Занавес открывается

Утренний звонок будильника оказался лишним; Ванда проснулась сама. Ей не снились кошмары, но всю ночь ее не покидало странное и тревожное состояние. Она то дремала, то просыпалась и не могла понять, где находится. Несколько раз девушка порывалась встать с постели, но каждый раз удерживала себя силой. Под утро она смогла забыться глубоким сном, но могла поклясться, что чувствовала рядом с собой терпкий запах ила и родных болот. Солнце еще не поднялось и не осветило хмуро комнату, когда Ванда окончательно проснулась. Несколько минут она лежала с закрытыми глазами, представляя себя в семейном доме, мечтая, что сейчас мама придет в ее комнату, распахнет окна, и из окна на нее потянет ароматом цветущих магнолий. В ее мечтах она была в весне, на Юге, когда вдоль мутной реки начинали цвести кизиловые деревья, а вдалеке слышались веселые звуки туристического корабля. Но и осенью в Новом Орлеане жизнь не замолкала. Во всех городах старого Юга жизнь закончилась в ревущих двадцатых, но только не для Нового Орлеана; здесь почитали прошлое, но жили настоящим, там была гордая скорбь, а здесь упивались жизнью. Джазовые фестивали, праздники осени, праздники выходного дня — все было создано для радости. «Нельзя праздновать всю жизнь, надо оставить место и труду.» Слова серьезного дедушки Калверта вкупе со студеным воздухом отрезвили Ванду, и она вспомнила, где находится. Часы пробили ровно семь раз, и их звона хватило для того, чтобы девушка судорожно вскочила и, запутавшись в одеяле, упала. Она не кляла неудобную кровать, не прыгала на одной ноге, чтобы унять ноющую боль; она лежала на заплатанном ковре, и ей казалось, что она может здесь пролежать хоть пятьдесят дней, и ничего не изменится. Холодный воздух закатился ей за шиворот, и неприятный холод сковал ее позвоночник. Ей пришлось подбежать к окну, чтобы закрыть ставни, но внезапно она приостановилась. Пейзаж, открывшийся перед ней, был непохож на тот, который она привыкла видеть с самого детства, но он очаровал ее. Утренний туман неспешно поднимался над деревьями, из-за чего те казались парящими в воздухе, голые ветки легко трепыхались на ветру, роняя на холодную землю свои последние золотые и красные листья, где-то вдалеке занимался серый рассвет, и солнце медленно вставало. Красно-кирпичные стены были совсем необитаемыми, и только засохший плющ качался на ветру. День обещал быть пасмурным, но светлым; наверное, именно об этом говорил дедушка, когда пел балладу «Туман поднялся над рекой». Ванда уже хотела отойти от окна, когда заметила чью-ту сгорбленную фигуру, буквально крадущуюся. Фигура ступала легко и от каждого шороха травы бросалась в сторону. У нее мелькнула мысль, что это Эмили могла искать ее, и она уже собралась открыть окно и крикнуть ей, чтобы та не занималась чепухой, как испустила невольный вздох. Фигура обернулась к окнам пансиона, капюшон плаща спал, и Ванда узнала в таинственной личности Джорджа. От изумления она так высунулась из окна, что ее ночные тапки заскользили, и она чуть не выпала наружу. Нечаянно она вскрикнула, и Джордж обернулся. Непонятно, что сквозило в его глазах больше: страха быть раскрытым или изумления, что его кто-то видел, но, так или иначе, он остановился и посмотрел на Ванду. Теперь она поняла, кого ей напомнил молодой человек при первой встречи — кролика. Такие же поднятые руки, такой же подвижный нос и глаза были такими же загнанными. Девушка не чувствовала ни смущения, что застала молодого человека за чем-то личным, ни стеснения за свой ночной костюм, куда больше ее беспокоил тот факт, что ее ночная куртка зацепилась за водосточную трубу, и одно лишнее движение могло повлечь за собой серьезные последствия. Ей говорили, что в этом графстве земля особенно мягкая, но проверять это ей нисколько не хотелось. Первое оцепенение прошло, и молодой человек улыбнулся. Он явно был счастлив видеть своего соперника, которого он едва знал, в такой глупой ситуации. Это упрощало все следующие конфликты: Джордж серьезно опасался того, что девушка могла вступить с ним в публичный спор или начать насмехаться над его акцентом, но одно упоминание о сегодняшнем конфузе несносной девчонки, и она покраснеет и замолчит навсегда. — Помочь, мисс Арнет-Гейт?. — едкий тон прорезал тонкий воздух. — Благодарю, мистер Вудвилл. Ваша помощь мне не нужна. — ледяной тон Ванды соответствовал ледяному воздуху. — Но такими темпами вы можете вывалиться из окна. — Я готова понести увечья, только чтобы не принимать помощи от вас. — Глупо. Я мог бы помочь. — Если я не ошибаюсь, вы шли на утренний променад. Не смею вас задерживать. — Не смею настаивать. Чувствуя, что она задохнется от злости, если в эту же секунду не окажется в комнате, Ванда рывком дернула рукав пижамы и с шумом захлопнула ставни, не заботясь о том, что на водосточной трубе остался трепыхаться хлопковый лоскут. Стылый воздух комнаты не дал ей как следует выпустить бешенство, и в следующую секунду, Ванда стояла около шкафа, укутавшись в плед. Настроения модиться перед зеркалом не было совсем, наоборот, на нее напало знакомое уныние, когда она безучастно относилась ко всему происходящему. Тогда ее не волновало ровным счетом ничего, она могла сутками ни есть, ни причесываться, не менять одежды; часами она смотрела на старую газетную вырезку и думала непонятно о чем. Невнятный набор букв, слов кружил у нее в голове, и под конец дня он превращался в какофонию, и вечером девушка лежала неизменно с головной болью. Сегодня она осознала, что это была роскошь. Никого не волновало ее внутреннее состояние, и никто не хотел, чтобы она о нем рассказала, да и вряд ли она стала бы. Все ждали от нее невероятных успехов, кружащего голову прочтения стихов, а она сама едва чувствовала землю под ногами и отчаянно хотела домой, к маме. Ванда боялась; наверное, первый раз за всю жизнь мантра бабушки: «Ты — идеал, тебе должны все завидовать» не сработала, и ее начало медленно потряхивать. Она посмотрела в зеркало, и отражение ей не понравилось. Ванда всегда знала, что не отличается особой красотой и нередко завидовала Джилл и Эбигейл, но в целом себя устраивала. Однако сегодня стало исключением; она смотрелась в зеркало и искренне удивлялась, что зеркало до сих пор не треснуло от ее вида. Медно-рыжие волосы поблекли и свалялись в кучу, кожа казалась зеленой, и никакая пудра не могла в этом помочь, а глаза вовсе перестали быть нежно-серыми, а приобрели нечистый оттенок; одним словом, Ванда готова была зарыдать на месте. Часы пробили без пятнадцати восемь, и девушка подпрыгнула. Если ее внешность нельзя было исправить, о вот предотвратить опоздание на лекцию и строгий выговор — вполне возможно. Быстро схватив полотенце и халат, Ванда выскочила за дверь, и через пятнадцать минут снова была в комнате. Теплой воды не было, она вся покрылась гусиной кожей и дрожала, и не раздумывая, юркнула в теплый твидовый брючный костюм. Тщательно расчесав волосы и вплетя в косу зеленую ленту, под тон костюма, она посмотрелась в зеркало. Отражение особо не изменилось, но тот хаос и бедлам был позади; она была строгой и аккуратной — на большее ей рассчитывать не приходилось. *** Ванда уже тридцать минут сидела в холле, но тот все так же оставался пустынным. Она несколько раз перепроверила часы, но стрелки шли неизменно верно, а людей не прибавлялось. Девушка успела несколько раз перепроверить домашнее задание по латыни (в ней она была особенно хороша) и пройти несколько кругов по холлу, пока не заслышала шаги запыхавшейся Эмили. Та неслась со всех ног по лестнице, на ходу одергивая пиджак, и Ванда неодобрительно покачала головой: она бы такую небрежность не позволила. — Ты опоздала. — Я знаю, проспала. А ты, ты уже долго ждешь? — Не очень, полчаса, наверное.- пожала плечами Ванда. — А где все? — О, точно, ты же не знаешь. — улыбнулась Эмили. — Странно, мне казалось, я тебе вчера сказала. — Что сказала? — Так, получается, не сказала? — пропыхтела Эмили, пытаясь зашнуровать ботинок. — Да ради Бога, — проворчала Ванда, которой вся эта игра в «угадай-ка, что» уже начала раздражать. — Скажи, наконец, что ты должна мне была сказать. Эмили все-таки справилась с ботинками и с торжествующим видом села на диван. — Все занятия начинаются на 15 минут позже положенного срока. — Почему? — Ну потому что у многих учителей спектакли по вечерам, и они не успевают выспаться. — Замечательно. — этот гедонизм начинал серьезно надоедать. — Просто замечательно. Лучше не придумаешь. — Ой, да будет тебе, — отмахнулась Эмили. — Зато мы успеваем выспаться. — А то, что об этом не написано в регламенте, никого не волнует? — не унималась Ванда. — Не на все можно установить регламент. — примиряющим тоном заключила Эмили. — А что с тобой, — ее знакомая заерзала на месте, — ты вся какая-то на нервах? Постепенно зал начинался заполняться людьми, все они неприкрыто зевали и буквально расползлись на креслах. Мало кто был так одет, как Ванда, и она почувствовала себя дисгармонично среди обилия цветастых юбок и пушистых свитеров. Компанию ей поневоле только составляла Эмили своим горчичным пиджаком и бордовой юбкой. Некоторые студенты поглядывали на них, занявших замшевый диван в углу холла и перешептывались. Наверняка, они просто пытались узнать ее имя или действительно ли она внучка Авалайн Гэйт, но Ванде думалось, что они обсуждают ее смешной внешний вид или надменное выражение лица. По школьной привычке она вдруг виновато улыбнулась, но потом одернула себя: ей нечего было стыдиться. — Что ты сказала, Эмили? Я прослушала. — Я спросила, что с тобой? «И правда, что со мной?» Рассказывать о своих сомнениях Ванда, конечно, бы не стала, точно так же, как и о желании вернуться домой, но вот о забавной ситуации с Джорджем, которая уже не казалась иной, она бы с удовольствием поделилась. Вытребовав заверение, что Эмили никому не расскажет, она в красках описала происшествие и с удивлением заметила, что ее компаньонка пытается удержаться от смеха. Сознание услужливо подсказало ей, что смеяться можно только над ней самой, и Ванда почувствовала, как к щекам прилила кровь. Это было ужасно, воспоминания школьных дней снова оживились, и она вспомнила тот ужасный случай, когда над ней смеялся весь класс, а она стояла мокрая, а с волос стекала сладкая вода. — И что же такого смешного я сказала? Но Эмили, казалось, и вовсе не замечала ощетинившегося тона своей подруги и продолжала усиленно давить смех, из-за чего тот вырывался из нее еще больше, и вся она напоминала воздушный шарик, который то надувался, то сдувался. — Ох, прости, Ванда, но это забавно. Правда, забавно. — Эмили отдышалась и чуть не залилась смехом снова. — Но Джордж… Это просто прелесть. — А что такого? — Ванда была искренне обескуражена тем, что на этот раз смеялись не над ней, и вроде бы, с одной стороны, ей было приятно, что Эмили смеется над ее неприятелем, но, с другой стороны, неприятное чувство совести снова заговорило в ней, и ей стало казаться неправильным, что она выставила на посмешище что-то сокровенное другого человека. — Я просто представила, как ты подловила его. Он же всегда ходит таким нахальным, будто бы он настоящий принц крови. — Ну, не думаю, что он собирался совершить что-то странное, тем не менее. — Конечно, — спокойно прервала ее Эмили. — Если только не считать, что ровно с одиннадцати часов вечера до восьми часов утра выходить за пределы университета запрещено. Так что, ты поймала его на еще одном нарушении. — Не знала о таком. — вероятно, ранние прогулки в лес стоило отложить. — Снова негласное правило? — Да, о котором знают все. — Какая-то странная система, однако. И вот что, Эмили, — встрепенулась Ванда. — Я бы не хотела, чтобы эта история стала публичной. Не рассказывай ее никому. — Я же обещала. Но я не понимаю твоей заботы о репутации Джорджа. — Это не забота о его репутации, это мои моральные принципы, Эмили, которыми я не имею права поступиться. И я уверена, что Джордж, в свою очередь… — А я вот в этом не уверена, — перебила ее Эмили. — Более того, я уверена, что Джордж уже все выболтал своим друзьям. Разумеется, только то, что, по его мнению, может скомпрометировать тебя. Ванда уже хотела сказать, что не может в это поверить, что Джордж не может так поступить с ней, но, с другой стороны, почему бы и нет? Их отношения с самого начала не заладились, более того, она сама начала эту войну. Ванда почувствовала, как от испуга по спине у нее полился холодный пот. Субботний день предстал перед ней так отчетливо, что на секунду почувствовала, что попала на спектакль «Злоключения Ванды» и сидит в первом ряду. Глупо было надеяться, что годы и перемена места помогут ей избавиться от своего прошлого и своей прошлой сути. Настоящая Ванда была там, в лесу около болот Нового Орлеана, дрожавшая от страха и неизвестности, а рядом с ней был Беннет; здесь же восседала ее блестящая копия, фальшивка. — Ванда, умоляю, что с тобой! — испуганный шепот снова вывел ее из раздумий. — Ванда, что с тобой происходит, когда глаза становятся стеклянными? — затормошила ее Эмили; ни дать ни взять — испуганный барашек. — Это личное. — отрезала девушка, вполне оправившаяся от приступа воспоминаний. — И не выдумывай лишнего, нормальный у меня взгляд. — Не пойми неправильно, Ванда, я просто волнуюсь. — осеклась Эмили на полуслове, и Ванда заметила, что ее взгляд устремился за ее спину. Там за витражной дверью зимнего сада стояла «группа интеллигенции». Как и вчера, они держались вместе, как и вчера они сияли чистотой и богатством. Ричард с Джорджем о чем-то болтали, пока Иджерна расправляла на шее колье из фианитов, так странно смотревшееся на фиолетовом шерстяном платье, но как только она подошла к ним, взгляд Джорджа переметнулся к Ванде, и все трое негромко, но вполне слышно рассмеялись. Эмили не пришлось говорить, что Джордж все рассказал своим друзьям, это было логично, но почему-то Ванда не чувствовала себя так, будто рядом с ней рыли черную яму без дна и милостиво предлагали туда спуститься. Нет, другим это было состояние, непонятным, но манящим. Словно ей предстояла славная битва, исход которой был неизвестен никому, а от того предвкушение было еще более сладостным. Тряхнув головой так, что аквамариновые серьги подпрыгнули и успели поймать солнечный зайчик на стене, она повернулась к Эмили, которая сидела ни жива ни мертва. Бедняжка, она была напугана, но не предстоящими насмешками «интеллигенции», а тем, что ей предстоит отвечать на них. От свежего вида ее приятельницы не осталось ничего, она старалась забиться поглубже в диван, чтобы те ее не заметили. — Хватит, Эмили. — приказным тоном заявила Ванда. — Тебе нечего здесь бояться. — командный тон не развеселил ее подругу, но во всяком случае, она перестала дрожать, как мышь. — Ванда, я терпеть не могу конфликты. Я теряюсь, забываю, что надо сказать, а они начинают сыпать то латинскими, то французскими словами, и я совсем перестаю понимать, о чем мы говорим. — А тебе и не придется говорить. — отрезала Ванда. — Говорить буду я. Ты, главное, сиди прямо и не забивайся в угол, они не должны чувствовать твой страх. — Ванда, мы говорим не о хищниках, а о студентах нашего университета. — Согласна. — призадумывавшись. кивнула Ванда. — Называть их хищниками слишком много чести. Не сутулься и лучше дай тетрадь по-латинскому, я видела, что ты неправильно проспрягала глагол. Решительный тон слегка развеял тревогу ее приятельницы, и уже в следующий момент она слушала бойкое объяснение, как правильно спрягать глагол «video». Компания двигалась медленно; она подходила к каждому дивану и лениво о чем-то беседовала с каждым студентом. Многие краснели от удовольствия, что с ними говорили такие интересные молодые люди, и с деланной небрежностью они принимали их приглашения на вечеринку. Окружающие делали вид, что вспоминают, есть ли у них планы на сегодня, а втайне высчитывали секунды, когда смогут сказать заветное «да», те им верили и с благосклонной улыбкой расточали мед радости от того, что их приглашение приняли те, на кого им наплевать. Ванда их презирала; и тех, и других. Первых за то, что они тайно млели от одного присутствия Ричарда около них, и при этом старались этого не показать; лицемерие сквозило в каждом слове, и даже оно не могло скрыть того, что отними у них приглашение, они бы сделали все, только чтобы его вернуть. А вторые вызывали ненависть за то, что создавали себе шутов ради своего же удовольствия. Ванда не особо любила людей, считала себя иногда даже мизантропом, тем не менее, считала, что никто не вправе унижать и оскорблять окружающих. И нередко она отважно бросалась на помощь, когда видела несправедливость, а после не менее отважно мазала свои синяки и шрамы перекисью. Как подобное уживалось в одной ее сущности, она не понимала, да и не хотела в принципе раздумывать. — Получается, они все просто млеют от этих приглашений. — угрюмо прошептала Ванда, машинально помечая ошибки Эмили. — Вовсе не все, есть те, кто к ним относятся ровно, кого они не волнуют. — Правда? И где же они, я их пока что не вижу. — Не беспокойся, еще увидишь. Боги, у меня столько ошибок! Над их диваном нависла тень как раз в тот момент, когда Ванда достала ластик и стерла половину исправлений. Легко было догадаться, кто подошел к ним, однако она была не намерена заканчивать работу вплоть до тех пор, пока не исправит задание Эмили полностью — Не совсем, в основном просто помарки, я их исправила и стерла. — Эмили никогда не была сильна в латыни. — послышался певучий голос. Ванда резко вскинула голову и столкнулась взглядами с Иджерной. Она была достаточно красива, чтобы вскружить голову любому, кто здесь находился. Однако это нисколько не подавило Ванду; она так долго привыкла находиться рядом с красотой своих сестер и бабушки, что ее это не трогало. Это было привычно, скучно и понятно. — Доброе утро. Не знала, что вы так интересуетесь личными успехами каждого студента. — Интересуюсь? — улыбнулась Иджерна. — Нисколько. Мне хватает ее ответов на уроке, une telle immedialite trique (прим.автора: «Такая трагическая непосредственность). Ее спутники усмехнулись, сделав вид, что их изрядно заинтересовала статья в журнале, однако Ванда все поняла. Эмили тихонько всхлипнула и полезла в карман за платком, и у Ванды что-то так сильно кольнуло в сердце, ей стало так жаль свою приятельницу, что слезы несправедливости чуть не выступили и у нее на глазах. Но на смену им пришла ярость. Она уже видела подобное, вот только тогда на месте Эмили была она и унижали ее. Никто не знал, какой разрушительной силой обладает желание возмездия, и с того момента Ванда расправила свои плечи и воспряла духом. Если эти идиоты будут думать, что она заступается за свою приятельницу, пускай думают, но на деле она будет заступаться за ту десятилетнюю Вэнди Гэйт, которую оскорбили раз и навсегда. Неспеша встав, она сунула украдкой лакричный леденец Эмили и посмотрела на компанию ледяным взглядом. Кто бы знал, сколько она его репетировала перед зеркалом, сколько надеялась, что когда-нибудь он ей пригодится. — Поздравляю, у вас просто идеальный слух, хотя было бы, конечно, намного лучше, если бы вы использовали это качество по делу. Однако перед тем, как поправлять остальных, настоятельно советую ознакомиться с французской грамматикой, иначе получится un confuse trop tragique. И знаете, Иджерна, — она вздернула плечи и нахмурилась. — вы подали мне замечательную идею. Теперь я тоже обязательно буду прислушиваться к вашим ответам на уроках и поправлять. И, признаюсь, с невероятным удовольствием. Улыбка Ванды становилась все слаще и слаще, а слова все отрывистее; в конце концов Эмили перестала плакать и выступила на свет, изумленно смотря на свою подругу. Окружающие с нескрываемым интересом смотрели на разворачивающееся шоу, мысленно гадая, чем все окончится. Ванду искренне распирало от желания выплеснуть весь яд на стоящих перед ней, но она себя сдерживала, понимая, что это еще не конец и будет продолжение. — Если на этом все, мы отправимся на занятие. Чего и вам желаем. Пойдем, Эмили. — она быстро стряхнула учебник в сумку и уже направилась к выходу из пансиона, когда ее окликнул Джордж. То, что он держал в руках, не удивило Ванду, и она как будто бы слегка просияла, увидев знакомый отрез пижамы. Все шло так, как она планировала. — Забыл сказать, мисс Гэйт. — его голос звучал не менее мило, чем ее, и она отметила про себя эту особенность. — Полагаю, что это ваше. Вы так премило висели сегодня на трубе и не могли никак освободиться, что я решил, вам будет приятно, если я отдам вам дорогой лоскуток. По залу пошли сдавленные смешки, и она почувствовала, как Эмили толкает ее под руку по направлению к выходу, но Ванда только отмахнулась и с самым серьезным видом приняла лоскут. Повертев его в руках, она удовлетворенно фыркнула и снова повернулась к Джорджу. — Благодарю вас, мистер Вудвилл, вы очень любезны. — если он и ждал ответа, то только не такого. — Я так полагаю, это вы отрезали этот лоскут так аккуратно, да? — Я, рад вам угодить. — он снова поклонился ей под одобряющие смешки и улыбку Ричарда, и это только раззадорило Ванду. — Тогда, в таком случае, если вы так аккуратны, так милы и добры, так стараетесь помочь мне, я с радостью поручу вам пришить рукав к моей пижаме. Благодарю вас, мой добрый рыцарь. — и вручив ткань взбешенному Джорджу, она мрачно взглянула на Ричарда. — Ваш друг так мил, мистер Риверс, просто святая доброта. По залу пошли открытые улыбки. Ванда не льстила себя надеждой, этим людям не за что было любить ее, она ничего не могла им дать: ни имени своей прославленной семьи, ни тени роскоши своего особняка, скорее всего, она бы их просто-напросто прогнала, так как каждого не считала достойным своего внимания. Но она была бы честной. Сейчас… Сейчас же она просто публично свергла коронованного принца и при этом прекрасно понимала, что после всеобщего удивления может настать всеобщее порицание и бойкот. Но ей было наплевать, не в первый раз это с ней случалось, но на сей раз она планировала одержать победу. И под гомон они вышли с Эмили из зала; до занятий оставалось всего пятнадцать минут, и она не хотела опоздать. — Ванда! Ванда! Это было… Это было… — Эмили захлебывалась от восторга и благодарности, и наверняка задушила бы Ванду в объятиях, если бы не знала, что та терпеть этого не могла. — Но он тебя возненавидит, запомни. — но хоть и голос ее приятельницы моментально потух, сияющего вида ничто стереть не могло. — Вот еще, надо мне забивать голову непонятной чепухой. — залихватски тряхнула головой Ванда. — И вообще, Эмили, идем быстрее. Я не хочу опоздать. *** Они успели запрыгнуть в открытую деревянную дверь ровно в тот момент, когда на траву упала первая капля дождя. Серое солнце выглянуло лишь на минуту и, обманно сверкнув, тут же скрылось за облака. Запах древесной коры сразу ударил Ванде в нос; она подняла голову и увидела над собой огромное растение в кадке; это было некое подобие дуба. Присмотревшись, она приметила, что по всему холлу и коридорам везде были зеленые уголки; где-то тропические, где-то средиземноморские, а около кабинета античной литературы цвело лимонное дерево. Учебный холл отличался от пансиона; куда строже и гармоничнее. Здесь не было дорогой лепнины, стены были обшиты дорогим, но неброским орехом, а вместо огромной люстры на каждой стене висело по лампочке, имитирующей канделябр. Лестница из вишневого дерева четким прямоугольником поднималась к четвертому этажу, а на мраморных ступенях совсем не было ковра. — Древнегреческий, латинский, история и литература. — нараспев прочитала расписание Ванда. — Все очень мило, но никак не пойму, когда лекции по театральному искусству? Нет, я-то только этому рада, — махнула она рукой, отгоняя осеннюю муху, — но вот бабушка явно отдавала меня сюда не ради этого. — Не беспокойся, это только в субботу, а на неделе мы занимаемся одним театром. — Одним театром четыре дня в неделю? Это слишком. — Шесть дней, — закивала Эмили — мы занимаемся и в выходные тоже. Ванда тяжело вздохнула и страдальчески взглянула на сияющие чистотой окна. Ей самой себе не хотелось признаваться в том, что бабушкины предсказания о том, что ее начнет втягивать в эту атмосферу, сбудутся так быстро. Это происходило помимо нее, но что-то задорное вселилось внутрь, как только она представила себя на сцене. За ее спиной висел красный занавес, еловый аромат витал в воздухе театра, и она чувствовала себя уже не Вандой Гэйт, а чем-то иным. Не было ее, все становилось зыбким, но стоило ей произнести слова, как персонаж начинал свою ручную лепку. Появлялся взгляд, появлялся румянец, вырисовывалась походка, и персонаж начинал жить своей собственной жизнью. Что-то было определенно жутковатое в перевоплощении, будто она залезала в чужую кожу, которая не всегда была ей по размеру, и она изо всех сил старалась ее растянуть. — А что, если однажды перевоплощение произойдет раз и навсегда? — Ванда сама не заметила, как произнесла свои мысли и страхи вслух. — И ты потеряешь свою сущность? — однако Эмили поймала ее мысль. — Можно подойти к зеркалу и увидеть себя. — А если не себя? Если ты увидишь жесты и мимику другого человека? Если вместо твоего лица будет чужая маска? Слова подруги прозвучали для Эмили зловеще, и она снова увидела ее пустой взгляд. Такой был у ее любимой заводной куклы в детстве, когда она ее нечаянно сломала. Механизм заел, и глаза перестали двигаться, оставшись навсегда заледеневшем состоянии. Но она не дала себе испугаться. Ванда впервые говорила с ней откровенно, и Эмили это оценила. Несмотря на короткое знакомство, она чувствовала, что ее подругу тяготит некая тайна внутри, что она делает ее такой резкой и вспыльчивой. И она не сердилась. — Тогда можно посмотреть на свои фотографии и узнать себя по ним. Бодрый голос Эмили заставил Ванду криво улыбнуться; ей нельзя было впадать в уныние и показывать свою слабость. Резко вскочив со скамейки, она направилась в аудиторию, только бросив через плечо приятельнице: — Пойдем, Эмили. Занятие начинается ровно через двадцать минут. Они долгое время плутали по коридорам, заглядывая в разные аудитории. Здесь были и камерные кабинеты на десять человек с тусклым светом и окнами, выходящими на лес, были и головокружительные амфитеатры, в которых голос уносился далеко за сотый ряд, но больше всех Ванде приглянулись темные аудитории, растянутые в ширину, наполненные дорогими книгами, гипсовыми профилями, а на стенах висели огромные листы бумаг с крупно написанными высказываниями. Плутали они, пока строгий голос одной из преподавательниц не послышался за их спинами. — Что вы делаете, могу я узнать?! Эмили немного подалась назад, но под возмущенным взглядом Ванды придвинулась обратно и постаралась расправить плечи. Разумеется, у нее это получилось не так убедительно, но это был уже какой-никакой результат. — Здравствуйте. Мы исследуем университет. — спокойно сказала Ванда — Я это вижу. Кто вам дал право входить в закрытые аудитории? — Закрытые были заперты на ключ. Мы входили только в те, которые были открыты. Логичный довод Ванды показался абсолютно нелогичным для пожилой леди, и суровая складка меж ее бровями залегла еще глубже. — Дерзость тут неуместна, мисс. — Меня зовут мисс Ванда Арнет-Гейт. И я вовсе не хотела вам дерзить. — Не хотели, но у вас отлично получилось. Повторите еще раз вашу фамилию. Ванда повторила, и без особого энтузиазма ждала продолжения. Разумеется, окажется, что эта женщина знала ее бабушку; разумеется, они были подругами; конечно, же она в скором времени сменит гнев на милость и улыбнется ей как своей внучке. Жизнь с фамилией Гэйт была предопределена на многие годы вперед, и в этом не было ничего волнующего и интересного. — Гэйт? — женщина снова нахмурилась. — В свое время я знала только одного человека по фамилии Гэйт. Но, конечно, Авалайн Гэйт вам не знакома. — Авалайн Гэйт — моя бабушка. — невольное торжество взыграло в Ванде, и она не смогла сдержать улыбки. — Вот как? — пожилая леди нисколько не удивилась и только оглядела ее сверху вниз. — Что ж, тогда дурной наследственный характер виден налицо. Жизнь начинала развиваться не по знакомому сценарию, и нельзя было сказать, что Ванду это обрадовало. От замешательства и удивления она застыла, не в силах вымолвить ни слова. Впервые в жизни кто-то посмел публично оскорбить бабушку, и она не могла стерпеть этого. Пусть даже эта женщина будет самой главной в университете, даже выше директрисы, Ванда обязана была ответить. Сдержав грубость в ответ на откровенно оскорбительный взгляд, она глубоко вдохнула и заставила прочесть про себя «Аве Марию». — Несмотря на то, что я нахожусь здесь только на правах студентки, я не позволю вам оскорблять мою бабушку. Тайная надежда, что за ее грубость ее отправят домой, загорелась в ней, и Ванда чуть не начала приплясывать от подобной перспективы. Только подумать — вернуться домой, постояв за честь семьи! Тогда уже никакие доводы бабушки не смогут вернуть ее обратно. Вероятно, мысль об исключении посетила не одну Ванду; женщина прищурилась, от чего стала напоминать сову, и подошла к ней поближе. Во взгляде явно сквозило презрение. — Занятно. И что же вы придумаете? — тихий голос вдруг грянул на всю аудиторию. — Напоминаю, здесь вам не Сиддонс-театр, не королевство вашей драгоценной мисс Гэйт, а университет! Ванда хотела что-то сказать в ответ, она всегда отвечала на подобные выпады, однако женщина повернулась на каблуках и исчезла в анфиладе. Бессильная злоба душила Ванду, но что она могла поделать. Который раз жизнь показывала ей. что она не строится по ее правиласм, что приходится подчиняться чужим законам, и, возможно, впервые Ванда понала, что ощущение всевластия, от котрого она так будто бы устала, стало таким привычным для нее, что она даже его не замечала; это было что-то настолько постоянное, что даже утомляло. И во многом всевластие давала ей фамилия Гэйт. Быстро завернув по путеводителю за угол, она сердито дернула нужную дверь и попала в пустую аудиторию Никого еще не было, воздух по-утреннему был свежим и прохладным, и небольшая сырость немного остудила Ванду. Конечно, ей хотелось бы наговорить все, что она думала об этой женщине, но тогда бы ее исключили из пансиона. Бабушка наверняка лежала бы с сердечным приступом, а ее вездесущие глаза смотрели бы на Ванду, где бы она не была. Увиденное заставило ее поежиться. — Не надо так реагировать на ее слова, Ванда. — мягкий голос Эмили только больше раздражал ее. Она пыталась ее успокоить, когда Ванде хотелось все ломать. — Она со всеми так, поверь. — Но в том-то и дело, Эмили! Я — Гэйт, плоть от плоти Гэйт! И я была обязана защитить свою фамилию, но если бы я ее защитила, то тогда бы меня выгнали из университета. — обреченно вскрикнула Ванда. — И это было бы настоящее счастье. Эмили беспомощно сидела за столом. Ей были непонятны чувства Ванды, она не была чистокровной южанкой, в ней текла кровь хладнокровных англичан, которые считали, что с врагами стоит разделываться хитростью. Но хитрость ее нежному уму была неподвластна, а потому она не знала, что делать, и чем утешить свою подругу. — Ванда, может быть со временем ты найдешь план? — Может; может быть. Впрочем, это не так неважно. — тон ее снова стал ровным, словно и не было секунду назад никакой вспышки вспыльчивости. — Что задавали по античной литературе? *** Постепенно аудитория стала наполняться, и каждый кто входил натыкался на Ванду и Эмили за первой партой. Ванда сдержала свое обещание и села рядом с Эмили, однако настроение ее настолько испортилось, что она была очень неразговорчива и только изредка кивала головой в ответ. Она пыталась понять, зачем смотрели на нее все эти вымокшие до нитки студенты, и почему они неуверенно ей улыбались. Когда десятый по счету молодой человек ей улыбнулся, она так сердито сверкнула глазами, что тот незамедлительно отошел подальше от их стола. В конце концов тишина начала растворяться монотонным жужжанием разговора, и все-таки иногда она ловила на себе чей-то взгляд. — Что им от меня нужно? — прошептала она Эмили. Та отвлеклась от неразборчивого конспекта по Диогену, и окинула аудиторию невидящим взглядом. — Твоя фамилия. — уверенно произнесла она — И то, что ты высмеяла Джорджа. — И в чем тут особенность? — Ну как же, твоя фамилия — одна из самых… — Про фамилию я и сама знаю. А что насчет Джорджа? Они же должны, наоборот, за него заступаться. — Обычно всех высмеивает он. А тут ты, это же нонсенс. — Не нравится мне все это. — тихо проворчала Ванда. Людские вкусы были переменчивы, и она не верила, что все было так просто. Они хотели шоу, и она его им создала. По сути, она сама сделала себя добровольным шутом. Гомон смолк, и в аудиторию вошла неспешно «группа интеллигенции». Несмотря на ливень за окном, они были абсолютно сухими. В аудитории воцарилась напряженная тишина; все ждали продолжения недавнего конфликта. Однако Ванда невозмутимо вполголоса разговаривала с Эмили, а Ричард с Иджерной, ни на кого не глядя, прошли сразу к своему ряду. Джордж было остановился около Ванды, но одного голоса Ричарда оказалось достаточно для того, чтобы он отошел к нему. — Как они умудрились не промокнуть? — тихо спросила Ванда Эмили. — У них есть ключ к переходу между зданиями. Ванда украдкой взглянула на Риверса. Несмотря на свою растущую неприязнь, она не могла не понимать, почему людей к нему влекло. Завораживающий свет блестел в его глазах; к каждому говорящему с ним была обращена его светящиеся улыбка, и холодное лицо напоминало лицо рыцаря с картины Морриса. Только свет был ледяным, и никого не согревал, а лицо было маской, без чувств и эмоций. Но всем хватало только того, чтобы смотреть на прекрасную картину и не стараться в ней разобраться. Ричард будто бы почувствовал на себе чей-то взгляд, и в его глазах мелькнула растерянность, но как только он увидел Ванду, растерянность превратилась в досаду. Но Ванде было все нипочем, она смотрела на него, но думала уже о своем. Взгляд ее снова стал пустым, и она была как будто бы уже не здесь, а где-то за тысячу миль отсюда. Странное впечатление на него производила эта девушка. Не было никого в этом университете, кто мог за такое короткое время так сильно его раздражить, но было что-то загадочное в том, как она смотрела на людей. Будто бы она видела все их мысли, и внутренне не было для нее большим секретом, чем внутреннее. Это заставляло его идеальное чувство равнодушия колебаться, и он чувствовал, как внутри поднимается волна ярости. И самое ужасное было в том, что волна была горячей, как кипяток. — Прошу обратить внимание, Ричард.- насмешка неприкрыто звучала в голосе Джорджа. — Если ты никогда не видел вживую картину «Спящая дева с открытыми глазами», то советую посмотреть на первую парту. — Поздравляю, мистер Вудвилл, — прозвучал незамедлительный ответ Ванды, перекрывающий смех. — Вы семимильными шагами спускаетесь к еще простейшему уровню юмора. Жаль, вы подавали более радужную надежду. — Мне грустно вас разочаровывать, мисс Арнет. Я постараюсь придумывать что-то более тонкое. — Жду с нетерпением. — Я постараюсь вас удивить. — Не сомневаюсь в ваших способностях. — Благодарю. — Да ну что вы. — Пререкания заканчиваются. Начинается занятие. Ванда неотрывно смотрела на дверь, и все равно не успела заметить, в какой момент вошел преподаватель. Невысокого роста. В отглаженном свитере и серебряных очках, он составлял резкий контраст со своими студентами. Она ожидала, что ей придется представиться, однако мужчина сел на стул, не отрываясь от миниатюрной книги в руках. — На сегодня вы должны были разобрать отрывок «Федры» и выучить хоть какой-нибудь кусок. Ну, кто мог бы стать самым смелым и оттянуть смерть своих друзей на поле античной литературы? Его глаза насмешливо посверкивали из ярко начищенного стекла, он видел каждого студента насквозь; так, как мог хороший учитель. С первой минуты он понял, кто готов к уроку, кто нет, кто может блестяще отрапортовать текст без запинки, а кто будет стоять у доски и нервно теребить бахрому свитера. Взгляд его останавливался на каждом, и он открыто улыбнулся Иджерне и Ричарду. Но как? Как мог чуткий учитель не видеть ту спесь и злобу, которая таилась внутри этих двоих? Как он мог не замечать ту откровенную глупость, которая била в глаза при одном взгляде на Джорджа? Ванда совсем расстроилась, и когда преподаватель остановился около нее, она так низко нагнулась над партой, и лица ее не было видно. — А вас я не припомню, мисс… — Мисс Гэйт. — подсказала ему Эмили, незаметно дергая за рукав Ванду. — Благодарю, Эмили. — он улыбнулся ей, и та лучезарно просияла в ответ. — Мисс Арнет-Гэйт, сэр. Это мое полное имя. — Я что-то припоминаю, мисс Арнет-Гэйт. — он безобидно протянул ее имя на южный манер, и против воли лицо Ванды смягчилось. — Если не ошибаюсь, мисс Авалайн Гэйт — ваша бабушка? — Да, сэр. — Она — замечательная актриса. — Вы правы, сэр. — И вы гордитесь тем, что вы внучка такой великой актрисы? — Нет, сэр. Не горжусь. — Нет? — учитель выглядел не изумленным, но заинтересованным. — Нет. Я горжусь тем, что у меня есть бабушка, а актриса она или нет, известная или неизвестная, для меня не имеет значения. — Похвально, мисс Арнет-Гэйт. — усмехнулся преподаватель; усмешка была доброй. — И у вашей бабушки хватало времени на ваше воспитание? — Моя бабушка — великая женщина. У нее хватало времени и на спектакли, и на меня. — Редкое сочетание. Насколько я помню, даже великой леди Оливье (прим.автора: Леди Оливье — негласное театральное имя английской актрисы Вивьен Ли. Будучи замужем за Лоуренсом Оливье, она представлялась зачастую его фамилией.) не получалось достичь такого баланса. А вашей бабушке удалось. — Да, сэр. Ванда отчаянно врала, но ей так хотелось, чтобы ее слова были правдой, что она сама старалась в них поверить. Ей не хотелось, чтобы ее жалели. Она вспоминала часто слова Авалайн, и та говорила: «Любовь — это прекрасно, ненависть — еще лучше, из нее может произрасти сильное притяжение, но вот жалости бойся как огня. Когда в душе больше ничего не остается, приходит жалость». Ванда стояла белая как полотно, но храбро хваталась за возможность солгать без страха, что ее уличат в неправде. В конце концов, она была в театре, а где если не здесь процветала ложь. — Что ж, полагаю, ваша бабушка приучила вас любить литературу? — Да, сэр. — Мое имя — Эдвард Норрис. — Да, мистер Норрис. — И кого из классиков вы любите? — Шоу, Ибсена, Стриндберга. — Это драматурги. А из прозаиков и поэтов? — Моэма, Гаскелл, Диккенса, Скотта, Байрона, Китса. — А что же насчет Шекспира, вы его ни разу не упомянули. — Я знаю Шекспира и люблю его, но не могу назвать его самым любимым, сэр. — И что же вы у него знаете? — «Двенадцатую ночь», «Бурю». «Много шума из ничего», «Макбета» и «Короля Лира», сэр. — Тогда почему же вам он не ваш самый любимый писатель? — Это спорная история, сэр. — Прошу! Мне интересно ваше мнение. На этот счет у Ванды было приготовлено столько доводов, но ее никто никогда не слушал. Ричарда III она обожала в меру; отчетливо осознавала, сколько прегрешений было на его счету, однако… Однако временами ей казалось, что она его понимала. Младший сын Йорков, которого никто никогда не воспринимал всерьез, самый младший претендент на трон, без права на свое мнение, обязанный идти за своими братом. Когда Эдуард задушил старого короля Генриха, никто и слова не сказал, но стоило Ричарду занять место лорда-протектора, как на него набросились с обвинениями. Разумеется, он был умалишенным, раз посчитал, что безжалостная система становления королей его пожалеет, но Ванде было откровенно жаль, что судьба так немилостиво обошлась с ним. — Я считаю, сэр, — осторожно начала Ванда. — Я считаю, что Шекспир немного демонизировал образ Ричарда III в своей исторической хронике. Разумеется, этому поспособствовал немало Томас Мор (прим.автора: Томас Мор — английский писатель, биограф, философ 16 века), который создал из короля хромого, горбатого узурпатора. Но ведь он улучшил флот, смягчил налоги, как только возможно, стал покровителем искусств. И все равно его считают садистом, а Генриха 8 возвышают, хотя на его руках крови не меньше. — И вы так хорошо относитесь к Ричарду Глостеру? — Да, сэр. Могу сказать, что это мой один из самых любимых правителей Англии. Послышался звон разбитого стекла. Ванда обернулась и заметила, что Ричард Риверс что-то собирает на полу. Присмотревшись, она заметила небольшие камешки фиолетового цвета, один из многих докатился до ее туфли и остался лежать на тусклом паркете, весело поигрывая снопами света. Баснословное ожерелье Идждерны, которым он забавлялся, вертя в руках, сейчас лежало по всему полу. — Не обращаем внимания, продолжаем разговор. — быстро проговорил мистер Норрис. — Да, да, продолжайте, прошу прощения, мистер Норрис, — сдавленно прозвучал голос Ричарда откуда-то из-под стола. — Что же, получается теперь у нас двое любителей славного Глостера, одного из Йорков. — весело изрек преподаватель. Ванда непонимающе на него посмотрела. Однако мистер Норрис только смотрел под свой стол, тихо посмеиваясь. — Вам можно открывать свой клуб. — Я вас не понимаю, мистер Норрис? — спросила Ванда, искренне недоумевая. — Встаньте, мистер Риверс и пролейте наконец свет на ваше увлечение. Ричард нехотя встал и исподлобья взглянул на Ванду, однако Ванда не обратила внимания на него, она была слишком занята созерцанием чернильного пятна на свитере Эмили. Когда она успела его поставить — непонятно, но нужно было первым делом сказать ей об этом, Ванда была слишком чистоплотна, чтобы терпеть пятна даже на чужих свитерах. Она прекрасно понимала, что пыталась отвлечь свой мозг от понимания того, что теперь у нее есть что-то общее с ее врагом. Это было так неприятно, так банально, что она незаметно дернула плечами. Ванда хранила образ бедного короля в своей памяти так бережно, так трепетно, не показывая его никому, что он стал чем-то неотделимым от нее самой. И иррациональная ревность поразила ее при одной мысли, что в особенности ее враг может восхищаться герцогом Глостером. — Забавная штука, история. — задумчиво проговорила она, глядя стеклянным взглядом на Ричарда. — Никогда бы не подумала, что такое может быть. — Что вы имеете в виду? — отрывисто спросил ее Ричард. — Ваша фамилия. — Что не так с моей фамилией? — Все так. Просто именно семья Риверс вставляла палки в колеса герцогу Глостеру и его семье. А Вудвиллы и вовсе хотели его исчезновения с земли. — Ну и что же тут такого занятного? — В сущности ничего, мистер Риверс. Просто это забавные совпадения. — У вас странное чувство юмора, мисс Арнет. — Не более странное, чем у любого смертного, мистер Риверс. — Но это не помешало Ричарду соблазнить свою племянницу, Елизавету Вудвилл. — мягко протянула Иджерна, и что-то незаметное промелькнуло в ее кошачьих глазах. Рукав черного кашемирового свитера легко коснулся руки Ричарда, и тот его задержал в ладони. — Так что… — Клевета! — воскликнули Ричард и Ванда одновременно, и слегка поморщились. То ли от лжи, которой старательно был окружен бедный король, то ли от того, что голоса их прозвучали неожиданно мелодично. — Я очень рад, что история вызывает в вас такой ажиотаж, но еще больше будет рад сэр Невилл, если вы проявите такой же темперамент в обсуждении тем на уроке. Ричард, ты собрал колье мисс Мортон? — преподаватель обратился к Риверсу, который застыл на полу, не выпуская из рук черный свитер Иджерны. — Да, сэр. — В таком случае, милости прошу обратно за стол. — Норрис окинул взглядом Ванду, которая безукоризненно прямо сидела за партой и с примерно отсутствующим видом смотрела на пол, при этом слыша каждое слово. Незаметная ухмылка скользнула тенью при упоминании Ричарда, и это не укрылось от внимания преподавателя, впрочем, как и насмешки Джорджа.- Последуйте примеру мисс Арнет-Гэйт. — Вы советуете мне брать пример с мисс Гэйт, сэр? — голос Ричарда прозвучал излишне резко, и Ванда заметила, как Иджерна легко толкнула его. — Именно так, Ричард. — И в чем же именно мне нужно брать с нее пример, сэр? — О, думаю, в некоторых вопросах. В чем именно, покажет время. Тройка поглядела внимательно на мистера Норриса, будто бы сомневаясь в его состоянии, однако тот смотрел на Ванду, ожидая, что она что-то скажет. Однако та только терпеливо перечитывала в пятый раз отрывок из «Федры», оставаясь поразительно глухой ко всему, что происходило около нее. Она все видела и все слышала. И ей стоило большого труда не удержаться от откровенного хохота, когда преподаватель отчитал неподражаемого мистера Риверса, или когда мистер Риверс одарил ее гневным взглядом. Но вот когда мистер Норрис похвалил ее… Нет, здесь было что-то не так. От нее ждали ответной реакции, и от нее зависела ее будущая репутация. В глазах студентов репутация погибла безнадежно, но в глазах преподавателей она еще не родилась, а потому она сочла за лучшее промолчать. — Что ж, возвратимся к теме нашего занятия. — стул на колесах немного качнулся влево, когда мистер Норрис сел. — Кто может выйти и рассказать, сценически рассказать, — подчеркнул он. — Монолог Федры? Студенты молчали, внутри каждого боролось желание блистательно выступить, заслужить похвалу учителя и неделю быть местной легендой и страх того, что Иджерна одарит их жалостливым взглядом, и месяц они не смогут поднять головы. Ненависть и уважение боролись в каждом студенте, когда они смотрели на «группу интеллигенции», каждый втайне от других мечтал быть рядом с ними, и при этом ненавидел за богатства и легкость жизни. А теперь неприязненное удивление родилось и по отношению к Ванде, ибо она совершила нечто, что выходило за рамки дозволенного. Но кто был виноват в том, что эти рамки поставили сами Ижерна и Ричард, а остальные им просто подчинились. Все молчали и сидели, и одна Иджерна с безмятежным видом смотрела в окно, выжидая время, когда она сможет поднять руку и с невинным видом выйти на кафедру. Обычно Ричард что-то шептал ей, но сейчас он сидел мрачнее грозы и изредка бросал неприязненные взгляды в сторону Ванды. — И долго мне ждать добровольца? — раскатистый южный акцент ясно прозвучал в аудитории, но все только переглянулись между собой. — Ванда, попробуй. — шепнула Эмили. — Нет, не попробую. И не надо мне шептать на ухо. — тихо проворчала Ванда. Подчиниться из ниоткуда взявшемуся желанию выйти из-за парты и продекламировать ритмичные, наполненные динамикой стихи Сенеки, совсем не обрадовало Ванду. Сразу вспомнился образ бабушки, которая уверенно заявляла, что придет время, и она станет предана театру. И сейчас желание противоречия взяло над ней верх точно так же, как и тогда. Что-то творилось с Вандой, то, чего она старательно старалась не принимать. Какая-то сила буквально выталкивала ее из-за плоского стола, чтобы через секунду ее голос полностью растворился в древних словах, воспевающих запретную любовь. Ванда знала эту пбесу наизусть, любила эту пьесу; любила слушать рассказы бабушки, как она видела Федру в исполнении Констанс Коллье и Этель Берримор (прим.автора: известные американские театральные актрисы начала 20го века), но еще больше ей нравилось смотреть на то, как Авалайн молодела на глазах в алом покрывале, когда ее голос становился похожим на патоку. Тогда она понимала, почему бабушка смогла влюблять в себя каждого. Ванда уже собиралась поддаться своему желанию, как нежный голос осадил ее, и она только вздрогнула, будто ее ногу свела судорога. Иджерна неспеша выбралась из-за парты и прошла за кафедру. Ванда нахмурилась; она не знала, как та будет читать, но неприятное чувство соперничества уже пробудилось в ней. Иджерна не откашливалась, не улыбалась смущенно, она только закрыла глаза, вытянула вперед руку, и слова начали падать так томно и тягуче, словно мед с деревянной ложки. Она протягивала гласные, вскидывала руки вверх и замирала с выражением ужаса на лице; словом. Она не декламировала, Иджерна уже играла роль древнегречской мученицы. Вопреки своим ожиданиям, Ванда напряглась. Кто-то мог назвать ее декламацию экзальтированной, кто-то слишком наигранной, но то, что она могла быть в этой роли — с этим бы не поспорил никто. В глубине души Ванда была уязвлена, она ожидала куда легкой победы, но весь кабинет завороженно слушал трагичные слова. Даже Эмили смотрела неотрывно на Иджерну так, что Ванде пришлось помахать ей перед лицом рукой. Мистер Норрис оборвал ее на полуслове, но та не спешила выйти из образа. Медленно скрестив руки на плечах, она поклонилась и мельком взглянула на мистера Норриса. Однако тот что-то помечал в небольшой кожаной тетради и только одобрительно кивнул ей. — Очень хорошо, Иджерна. Очень хорошо, готовая роль. Но я прервал тебя потому, что хотел послушать еще кое-кого. — все студенты снова притаились и старались не вертеть головой, чтобы лишний кивок случайно не приняли за инициативу. — Мисс Ванда Арнет-Гэйт, прошу. Вы же знаете эту пьесу? — он внимательно посмотрел на нее, и решительный взгляд невольно ее ободрил. — Да, сэр. — Какой отрывок вы можете продекламировать? — Я знаю ее всю наизусть, сэр. — Ну, если вы решите нам продекламировать всю пьесу, вряд ли мы выйдем отсюда до заката. — живая усмешка тенью пробежала по его сдержанному лицу. — Выберите тот кусок, который вам нравится больше всего и начинайте. Ванда быстро вышла к кафедре, но не зашла за нее, а остановилась около. Бабушка всегда говорила, что важна поза целиком, что положение ног, рук, то, в какую сторону смотрят ступни — все это немые ответы на все вопросы пьесы. Все, чего нельзя было сказать словами, можно было передать с помощью жестов. Свесив руки и сцепив их в замок, она высоко подняла голову и медленно проговорила первую фразу. Она читала тот же отрывок, что и Иджерна; первый монолог не только Федры, но и первый монолог чувства во всей пьесе; он задавал тон всему дальнейшему, и если слова Иджерны были полны сладострастия и неги, которые буквально кричали о том, что Федра сгорает от любви, то те же слова Ванды были скупыми на эмоциями и вместе с тем неровными, ее героиня корила себя за преступную страсть и не благодарила небеса за посланные чувства, а молила их забрать поскорее. В жуткой краткости слов сквозила неприкрытое отчаяние, и вместе с этим лицо Ванды оставалось абсолютно беспристрастным, что только усугубляло страшную атмосферу. «Из Ммноид никто еще любви не ведал, легкой; всех их грех влечет.» Последние слова прозвучали очень тихо, но никто не сказал ни слова, когда она закончила монолог. Кто-то переглядывался, кто-то улыбался, но Иджерна не сводила глаз с мистера Норриса. Ричард с подозрением взирал на Ванду, будто пытаясь найти за ее спиной том Сенеки, который она надежно спрятала. Секунды казались минутами, пока мистер Норрис молчал. Ванда думала, что ей будет наплевать на мнение преподавателя, но вдруг ей показалось, что упадет, непременно упадет на пол, если тот не скажет ни слова, а просто будет молчаливо смотреть на нее. Ванда стала белее мела, и на щеках грубовато выделялся яркий румянец, но она крепко держалась руками за мраморный выступ кафедры и смотрела прямо. — Интересно. — наконец задумчиво вымолвил мистер Норрис.- И правда интересно. Вроде бы слишком сдержанно, а вроде бы на некоторых словах прорывается неудержимая страсть. Вы по-своему трактуете эту героиню, мисс Арнет-Гэйт? — Да, мистер Норрис. — И, по-вашему, она — несчастная мученица, не так ли? — Да, мистер Норрис. — Интересно. — повторил преподаватель. — Не могу сказать, что это было идеально, но, — он снова замолчал, а потом ненароком взглянул на девушку и, заметив ее бледность, быстро проговорил. — Впрочем, садитесь на место, Ванда. Вот что…- он кинул мимолетный взгляд на застывшую Иджерну и хитро улыбнулся. — Говорить о полноценном вводе в спектакль нет смысла, но вот в осенних живых картинах вам поучаствовать стоит. Вы слышали что-нибудь о нашем осеннем фестивале? — Нет, сэр. — Тогда Эмили вам расскажет. Зайдите ко мне завтра в кабинет, и мы подберем вам что-нибудь. — С Эмили! — неожиданно для себя воскликнула Ванда. — Конечно. — мистер Норрис кивнул в сторону ее приятельницы. — Конечно, с вашей подругой. Подходите. Занятие продолжалось, но Ванда не видела ничего; ни взглядов остальных однокурсников, ни презрительной милости Иджерны и угрюмости Ричарда, ни скромной радости Эмили. Ничего, кроме сияющего образа Авалайн Гэйт, который слепил ее своим серебряным нимбом.