в ответ тот. При всей напускной надменности его молодой хозяйки, водитель видел, что та была очень одинока, и даже дома не могла ни с кем поговорить. Он по-отцовски ее жалел, но прилагал все усилия, чтобы та этого не заметила.- Впрочем, что я тут расселся, пойдемте, мисс в вашу комнату. Толстые ковры в коридоре заглушали шаги, и они неслышно подобрались к ее комнате, когда Ванда хлопнула себя по лбу. Вот же глупая! Ключ! Она забыла взять ключ! Ей вовсе не хотелось заставлять бедного Томаса подниматься по лестнице еще раз, но одну бы он ее не отпустил. — Вот же идиот. — тихо проворчал водитель. — Что такое, Томас? — Я забыл вам отдать ключ, мисс Ванда. Эта директриса отдала его мне, а я забыл его отдать вам. Не ругайтесь уж больно, мисс. — Томас, вы — ангел. Со скрежетом повернулся ключ в заржавевшей замочной скважине, и Томас с Вандой попали в ее комнату. Ванда чуть не запрыгала от счастья. Небольшая, с эркерным окном, выходящим на запад, она была просто обставлена и очаровательна. Узкая кровать со свежезастеленным бельем стояла прямо у стены, около окна располагался продолговатый письменный стол с двумя ящиками, вдоль стен стояли небольшой туалетный стол и большой одежный шкаф; и все. Ей больше ничего не надо было. Подобная комната была в ее доме лет до десяти, но потом бабушка вообразила, что ее внучка занимала комнату прислуги и перевела в парадную спальню. Ванда плакала, мама пыталась уговорить бабушку, папа приводил доводы, но Авалайн стояла на своем, и в десять лет Ванда переехала в огромную комнату, с высокими потолками, где всегда гуляло эхо и было пусто. Тогда-то она и переменилась. — Вот что, мисс Ванда, — серьезно обратился к ней Томас. — Эта дверь очень плохо скрипит, да и ключ застрянет с легкостью в скважине. Я вам привезу завтра масло и все смажу вам тут. Иначе застрянете тут и на занятия свои вовек не попадете. Если только через окно. Ванда рассмеялась и с удивлением заметила, что глаза у нее стали мокрыми. Томас был таким домашним, так напоминал дедушку, что она бы с удовольствием взяла и обняла бы его. Но вместо этого она только кивнула головой: — Хорошо, Томас, я буду только рада. Но когда они спускались уже по лестнице обратно к ее бабушке, девушка вдруг остановилась и схватила старого шофера за руку: — Томас, вы навещайте меня просто так, пожалуйста. Просто так. Видите ли, я… — Я все понимаю, мисс Ванда, не объясняйте. — он неуклюже улыбнулся.- Я обязательно к вам приеду, да и вдруг вам надо будет в город съездить, я тоже буду рядом. — И конфет мне, Томас, привезите. — Очень хорошо, мисс. Нугу и шоколад, как раньше. Заодно может и с приятельницей своей поделитесь… Когда она спустилась вниз, бабушка все еще беседовала с Эмили. Ванда мечтала поскорее остаться одной, но как только она поняла, что бабушка уезжает, то едва успела вытащить носовой платок. Слава Богу, что здесь не было родителей, иначе хорошо бы она выглядела, бившись в истерике. Как только она подошла к Авалайн, та улыбнулась ей мягко-мягко, совсем как в детстве, и тогда Ванда поняла, что бабушке нелегко. Что она будет за нее волноваться, что не будет спать неделями, пока не получит от внучки первого письма. К счастью, девушка помнила, что точно положила несколько бутылок настойки успокоительного в сумку к бабушке. Эмили тактично отошла, и Авалайн крепко ее обняла. — Будет сложно, милая. — Я знаю, бабушка. — Всегда носи запасной сценарий. — Хорошо. — Если сбивается дыхание на сцене, то читай… — Ванда закончила за нее. — Пятнадцатый сонет. — Правильно. — Если заикаю, то нужно несколько раз прополоскать горло солодовым раствором. — Правильно. И не забудь, никакой нуги перед спектаклем. — Никакой. Ей показалось, что у бабушки блеснули слезы, но та еще раз крепко обняла ее, послала воздушный поцелуй Эмили и выбежала из дверей. Долгие прощания не были в духе Авалайн Гэйт, но Ванде не хватило какого-то последнего теплого слова. Эмили вышла вслед за Томасом к машине; Ванда осталась стоять на пороге университета. Она знала, что бабушка бы рассердилась, если ее внучка увязалась за ней. Легкий взмах газового шарфа, и великая актриса исчезла в ретро-форде. Ванда продолжала махать рукой, и когда сзади нее раздался мужской голос, она чуть не подпрыгнула. — Вы обидели моего друга, мисс Гэйт. — Моя фамилия — Арнет. И ваш друг обидел сам себя своим невежеством. Дружба с Беннетом приучила ее приберегать острый ответ каждую минуту, а еще к тому, что враг мог напасть и со спины. Оказывалось, за что-то Ванда даже могла поблагодарить своего бывшего товарища. Обернувшись она увидела того же молодого человека, похожего на коршуна. При таком небольшом расстоянии Ванда заметила, что Ричард не был и вполовину так красив, как вдалеке. Но он был эффектен. Смоляные волосы, сами завивающиеся в кудри лежали не неподвижно, а трепетали от каждого порыва ветра, а его бледность казалась пугающей на фоне темно-зеленого костюма. Наверное, его главная красота была в глазах. Глубокие, пугающе черные, почему-то странно печальные, будто их обладатель знал тайну, которая отравляла ему каждый день, они могли завлекать к себе любого, кто смотрел в них дольше минуты. Было что-то магическое в нем, но это только больше ее оттолкнуло. С нее этой магии хватит. — Моя фамилия — Риверс. Сказал бы, что приятно познакомиться, но в моем случае, это была бы неправда. Извините. — Не стоит извиняться. Мне не более приятно знакомиться с вами, мистер Риверс. Знакомый азарт перед предстоящим конфликтом захватил Ванду, и она торжественно сложила руки на груди, в пример позы бабушки, подсмотренной в одном спектакле. Ричард казался достаточно интересным противником, а потому выиграть спор с ним означало бы ее полный триумф. — Меня и моих друзей только что пропесочили в ректорате. Из-за вас. — Мои сожаления. — Они мне кажутся не совсем искренними, мисс Арнет. — В этом виновато лишь ваше недоверие к людям, мистер Риверс. Крыльцо огласилось глубоким вдохом, и на минуту Ванде стало жутковато. Надвигающийся туман, серое небо, темные деревянные панели и мрачный, как вечное горе, молодой человек. Что за роман постоянно был у нее в мыслях, и почему ей казалось, что она жила в нем? Она всегда бросалась в эти мысли по своей воле, они не утягивали ее за собой, она шла за ними сама. Иногда она не верила своему отражению, иногда не узнавала в голосе свои слова. Временами ей казалось, что ее рукой водит кто-то, очень талантливый и очень пугающий. Родители говорили бабушке, что Ванде не стоило давать столько таблеток, но та не слушала. Она так ушла в свои собственные мысли, и взгляд ее стал таким пустым, что молодой человек опешил. Он пытался докричаться до этой девушки, но она вся застыла, смотря на графичный куст шиповника, так по-черному уродливо смотрящемся на свинцовой земле. А Ванда и правда не слышала его слов. Этот куст показался ей так знакомым, что она не смогла удержаться и подошла к нему. Что-то было здесь, рядом с этим отцветшим растением, то, что происходило раньше, в ее снах. — Мисс Арнет! — мужской голос с явно валлийским акцентом. Господи, да где же она очутилась? — Да, мистер Риверс. — она ткнула пальцем в первую завалявшуюся фамилию, и выбор оказался верным. — Что вам еще? — реальность оказалась не лучше ее снов, и тревога сменилась раздражением. — Вам не кажется, мисс Арнет, что наживать себе врагов при первом учебном дне — небезопасно? — Мне кажется другое, мистер Риверс. — фантазии наконец ушли, и Ванда приосанилась. — Мне кажется, что угрожать девушке, во-первых, недостойно джентльмена, а во-вторых, небезопасно, так как девушка вполне может постоять за себя. Ванда чуть выгнула спину, как обычно делала бабушка — Авалайн говорила, что наблюдения за животными ужасно важны для актера, — и сурово нахмурила брови. Так она теряла всю свою и так грошовую привлекательность, но знала, что если это не отпугивает, то настораживает точно. Однако Ричард почему-то не испугался, а усмехнулся. При всем своем недовольстве, он не мог не отметить, что Ванда стала удивительно похожа на небольшого зверька, которого застали врасплох. Неприязни к девушке это нисколько не убавило. — Я — лучший студент этого университета. — тихим голосом начал мистер Риверс. — Меня нельзя просто взять и отослать в кабинет ректора просто из-за какой-то девчонки, которая и свод правил не знает. — О, в таком случае, мне невероятно повезло разговаривать с таким действительно достойным представителем университета. — голос Ванды сочился желчью. Конечно, ей потом будет физически плохо от этого, но можно будет и перетерпеть. — Но как вы видите, все возможно. И, по всей видимости, свод правил не знаете вы. Иначе бы надо мной просто посмеялись, мол, посмотрите, какая дурацкая причина. Но вас отправили и пропесочили. — Ванда кивнула головой и заметила, как молодой человек сжал руки в кулаки. — И вот что еще, уважаемый мистер Риверс, — черты лица стали вдруг хищными, заострились. — Не смейте меня называть девчонкой и не смейте мне угрожать. Иначе вам же будет хуже. — Вы мне угрожаете? — рассмеялся Ричард ей в лицо. — О, конечно, я вас понимаю.- закивала головой Ванда. — Что же бояться такой миниатюрной леди, думаете вы, что она сможет сделать, думаете вы, но поверьте мне, у этой леди крепкие кулаки и быстрые ноги. — последние слова она чуть не прокричала в голос, но вовремя сдержалась. Воротник ее платья и так скосился на одну сторону, и если она продолжит в том же духе, то платье спадет на одно плечо, а это недопустимо. — Да, звучит пугающе. Просто гомеровский призрак во плоти стоит передо мной. Я напуган. — он отвесил ей насмешливый поклон. — Но разве вы не боитесь своих врагов? Не думаете, что они могут вам навредить? — Нет, думаю. Но проблема всех врагов в том, что их действия — полная копия действий злодеев из классических пьес. Прочитаешь одну — будешь знать несколько. — И вы не боитесь ничего потерять, мисс Арнет? Ни положения, ни друзей, которыми вы так быстро успели обзавестись? — У меня и так все потеряно, мистер Риверс. Что ж, — холодный ветер налетел на нее неожиданно, и Ванда поежилась. — благодарю вас за содержательный диалог, всего хорошего, мистер Риверс. Эмили, — крикнула она в тишину, — пойдем, ты покажешь мне расписание. Непонятная патетика послышалась Ричарду в словах этой несносной девчонки. Разумеется, она была внучкой великой Авалайн Гэйт, и ей ничего не стоило одурачить других своим трагичным внешним видом. Она должна была стать красавицей, должна была унаследовать великолепные черты своей бабушки, а судьба распорядилась иначе и слепила из нее просто запоминающуюся. Но что-то по-настоящему пронзительное было во взгляде серых глазах, в этой идеальной небрежности медной прически, в том, как эта девушка элегантно, не по возрасту носила дорогие камни и ткани. Это умение нужно было чем-то заслужить, и, видимо, девушка заплатила чем-то весомым. Она сама была как будто воплощением всего противоречивого и, несмотря на явно буйный характер, Ванда Арнет-Гэйт несла на себе тяжелую и почему-то чарующую печать тревоги и испуга. Молодой человек проследил за быстро исчезающим силуэтом и раздраженно выругался. Подобный интерес вызывал у Ричарда только большую ярость, и неприятное отношение к новой знакомой стало более ярким. Он знал, что где бы не стоило появиться Ванде, она всегда вынуждена будет выстаивать против его вороха насмешек. *** Волей-неволей Ванде пришлось пригласить Эмили зайти к себе в комнату. Всю дорогу она думала о загадочно знакомом кусте шиповника, и почему ее сны стали мешать ей не только спать, но и жить, а когда опомнилась, то Эмили уже стояла около двери, и Ванде пришлось открыть перед ней дверь. — Впрочем, Эмили, я сильно устала. И хотела бы побыть одной. — решения Ванды менялись с болезненной быстротой. — О, конечно. Извини. — смутилась ее приятельница. — Я пойду к себе. Если что, можем встретиться попозже. Ванда кивнула головой и громко захлопнула за девушкой дверь. Обычно днем она не ложилась спать, к тому же в одежде, но сегодня на нее накатила такая безразличная вялость ко всему, что Ванда, не думая, легла на белоснежное одеяло и накрылась им с головой. Отец. Образ отца тут же появился в ее голове, и слова бабушки: «Твой отец никогда бы так не поступил», прозвучали набатом в мозгу. Девушка сердито повернулась и положила голову под подушку, но навязчивый образ никуда не делся, а только разрастался с каждой секундой все больше и больше, и Ванда увидела только огромные глаза Рэнима. Она рывком вскочила с постели и бросилась к двери. — Эмили! — ее приятельница стояла около окна. — Пойдем, ты поможешь мне разобрать вещи. «Папа, все ради тебя.» Эмили с нескрываемым восхищением зашла в небольшой флигель. Она всегда жила с сестрами, и целая комната, полная тишины и спокойствия показалась ей пределом желаний. — Какая хорошая у тебя комната, Ванда! — воскликнула она, застыв посередине. — Да, хорошая. Но другого и ожидать не пришлось: она стоит сто фунтов в месяц. — Сто фунтов?! Это же огромные деньги! — страх в голосе Эмили так и сквозил. — Да, немалые. — серьезно ответила Ванда. — И за тебя платит твоя семья? Или мисс Гэйт? Ванда презрительно фыркнула: — Семья? Или бабушка? Никогда. Я сама зарабатываю себе на жизнь.- она села на кровать и вытащила из-под нее несколько коробок с обувью. — И кем ты работаешь? — Я — копирайтер. Пишу статьи для разных компаний. — пояснила Ванда Эмили, которая была сбита с толку уже тем, что ее приятельница сама платит за себя, да к тому же еще и трудится на такой непонятной работе. — И это сложно? — Для меня — нет. Для других — не знаю. — пожала плечами Ванда.- У меня неплохой слог, и издатели согласились взять меня на работу. Это все, что я знаю о своих способностях. — Но твоя бабушка сказала, что ты любишь сочинять истории. И у тебя неплохо получается. — А что еще сказала моя бабушка? Девушки замолчали; Ванда считала, что имеет право исходить праведным гневом — Эмили была и часом не знакома с Авалайн, но успела узнать о Ванде личные подробности. Небеса только знают, что Авалайн успела еще наговорить. Девушка сердито вытаскивала вещи из чемодана и отдавала их Эмили, когда под подкладкой она увидела небольшой белый листок. Она могла поклясться, что не видела его при упаковке своих платьев. Улучив момент, когда Эмили любовалась шелковой блузой, она отвернулась и раскрыла листок, сложенный вчетверо. Почерк отца Ванда узнала сразу, мелкий, бисерный; бабушка всегда ругалась, что «это не почерк мужчины», а она была готова расцеловать каждый лист, написанный его рукой. «Дорогая моя девочка, я знаю, что тебе сейчас нелегко. Да и давно, наверное, уже нелегко, только вот мы с мамой совсем не смогли тебя утешить. Это ужасно, но и сейчас я не могу догадаться, что тогда произошло с Беннетом и с тобой. А если бы и мог, то убил бы его. Но пока что мы с мамой смогли только выслать его из Нового Орлеана куда подальше, а потом уже я с ним доразберусь. Ты сейчас в университете, золото мое, постарайся успокоиться. Все это только игра, которую ты можешь завершить в любой момент. Но пока не завершила, попробуй ей насладиться. Если тебе кто-то предложит дружбу, не бросайся дружить сломя голову. Но если ты видишь, что человек хороший, безобидный, то не отталкивай его. Не все такие, как Беннет и Хелен. Если же тебе станет трудно, то позвони мне или напиши, я сразу же приеду. До свидания, золото.» От писем отца она никогда не плакала, если даже ей и хотелось. Всегда становилось так сладко и больно, что Ванде казалось, она сможет преодолеть расстояние между ней и отцом за несколько минут, так крепко и намертво они были связаны. Отец чувствовал все, даже если его не было рядом. Однажды в детстве она упала с качелей, и он прибежал, как ей показалось, через секунду, хотя и был на чердаке дома. Единственный раз, когда он не почувствовал ее, она была в лесу с Беннетом. И если ее нога перестала болеть через неделю, то он, Ванда чувствовала, так и не оправился. — Что-то случилось, Ванда? Голос Эмили напомнил ей о предпоследних словах отца. Она прищуренно взглянула на свою приятельницу, но та только обеспокоенно смотрела на нее. Наверняка она бы понравилась отцу и матери. К тому же она понравилась бабушке. а бабушка была очень чутким человеком. С самого начала она неясно относилась к дружбе Ванды с Беннетом. — Эмили, расскажи о себе. Ванда думала, что подобная просьба обескуражит ее приятельницу, ведь это означало бы поделиться чем-то своим личным, семейным, но Эмили только просияла и улыбнулась, будто весь день ждала именно этого. — С удовольствием! — Только не очень много. Не люблю, когда слишком много болтают. — Конечно. Но, — смешалась Эмили.- Но тогда я не знаю, с чего и начать… Правда, не знаю. — Сделаем так. — Ванда подошла к платяному шкафу и вытащила несколько костюмов. — Я задам тебе пару вопросов, и ты мне можешь задать несколько. Не очень личных и не очень тайных. Идет? — Идет. — Эмили удобнее уселась на стуле. — Тогда начну я. Где ты родилась? — В Норфолке; это недалеко отсюда. — И ты одна в семье? — Нет, к сожалению, нет. Хотя как, к сожалению, — смутилась Эмили.- Вообще-то я люблю сестер, но иногда они бывают такими шумными, и однажды Сара… — но она не закончила. — Ой, нет, Эмили. Папе бы это не понравилось. — расстроенно заключила Ванда. — Что не понравилось бы? — окончательно пришла в замешательство Эмили. — О чем ты говоришь, Ванда? Но как Ванда могла объяснить своей приятельнице, что перед ней снова возник образ ее отца, и она почти что видела, как он укоризненно помотал головой. А потом еще и мама посмотрела на свою дочь глазами, которые были полны слез. Ванда и так не жаловала свою совесть, но когда она воплотилась в образе родителей, ей стало и вовсе не по себе. Разумеется, это было не знакомство, а походило скорее на допрос. Но Ванду все устраивало, она и не готовилась к задушевным беседам, ей просто хотелось узнать необходимую информацию. Сжав зубы, она усилием воли прогнала так некстати возникший образ и снова повернулась к своей приятельнице. Та смотрела на нее во все глаза и протягивала ей стакан воды. — Зачем мне это? Я не хочу пить. — Ты так разволновалась, я решила, тебе нужно немного воды. — Спасибо, но не стоит. Так, сколько у тебя сестер, ты говоришь? Разговор полился сам собой, и Ванде даже не пришлось говорить. Эмили не была кратка, но рассказывала интересно, и временами Ванда даже хотела улыбнуться и сдерживала себя. Но на истории, как малышка Энн пободалась с щенком, не удержалась и рассмеялась. Эмили жила очень хорошо, очень спокойно. Небольшой дом в графстве, дружная семья, несколько собак и заветная мечта быть актрисой; все было так просто и мило. Всю жизнь Авалайн говорила Ванде, что ей все должны завидовать, что она родилась под счастливой звездой, но сейчас Ванда завидовала Эмили. Она бы тоже хотела жить с родителями в милом домике, а не в громадном особняке, где в одной части гуляли сквозняки, а в другой — туристы. Ей тоже хотелось есть по выходным сливовый пирог в беседке, а не сидеть в парадной столовой рядом с людьми, которых она никогда не знала, да и не узнает. Хотелось варить вместе с бабушкой варенье, а не засыпать в пустынной гримерке, гадая, придет бабушка к ней рассказать сказку или нет. — У тебя замечательная жизнь, Эмили. — едва слышно сказала Ванда. Признаться в чьей-то идеальности оказалось куда сложнее, чем она думала. — У меня? — рассмеялась она. — Вот еще. Нет, то есть, я люблю маму и папу, и бабушку Элен тоже люблю. Но у нас все так обычно, знаешь наперед, что будет завтра и через месяц. А вот у тебя и правда идеальная жизнь! — с восхищением посмотрела Эмили на Ванду. Как странно, подумала Ванда, она завидует мне и не предполагает, что мне бы хотелось иметь ее жизнь. Но разуверять в ложном убеждении свою приятельницу она не спешила. Только спросила: — Правда? И чем же она тебе кажется идеальной? — Всем. — решительно заявила Эмили. — То, как ты живешь в гримерных, то, как дышишь красками и пудрой. То, что ты можешь видеть, как вершится искусство. То, что ты можешь учиться у своей бабушки всему-всему. И гастроли! Боги, как я мечтаю отправиться на гастроли! — она мечтательно закинула голову и чуть не упала со стула. — Каждый день новые города или новые страны. И аплодисменты, сотня и тысяча аплодисментов. Это же замечательно, Ванда. — Да, в некотором роде. Но за все приходится платить. — То есть? — То и есть. Например, личной жизнью. Бабушка пропустила мое рождение, потому что была в Лондоне, потом забыла о моей конфирмации, потому что отправилась со спектаклем в Саванну и Саратогу. А сколько раз она пропускала мамины дни рождения, так и вообще непонятно. Ванда старалась говорить как можно беззаботнее, но видимо у нее не получалось, так как на лице у Эмили снова появилось то выражение сострадания, бесившее Ванду до неимоверности. Ей вовсе не хотелось, чтобы ее жизнь предстала несчастной и жалкой, и хоть она и догадывалась, что Эмили вовсе не хотелось ее унизить, но неприятное ощущение сочувствия осталось. Пусть она не любила то, как она жила в последние десять лет, но остальным вовсе не нужно было знать об этом. — Но ты права. — повела она плечом. — Этим можно заплатить за все, чем сможешь обладать потом. Особенно за аплодисменты. И за ощущение двоемирия, когда тебе вдруг открывается возможность прожить не одну жизнь, а сразу несколько, хоть тысячу, сколько угодно. Тут Ванда была искренней. Пожалуй, это ощущение было единственной причиной, почему она не сошла на ближайшей станции, пока ехала в поезде к университету. Сколько пьес было написано, сколько героев было сотворено, сколько судеб ей можно было прожить. Гримерная, аплодисменты, слава — все это не волновало Ванду нисколько, на все это насмотрелась в детстве, но вот великое таинство перевоплощения — это ей было недоступно. Бабушка всегда выводила ее за дверь перед началом спектакля, чтобы подготовиться, но Ванда смотрела в щелку и видела, как Авалайн преображается. Менялось все: ее походка, мимика, жесты, даже то, как она дышала. Все менялось, и перед ней стояла незнакомка. — Ванда, могу я тебя спросить? — Конечно. Теперь твоя очередь. — А ты никогда не ревновала Авалайн к искусству? — Это слишком личный вопрос, Эмили. Задай другой. — Прости. — покраснела ее знакомая. — Ты одна в семье? — Нет, у меня есть сестры — Джилл и Эбби. Но иногда хотелось бы брата. — А сколько тебе лет? — Девятнадцать, скоро будет двадцать. А тебе? — Через месяц двадцать. Они какое-то время молчали, разговор застопорился; Ванда понимала, что все вопросы Эмили так или иначе окажутся слишком глубокими, и она не сможет на них ответить, а потому не нашла никакого другого способа восстановить общение, как спросить об учебе. — Ну и сколько занятий я уже пропустила? — Пока что нисколько. — способ подействовал, и напряжение спало. — Пятница у нас выходной, а вот в субботу нас ждет несколько пар. — Какие? — Я оставила расписание на столе, посмотришь. Но должно быть весело. — Не сомневаюсь. — Тогда завтра встречаемся в холле? — Да, замечательно. Они пожали друг другу руки, и нерешительно улыбнулись друг другу. — Знаешь, Ванда, думаю, мы стали бы с тобой отличными сестрами! — весело сказала напоследок Эмили. — Вряд ли, я мало к кому привязываюсь, Эмили. — слова были жесткими, но Ванда улыбнулась и немного смягчила их. Дверь за Эмили закрылась, и девушка упала на кровать. У нее не было сил переодеваться, единственное, чего ей хотелось — спать. Она дремала, и в снах ей снова виделся старый дом и семья.