Занавес открывается

— Мисс Гэйт прошу подождите еще несколько минут. Доктор сейчас к вам выйдет. — Конечно. Спасибо, мисс Стоун. Ванда уже четыре часа стояла в больничном коридоре и глядела на то, как стрелка часов медленно совершала свой круг и переползала на еще один час. Сколько она здесь была, она все равно не знала. Время перестало иметь для нее значение, как только она услышала голос с той стороны телефонного провода и представила свою бабушку без сознания. Господи, если бы она только хоть словом или делом обмолвилась о том, что ей плохо, она бы не ушла из этого треклятого кафе. Она бы отвезла ее в больницу и настояла на том, чтобы к ней никого не пускали. Но теперь Ванда сама торчала непрошенным гостем в идиотском центре Гаутаф, и все пыталась понять, каких новостей ей нужно было ждать. Морально она была готова ко всему, или же она предпочитала себя тешить этой мыслью, но все же теперь ей больше всего хотелось услышать успевший стать ненавистным голос Авалайн и почувствовать знакомый вишневый табак. Ванду скрутила нервная дрожь, в животе что-то напряглось, она встала со своего места, и ее ноги едва не подкосились. Пришлось сесть обратно, раздышаться и попробовать посчитать, сколько узоров на соседней стене. — Мисс Гэйт, — дверь наконец растворилась, и на свет вышел молодой мужчина. — Это вы внучка Авалайн? — Да. — Очень рад познакомиться, мистер Стоун. — он протянул ей руку для пожатия, но Ванда сумрачно на него посмотрела и кивнула в ответ. — Сэр, не сочтите за грубость, но сейчас меня беспокоит состояние моей бабушки. Что с ней? Она жива? — Конечно. — улыбнулся доктор и махнул кому-то рукой. — С вашей бабушкой все будет хорошо. Просто небольшое переутомление, к тому же в последнее время она много курила, если я не ошибаюсь? — Она все время много курит. Так, значит, ей ничего не грозит? — Нет. Сейчас с ней все хорошо, и все будет отлично, только дайте ей немного времени на отдых. Такие насыщенные гастроли ей уже не по возрасту, в любую минуту может понадобиться медицинская помощь. — Произнесите подобное при ней, и медицинская помощь понадобится вам. Мистер Стоун рассмеялся и протянул Ванде бумажный стакан с чем-то теплым. Оказалось, что это был черный чай с сахаром. Она уже хотела бросить его в мусорку, но врач покачал головой и всунул стакан ей обратно. — Это вам, обязательно выпейте. Вы уже здесь третьи сутки, а так ничего и не поели. Сахар вам не помешает. Ванда не стала спорить, силы ей понадобились для перепалки с бабушкой и разговора с мамой, и взяла чай обратно. Сахара действительно не пожалели, и она подумала, что последний раз такой сладкий напито она пила в классе пятом, когда выиграла конкурс, кто выпьет больше газировки за пятнадцать минут. Больше газировки она не пила. — Когда я смогу ее увидеть? — Скоро, она сама к вам выйдет. — мистер Стоун уже хотел уйти, как обернулся и спросил. — Кстати, вам не нужно позвонить? Кроме вас у миссис Гэйт есть родственники? Если да, то мы можем сами позвонить и поставить их в известность. — Нет! — воскликнула Ванда и остатки чая пролились на штаны; она была все в тех же тренировочном костюме для занятия мистера Уэстона, но тот день теперь казался таким далеким, словно прошли не сутки, а год. — Я сама позвоню маме и сообщу. Мистер Стоун кивнул и исчез в очередной белой двери, а Ванда в нерешительности застыла у телефона. Разумеется, должна была сообщить она, и никто другой. Мама с ума сошла бы от волнения, если бы в трубке услышала: «Здравствуйте, вас беспокоят из-за несчастного случая с вашей матерью, вы можете говорить?» Врачи всегда были очень вежливы, но никогда душевны. Мама ненавидела больницы, и тем не менее, ездила в них ради вездесущих тетушек и дядюшек, которые валялись с нервными болезнями. Ванда должна была сделать это сама: сказать так, чтобы мама в тотчас не сорвалась бы с места, а потом не лежала бы целый день с пустырником и холодным полотенцем. Мама всегда бросалась на помощь другим, забывала о себе, а о ней забывали и другие. Ангельское терпение и милосердие — вот, от чего так бежала Ванда, а разве стоило? Так было несправедливо, и Ванда твердо нажала на цветные кнопки. Послышались длинные гудки, и наконец в Новом Орлеане взяли трубку. — Я слушаю. — голос Эбигейл нисколько не изменился, и Ванда постаралась не думать, что за все это время она ни разу не написала сестре. — Алло, я вас слушаю! — Эбигейл, это я Ванда. Тишина. На том конце кто-то откашлялся, и Ванда уже знала, как обиженно зазвучит голос сестры. И злиться правда было на что — Ванда уехала в свою Англию, Ванда стала аристократкой, так зачем помнить о простых смертных, да, Ванда? — Боги, какие люди на проводе! — саркастично рассмеялась Эбигейл, и Ванда сурово свела брови на переносице. — Что же ты так рано позвонила? Могла еще месяц подождать. — Эбби… — Хотя нет, мы же теперь невероятные актрисы, и нам нет дела до обычных американцев, да? — преувеличенный акцент так напомнил акцент Иджерны, что Ванда едва не рассмеялась. — Эбби, я… — Вот именно, что я! — сердито отозвалась Эбигейл, и Ванда услышала, как та зашуршала бумагой. — Ты постоянно говоришь о себе. — Да? — не выдержала Ванда. — Мне кажется, что сейчас главной темой на линии — твоя обида на меня, нет? — О, так ты ради этого позвонила, да? Отлично, тогда можно не продолжать разговор. До… — Эбби! — крикнула Ванда, и посетители на нее сочувственно посмотрели — такие разговоры здесь были не новы. — Эбби, у нас небольшая проблема. — Что случилось? — язвительно протянула ее сестра. — Неужели подол платья порвался? Или соперница увела роль? Если последнее, дай ей слабительное, бабушка всегда так делала. Ванда пораженно посмотрела на трубку и постаралась не думать, какие еще секреты хранила ее семья. Видимо, не на нее одну строились планы бабушки, т только вот Эбигейл чем-то ей не подошла. Может не смотрела на Авалайн как на божество? Чувствуя, что старая обида начинает закипать, она вдохнула и быстро проговорила: — Эбби, я в больнице. На том конце повисла тишина, и были слышны звуки работающей посудомойки. Они, наверное, только недавно позавтракали, подумала Ванда, и в сознании ясно всплыла картина, как они всегда собирались воскресным утром за столом. Папа всегда включал передачу о путешествиях, заваривал черный кофе и позволял сестрам попробовать из его чашки, пока мама не видела и мыла фрукты. Летом окна были открыты наружу, и аромат овсянки, свежего хлеба смешивался с запахом реки, маминого платья и папиного крема для бритья. Он всегда брился по выходным. В глазах почему-то защипало, и Ванда постаралась побыстрее проморгаться. — Ванда, что с тобой? Что-то случилось? Рана открылась? Нам приехать? — затараторила Эбби и вдруг воскликнула. — Мама! — Тихо! — рявкнула Ванда; может это и звучало грубо, но приходилось идти на жертвы. — Эбби, не смей волновать маму! — Так что случилось? — Случилось, но не со мной. Это с бабушкой. У нее был небольшой приступ. Снова тишина. Ванда потрясла трубку, вдруг возникли помехи на коммутаторе, и связь прервалась. Но вот Эбби застонала, и ей снова пришлось шипеть в трубку. Если так пойдет, то она вполне сможет претендовать на роль одной из ведьм в «Макбете». — Господи, только не это! Ванда, как она сейчас? — Спокойно, Эбби. Врач говорит, что сейчас с ней все нормально, и приступ был несильным. Но он посоветовал ей ограничить гастрольную деятельность. — Хо! — крякнула Эбби. — Какой замечательный совет! Ты ей это сказала? — Нет, мне пока что еще хочется пожить. Сестар рассмеялась, и Ванда поняла, как сильно скучала по дому. Там ей были рады, там ей не нужно было ничего доказывать, там она была защищена, и никто, даже Беннет не мог до нее добраться. Может она рано уехала, робко спросил внутренний голос, и дикое желание прямо сейчас купить билеты на самолет и оказаться в старой гостиной с немного истоптанным полом, вдруг сжало ее со всех сторон. Но Ванде было двадцать лет — самое время начинать карьеру и рушить свою собственную жизнь. Чем конкретно она занималась все это время, она сказать не могла. — Ванди, мне тебя не хватает. — вдруг сказала Эбби. — Нам всем тебя не хватает. — Хочешь сказать, что скучаешь по мне? — рассмеялась Ванда. — Ой, вот умеешь ты испортить момент! — Не беспокойся, скоро приеду на каникулы, вот тогда будешь мечтать о моем отъезде. — Ладно, — посерьезнела Эбби. — Мне самой сказать об этом маме, или ты сообщишь? — Давай лучше я, ты, главное, позови ее. Она ведь в саду? — Ну а где ей еще быть? Сейчас позову. Эбигейл вышла из гостиной, но даже до Ванды донесся далекий возглас: «Мам, тебя к телефону!» Ванда усмехнулась и принялась быстро думать, что она могла бы сказать маме. Новость надо было преподнести спокойно и без лишних нервов, при этом не юлить и не пытаться что-то скрывать — мама всегда отлично разгадывала ложь. В детстве сестры не могла даже конфету скрасть из банки, миссис Гэйт всегда узнавала по их глазам и голосу. — Мисс Гэйт, — сзади нее раздался голос медсестры. — Ваша бабушка спрашивает, не нужно ли вам сообщить в университет о вашем отсутствии? Боги, она же даже никому не сказала куда она уехала! Последний кто ее видел, был Ричард, и вряд ли он смог понять по ее судорожной просьбе вызвать такчи, что происходит. Исключение? Вполне возможно. Евлалия сделает все что угодно, уцепится за любую возможность, только чтобы выгнать наследницу Гэйт из своей вотчины, но если она успеет быстрее, то вполне сможет передать миссис Кэсуэлл что-нибудь вразумительное. — Если вас не затруднит, позвоните по этому номеру, — она вытащила из сумки визитку с номером директрисы. — И скажите, что студентка мисс Гэйт задерживается в больнице Гаутаф по семейным обстоятельствам. — Конечно. — улыбнулась медсестра, и в трубке послышался голос мамы. То, что надо было сказать, Ванда так и не придумала. — Алло, Ванда, это ты? — мама была взволнована. — Да, мам, это я. Как дела? — Ванда, что случилось? — как и ожидалось, мама разгадала уловку, и теперь в голосе звучала неприкрытая тревога. — Что-то с твоей ногой? Беннет объявился? — Нет, со мной все в порядке, но у нас возникла небольшая проблема. — Что не так? — Мам, недавно ко мне приезжала бабушка, и, видимо, — Ванда придумывала достойную отмазку на ходу. — Видимо, путешествие ее немного утомило. — Что с Авалайн? — твердо спросила мама; врать было бесполезно. — Мам, она сейчас в медицинском центре. — О, Господи… — мамин голос сел, и снова раздалось шуршание бумаги. — Она все еще в Англии? — Мама, с ней все хорошо. — Ванда! — Правда. Доктор сказал, что это был легкий приступ, спровоцируемый усталостью, мол, надо поменьше на сцене выступать. — Какой забавный. Его бы слова да в жизнь… Называй адрес. — Больница Гаутаф, Скетчен-стрит, 23А. Это недалеко от моего кампуса, я подожду вас прямо тут. — Нет, Ванда, — возразила мама. — Ты и так утомилась, и если не отдохнешь, опять свалишься с тревогой. Я попрошу знакомого бабушки подъехать и сменить тебя, он тут недалеко, так что, потихоньку собирайся. — Но… — отвечать уже было некому, мама повесила трубку, и Ванда осталась стоять в коридоре. Что делать, она не знала. В подобных ситуациях она бывала и раньше, но никогда чувство вины ее не мучило так сильно, как сейчас, и самым ужасным было ощущение непонимания и беспомощности, она словно ступала по неровному дну своих болот, таких знакомых, и все равно грозящих засосать тебя вовнутрь при одном неверном движении. Она знала бабушку всю свою жизнь, но эту женщину, разговарившую с ней вчера в кафе, не понимала и не узнавала. Невовремя мозг подкиунл ей еще одно воспоминание, и Ванда осела на ближайшее кресло — Авалайн сказала, что она совершила большой грех, чтобы ее внучка была сейчас там, где она есть. О чем она могла говорить? В кармане что-то зашуршало, и на лице Ванды выступил пот, когда в пальто обнаружилось письмо дедушки: она его так и не открыла. Может быть сейчас было самое время? — Милая, — прозвучал сладкий голос, и Ванда резко сунула руку обратно в карман. — Ты долго здесь сидишь? Если бы она не знала, что ее бабушка была в больнице, можно было подумать, что она, как всегда, отдыхает в Баден-Бадене и вышла на прогулку по саду. В цветном кимоно и пустым мундштуком в руке она выглядела как звезда кино тридцатых. Ни усталости, ни тени боли — если не учитывать больничный коридор и взволнованных врачей, Ванда бы решила, что все это дурацкая шутка. Она позволила себя обнять, и когда Авалайн поцеловала ее в щеку, почувствовала слабый аромат вишневого табака. — Как ты себя чувствуешь? — О, отлично! — отмахнулась Ава и подмигнула внучке. — Просто немного устала, вот и все. А ты так перепугалась? — Не каждый день мне звонят и говорят, что моя бабушка в больнице. — Дорогая, — рассмеялась Ава, и ее смех рассыпался звоном. — Не надо так переживать за меня. Не хватает еще только твоей матери здесь. — Вообще-то, — откашлялась Ванда и посмотрела в соседнее окно — там свил гнездо пересмешник. — Мама уже едет. — Господи, — проворчала бабушка и принялась хлопать себя по карманам. — Только вот ее мне и надо для полного счастья. Ванда, золото, у тебя случайно нет сигарет? Нет, сигарет у нее не было, впрочем, как и новых иллюзий. Ванда старалась почувствовать изумление или разочарование, но вместо этого внутренний голос только и говорил: «Я так и знала». Разумеется, она знала это и раньше; что бабушка эгоистична, что ей наплевать на своих детей, близких, на все, кроме своей карьеры, но Ванда надеялась, что все это было лишь ее подозрениями, игрой воображения, усталостью, но стоило признать — она была очарована ужасным монстром. И с каждым днем становилась похожей на нее. — Не смей так говорить о ней. Бабушка удивленно выгнула брови, но на лице Ванды застыла маска — холодная и невозмутимая. Вся вина куда-то испарилась, и теперь ей только хотелось убраться отсюда побыстрее. Жаль, что она не спросила маму, какой знакомый приедет к Авалайн — вдруг он уже был здесь, но стеснялся подойти и прервать разговор внучки и бабушки. Если бы это было так, то Ванда сама бы подвела его к Аве и убежала на первый автобус. — Она моя дочь, милая, и мне ли не знать, как сильно она начинает нервничать. — улыбнулась бабушка, но Ванда заледенела еще больше. — А мне она — мама. Я уважаю и ценю ее, и хочу, чтобы относилась к ней так же. — Ну конечно, — недоуменно проговорила Ава. — Никто и не оспаривает, что она твоя мать. Но мы же с тобой всегда подшучивали над ее излишней волнительностью. — Да. — Ванда сгорала от стыда и поносила себя последними словами. — И теперь мне очень стыдно за это. Мама заслуживает только хорошего. — Разумеется. — легко согласилась Ава и потрепала ее по прическе. — Кстати, ты расчесывалась сегодня? Иди, причешись, милая, а то станешь похожа ни милое чучело. Ванда направилась к туалетной комнате, когда ее окликнула медсестра и сказала, что ей звонят из ее университета. Это мог быть кто угодно, ей могли сказать, что ее выгоняют из спектакля, исключают из университета, и когда она взяла трубку, Ванда была готова к любым новостям. В любом случае надо было быть хладнокровной и сохранять лицо, особенно когда бабушка внимательно смотрела на нее. Она откашлялась и спокойно произнесла: — Да, я слушаю. — Ванда! — в трубке послышался взволнованный голос Эмили, и внутри что-то екнуло — ее все-таки исключают. — Ванда, что с тобой случилось? — Эмили… — Сначала ты пропала, а потом миссис Кэсуэлл сказала, что ты в больнице по семейным обстоятельствам! Что случилось? — Эмили, со мной все нормально. Это с Авалайн, — Ванда прижала трубку к щеке, когда заметила, что бабушка подслушивает. — Вчера с ней случился небольшой приступ, и мне пришлось срочно уехать. Я не успела никому ничего сказать. — Ну Ричарду ты все же сообщила. — обиженно ответила Эмили. — Он сказал, что ему пришлось вызвать тебе такси. — И что еще сказал мистер Риверс? За всеми волнениями Ванда совсем забыла, что свидетелем ее ситуации был Риверс, и, бог знает, что она успела ему наговорить в нервах. Нет, стоило признать, что в последнюю встречу он вел себя вполне сносно и куда менее раздражающе, но это все еще был Ричард Риверс, человек, которому она не могла доверять. При других обстоятельствах она могла волосы на себе рвать из-за того, что из всех людей в университете, она доверилась именно ему, но сейчас… Сейчас ей надо было быть строже к своим эмоциям. — Ничего. — буркнула Эмили. — Только сказал, что тебе нужно было срочно уехать в город и все. У вас уже появились общие секреты? — Эмили! — Что? — обида приятельницы, видимо, была нешуточной. — Почему ты обратилась к нему, а не к нам? Мы могли бы тебе помочь! — Эмили, я тебя умоляю! — рассердилась Ванда. — С моей бабушкой произошел приступ! Я думала, что она умирает! — Ава попыталась что-то сказать, но Ванда только махнула рукой в направление кафетерия. — Мне было не до наших состязаний. — Как она? — после молчания спросила Эмили. — Сейчас с ней все хорошо? Ванде хотелось уйти в обиду, высокомерно помолчать в трубку, но сейчас ей как никогда было необходимо общение. Внезапно ей стало тоскливо, так, что внутри все свернулось неприятным узлом, и Ванде показалось, когда-то уже было с ней подобное. Она стояла в коридоре и ждала долгого разговора, опасность была близка, она это чувствовала по-животному остро, но ее враги скрывались в тумане и ждали ее бессилия. Ванда снова была в своих снах, и Эмили была единственной ниточкой, которая хоть как-то связывала с тем, другим миром, где она еще была живым существом. — Да. Сейчас все нормально. Я скоро приеду. — Замечательно. — Ванда услышала, как Эмили улыбнулась. — Тогда я отложу порцию оладьев. — Отлично. Мне с джемом. — ее приятельница рассмеялась, и Ванда почувствовала, как ее уголки губ поднялись вверх. — Что у вас нового? — Мистер Эблоу сказал, что тебя не хватает на репетициях. — Так и сказал? — удивилась Ванда. Старый друг Авы никогда не хвалил ее. — Так и сказал. — довольно повторила Эмили. — И еще сказал, что Иджерне стоит понаблюдать за тобой. И еще… — но Эмили осеклась, и в трубке раздалось сопение. — Что еще? — Ванда, — тихо начала ее приятельница, словно ее мог услышать кто-то еще. — Иджерна отказалась от роли Анны Невилл. — Что? Быть такого не может! — Да, — увлеченно зашептала Эмили. — Сама отказалась и на репетиции повесила мантию на Ричарда, представляешь? — Бедолага. — пробормотала Ванда. — Но подожди, они что отменили свой спектакль? — Не совсем… Видишь ли, — хотела продолжить Эмили, но Ванда ее перебила. — Но как они тогда будут играть? Позовут кого-то еще? — Уже позвали. — И кого? — Меня. Ванда моргнула и уставилась на трубку. Зависть, она ждала это чувство, чтобы оно на нее обрушилось и задавило полностью. Но нет, темноты не было. Было только лёгкое огорчение и досада. Разумеется, она бы отлично смотрелась в роли вдовствующей королевы, не хуже Клэр Блум, у нее для этого была и гордая осанка и рыжие волосы. Но Эмили тоже была неплоха, через силу улыбнулась Ванда. Ей очень хотелось быть доброй, очень хотелось чувствовать радость за свою приятельницу, и впервые в жизни она была готова приложить к этому все усилия. Она не могла сразу попрощаться с образом Авалайн за спиной, но сделать усилие было необходимо. — Я рада за тебя, Эмили. — Ванда сама удивилась, как ей стало легче после этих слов. — Не скажу, что сама бы не мечтала об этой роли, но ты справишься. — Спасибо, Ванда! Спасибо! — Значит, ты уходишь из спектакля? — Нет! — воскликнула Эмили. — Нет! Ричард сказал, что он поставит репетиции так, чтобы я успевала везде. — Ричард сказал? — переспросила Ванда и натянула провод; что-то здесь было не так. — Ему-то какое дело до наших репетиций? — Не знаю. — Ванда была уверена, что Эмили пожала плечами. — После драки с Джорджем он сам не свой. — Они подрались? Из-за чего?! — Ой, никто не знает. Кто-то утверждает, что из-за Иджерны, но никто ничего точно сказать не может. — Забавно. — Ванда сурово свела брови на переносице и постаралась не жалеть бедного короля. — Ну, ничего, Иджерна его утешит. — Вряд ли. Они после этой драки не разговаривают. Он бы ее и вовсе выгнал, но миссис Кэсуэлл велела ее перевести на роль Елизаветы. Сзади раздалось какое-то шуршание, и Ванда увидела Авалайн с чашкой кофе. Это было ей противопоказано так же, как и сигареты. Надо было догадаться, что бабушка не отказалась бы от своих привычек даже под страхом смерти, и обязательно бы попросила докурить свою последнюю сигарету. Это Ванду и восхищало — храбрость, желание играть в карты с жизнью до самой последней минуты. Сейчас Ванду это больше раздражало. — Ты же знаешь, что тебе нельзя кофе. — нахмурилась Ванда и выхватила стакан с бурой жидкостью из рук Авы. — К тому же такой плохой. Лучше выпей ромашковый чай. — Вот еще! — отмахнулась Авалайн. — Тогда уж лучше бурбона. — Конечно, — рассердилась Ванда. — Конечно, одна идея лучше другой. Учти, пока ты под моим наблюдением — никаких запретных удовольствий. Ясно? — Боги, с твоей матерью и то было лучше. — проворчала бабушка и уселась в кресло. — Кстати, я слышала, как ты поздравляла Эмили. У нее День Рождения? Ванда знала, что бабушка отлично слышала весь разговор, и от ее внимания не ускользнул тот факт, что Ванда поздравляла подругу с новой ролью. Бабушка была хитрой, бабушка была умной, и внучке ничего не оставалось, как принять правила игры и под шумок начать создавать свои. Ванда помнила, что их ссора произошла как раз из-за Эмили или из-за неуемной бабушкиной гордыни, которая никак не хотела принять тот факт, что ее внучка не завоевала с первого курса Олд-Вик. Возможно, для Авалайн это было действительно неприятно, и это било больно по ее чувству достоинства, но никто не мог поручиться, что их заметят сразу в начале обучения и начнут рукоплескать. Это было понятно всем, кроме бабушки. — Да, я поздравила Эмили. Она получила роль. Ванда отвернулась к автомату с быстрой едой и принялась бездумно нажимать на кнопки. Она знала, что Ава не удержится и отпустит язвительно замечание об Эмили, и ей почему-то от этого стало слишком больно. Ведь всего полгода назад она не остановилась бы и принялась раздумывать о том, что эта роль досталась ее приятельнице нечестно. За этим последовали бы фальшивые улыбки, похвалы и отвратительный план, после которого Ванда осталась бы в выигрыше, а Эмили ни с чем. О, она смогла бы вес обставить так, будто это чистая случайность, она бы притворилась несчастной и оскорбленной… Ванду передернуло и замутило. Она обвиняла Аву, она ругала Иджерну и давно перестала смотреть на свое отражение. Может быть, мама была права, когда говорила, что бабушка слишком плохо влияет на нее. — Какую роль? — В другом спектале. Иджерна, — с трудом продолжала Ванда. — Ты ее знаешь… — Да, талантливая девушка. — улыбнулась бабушка. — Очень, и у нее такой приятный цвет лица, не находишь? — Возможно. — Ванда сжала руки в кулаки. — Не замечала. Так вот, Иджерна отказалась от роли в «Ричарде III», и мистер Риверс предложил роль Анны Невилл Эмили. — Я так и знала. — посмурнела Ава. — Я говорила тебе, что эта серая мышь тебя обойдет, но ты мне не верила. Они снова были на том же месте, и снова Ванде стало плохо. В голове что-то зашумело, ноги стали подгибаться, словно пол пошел буграми. Если Ава столько лет считала ее достойной заменой себе, Ванде даже было страшно предположить, как она вела себя со стороны. Может быть, промчалась ужасная мысль, может быть, Беннета и нельзя было обвинять полностью в том ужасном поступке. Во всяком случае, вдруг не один он был виноват. Ванда покачала головой и закрыла глаза, ей надо было оставаться спокойно и хладнокровной. — Она моя подруга. И я не хочу, чтобы ты так о ней… — О, ради всего святого, хватит! — вскричала бабушка. — Ванда, милая, мы обе знаем, что ты не святая. Тебе понравилась маска благочестивой подруги? Ради бога, носи ее! Только не позволяй этому вмешиваться в свою карьеру. — Бабушка, — тихо начала Ванда, но Ава ее перебила. — Хорошо, давай на чистоту. Посмотри на меня, — она взяла внучку за подбородок и повернула лицо, чтобы видеть ее глаза. Ванде показалось, что она смотрит на удава. — Ты можешь мне с чистой душой поклясться, что тебе не хотелось эту роль, и что ты от чистого сердца рада за Эмили? Можешь? Ванда промолчала. Конечно, она соврала бы, если ответила: «Да». Она действительно хотела сыграть Анну Невилл — невинную жену короля. На момент она даже предствали себя в белом платье и эненном на голове. Да и Ричард был бы очень неплох в черном бархатном дублете и его горящими глазами — вылитый наследник Йорков. Ей отчего-то даже захотелось улыбнуться, когда она представила их пару, стоящих на авансцене: высоких, тонких, и… понимаюших. Ванде почему-то казалось, что она смогла бы понять Риверса даже без слов, однако это были пустые глупости, и лицо Ванды снова стало суровым — нужно было думать о жизни и настоящем. Да, было чудесно, будь у нее возможность сыграть Шекспира, но эта роль досталась Эмили, и она заслужила это. «Да», — твердо повторила про себя Ванда. — «Заслужила, потому что она талантливая и умная». Ава все еще смотрела на нее, и взгляд был жестким, холодным; она пыталась, как и раньше, проникнуть в душу своей внучки, выцепить подтверждение своих слов и с торжествующим видом потрепать ее по щеке. Но теперь душа от нее была скрыта, и Ванда смотрела на свою бабушку так же непроницаемо, как и она. — Да, могу. — наконец ответила она, и ее голос не дрожал. — Потому что Эмили моя приятельница, и я радуюсь за нее. — Ты радуешься! — фыркнула Ава и посильнее сжала подбородок Ванды. — Ты пришла в театр, а в театре нет доброты и радости за других. Есть только ты, и ты должна бороться за себя и за свой успех. Нельзя быть великодушной и при этом отличной актрисой, всегда нужно выбирать. — И ты выбрала. — Тебя что-то не устраивает? — Это хороший вопрос. — улыбнулась Ванда и почувствовала, как по спине пополз холод. — И, наверное, при твоем состоянии я не могу на него отвечать, но удержаться сложно. Да, бабушка, — она поднялась и отряхнулась. — Меня многое не устраивает. — Я просто сражалась. — пожала плечами Авалайн. — За себя, за свои успехи. Да, я шла по головам, но зато сейчас я не обозлилась на других из-за своей же собственной неудачи. Думаешь, приятно наблюдать из партера за успехами своих коллег? Куда тогда девается доброта, не знаешь? А я тебе скажу. Она превращается в ненависть, стоит только отзвучать первым аплодисментам. — Ты судишь по себе. — Верно, — кивнула бабушка и внимательно поглядела на Ванду. — А ты моя плоть и кровь, ты точно такая же, как и я. — Нет, бабушка, — твердо сказала Ванда. — Я не такая как ты. Во мне есть еще что-то человеческое. Бабушка рассмеялась, и Ванде показалось, что вместо Авалайн на ее место взошла ее копия с театральных подмостков. Зря в первый день Ванда так боялась потерять себя в ролях; теперь она знала, что еще страшнее увидеть себя настоящей. Нет, она придумает сколько угодно ролей, спрячется за тысячью масок, но если ее удел быть наследницей бабушки, она никогда не покажет себя настоящую. — Авалайн, Ванда! — знакомый голос заставил ее застыть на месте. — Как я рад, что у вас все хорошо! А то Беннет так перепугался… — Тетя Авалайн, я так рад, что с вами все хорошо! Ванда, и ты здесь! Говорят, что страху надо посмотреть в глаза, но Ванда не знала, что делать, если страх посмотрит на нее в ответ, улыбнётся и ласково погладит по щеке. Может быть, ей надо было убежать? Далеко, в то Катманду, о котором она мечтала? Или в Россию, там, говорят, ценят иностранных артистов в губернских городах. Но все это были мечты, а реальность являлась в вероломстве бабушки и Беннете, стоящим за ее спиной. Хотелось кричать от страха, хотелось спрятаться, но ни отца, ни матери здесь не было, а Ава смотрела на Эдварда Уитмена так сладко, что не видела свою внучку, сгоравшую заживо. Надо было повернуться, но она не могла. Все тот же одеколон — она его когда-то посоветовала. Все то же дыхание, отдававшее слегка вишней. Все тот же Беннет, от которого она однажды сбежала прохладным утром. — Ты не могла. — выдавила она, и Ава с удивлением посмотрела на нее. — Детка, я не знала, что он приедет не один. — Ванда, — вступил Эдвард. — Я правда не хотел тебя раздражать, но Беннет так просился увидеть тебя… — Я очень соскучился, Ванда. Она не слышала ничего, кроме этого ужасного: «Я соскучился». Он знал, что она его боится, и она правда боялась его, от каждого движения хотелось броситься в сторону или взять что-то тяжело и бросить в своего мучителя. Он был… таким живым, когда Ванда повернулась. Ничто не говорило о том, что этот человек болен, что он монстр. Нет, Беннет все так же улыбался, и от этой улыбки ей хотелось завыть. Он протягивал к ней свои руки, и не было никакого шанса увернуться и не попасть в эти объятия. Тогда на реке она не удушил ее, но кто сказал, что ему снова не захочется попытать удачу? Надо было бежать, спасаться. — Ты не могла. — снова вырвалось у нее, и Ванда выбежала на лестничную площадку. Сердце не билось быстро, оно, казалось, вообще не билось; Ванда осела на ступеньки. Ей хотелось раздышаться, и она не могла вдохнуть. Вот она, опасность, которую она чувствовала; беда всегда была до ужаса пунктуальна. Ванда словно вернулась на пять лет назад, когда никто не мог ей помочь. Университет! Однажды он добрался до нее там, но двери старого университета все еще были надежные двери, его бы туда не пустили. Она попыталась встать, но дверь скрипнула, и на стене появилась тень. Его шаги, они не изменились — все такие же легкие, будто он не ступал, а плыл. Тогда, пять лет назад, она долго бежала, каждый раз останавливалась и прислушивалась — не бежит ли он за ней. А Беннет специально ее изводил, останавливался около каждого дерева и быстро нагонял, чуть ли не хватая ее за ногу. — Ванда, это некрасиво — сбегать от своего старого знакомого вот так, не сказав ни слова. Тук-тук. Он специально постукивал рукой по перилам, чтобы звук разносился на всю площадку. Ванда снова была в ловушке. Около двери в отделение Авы стоял он, а добежать до другого этажа ей не хватит сил. Она в западне. Ванда попыталась встать со ступеней, но ноги подогнулись, и она упала. Беннет приближался, медленно; ему нравилось наблюдать за тем, как она корчится. Нет, пусть она сломает свою ногу, но она сбежит от него. Она будет кричать, биться, кусаться, но ни за что не допустить его к себе. — Ванда, ты меня не слышишь? Он спустился на еще одну ступеньку, и с каждым разом он становился все ближе и ближе. Она почти чувствовала его дыхание, от которого ее выворачивало. Ей было плохо, и хотелось закрыть глаза, а потом проснуться от кошмара. Но сейчас это была реальность, и ей надо было сражаться. — Подойдешь еще ближе, и я закричу. — О, а ты умеешь кричать? — улыбнулся Беннет, в Ванде шевельнулась ярость, и она с радостью ухватилась за нее — та всегда придавала ей больше силы. — Никогда не слышал, интересно будет послушать. Он остановился и посмотрел на нее. Ванда была счастлива, что у нее было плохое зрение. Если бы она видела сейчас его глаза, наверняка упала прямо в пролет. — Но, вообще-то, на твоем месте я по-другому говорил с твоим родственником. — он усмехнулся, и Ванда почувствовала, как по ее спине заструился холодный пот. — Твоей матери я буду братом, а тебе дядей. — Что ты несешь? — Боги, боги, какая невоспитанность. Разве так нужно разговаривать со своим дядюшкой? Он попытался схватить ее за запястье, но Ванда сбросила его руку, и серебряный браслет оцарапал его руку. В ней начинала нарастать все больше паника. Но кричать было нельзя, Беннет всегда чувствовал ее страх и пользовался этим. — Разве ты не знаешь о чудесном единении душ твоей бабушки и моего брата? Воистину, любовь не знает границ. Он резко перепрыгнул через ступеньку, а Ванда постаралась откинуть эту мысль подальше. Еще придет время, но не сейчас. Сейчас она озиралась по сторонам, стараясь уловить тот момент, когда он зайдет со спины. Он всегда так делал. — Смирись, дорогая. Мы всегда будем связаны друг с другом. — Ты мне никто, и моя бабушка не согласится на этот брак. — О, так ты встанешь на пути истинной любви? — И закопаю ее, если понадобится. — Ванда, — она все же упустила этот момент, и Беннет внезапно оказался около нее. — Я любил тебя, так, как никто не будет любить. Мы с тобой похожи, такие же испорченные, ужасные, мы с тобой были предназначены друг другу, и ты, моя милая Вэнди-Дэнди, решила, что можешь изменить предначертание? Моя милая, глупая, Вэнди… Его лицо оказалось внезапно слишком близко, и ее замутило, она потеряла весь контроль, а в следующий момент весь пролет огласился звучным ударом. Беннет отшатнулся и упал, на его щеке была кровь, а Ванда с ужасом смотрела на свои руки. Первый раз в жизни она смогла постоять за себя. Первый раз она ударила того, кто долго бил ее все эти годы. Первый раз она смогла оградить себя. Но эйфория не должна была длиться долго — Беннет пошатывался, дергался, но силился встать. — Ты — монстр, и я ненавижу тебя. Но не боюсь. Ты меня слышишь? — крикнула Ванда и сразу охрипла. — Я тебя не боюсь! Она отчаянно врала сама себе, но пришло время расправляться со своим главным страхом. Сколько лет он кружил призраком над всем, что она делала? К чему она не прикоснулась бы, куда бы не уехала — всюду был он, со своей вечной улыбкой, со своей манией, везде был он. — Так уверена? — раздался шепот около ее шеи. — Я всегда был с тобой, потому что я — единственный, кто может любить тебя. Ты никогда не встретишь никого, и потом все равно приползешь ко мне, ясно? Его руки сомкнулись на ее шеи, и Ванде отчаянно захотелось вдохнуть. Руки сжимались все сильнее, и в глазах стало как-то темно. Беннет все же пришел за ней, как и обещал. Но она же не обещала, что будет его ждать. Ванда дернулась, но услышала только тихий смех. Она толкалась, дергалась, кричала как только могла, но никто не шел ей на помощь. Но не могло же все закончиться здесь и вот так? Ей хотелось жить! Силы кончались, Ванда попыталась еще раз его оцарапать, но руки сжались уже на ее горле. — Отойди немедленно от нее! — чей-то голос раздался сверху, и клещи на ее шее разжались, послышался какой-то мягкий звук, словно мешок с мукой упал, и около себя Ванда увидела кроссовки Беннета. — Ванда, как ты? Не надо так кричать, все хорошо, с тобой все хорошо. Она все еще кричала. Звук застрял где-то в горле, вырывался диким хрипом и никак не хотел утихать. Она в безопасности. Но все еще в чьих-то руках. Ванда дернулась, и услышала чей-то голос. Знакомый. Спокойный. Строгий и теплый. Она уже слышала его, но очень давно, еще тогда, когда думала, что оторвалась от призрака Беннета. Мистер Эблоу, добрый друг бабушки. Друг бабушки, мысль забилась беспокойной птицей, и Ванда попыталась вскочить на ноги. У бабушки не было хороших друзей, однако тело обездвиженного Беннета напомнило, что мистер Эблоу спас ее. Томми. Томас. Будь он на десять лет моложе, влюбилась бы, на десять старше — попросила бы жениться на ней. Откуда были эти слова, Ванде не помнила, и не хотела вспоминать. — Он обидел тебя? Голос мистера Эблоу был твердым, но добрым. Ему можно было доверять. Ванда кивнула, и преподаватель осторожно взял ее за руку. — Сейчас? — Не только. Рука мистера Эблоу дернулась, и Ванда увидела, как у него заходили желваки. Сейчас ей хотелось только вернуться в свой университет, упасть на кровать и забыться долгим сном, чтобы потом проснуться и понять — все можно начать с начала. — Как он оказался здесь? — Ава выходит замуж за его брата. Ее голос сипел, словно она неделю без перерыва пила. И снова все стало серым. Она не чувствовала ни боли в горле, ни синяков на шее, которые обязательно появятся. Единственное, что ее волновало — найдется ли нужный тональный крем, чтобы перекрыть синеву на белой коже. Какая же Элли с синяками на шее? Ванда рассмеялась, сначала коротко, а потом все стало таким смешным. Она смеялась, и никак не могла понять, почему в глазах мистера Эблоу был только ужас. А потом она вдруг почувствовала тепло шерстяного свитера, кто-то обнимал ее, и что-то соленое лилось так быстро, что свитер мистера Эблоу потемнел. — Ничего, ничего, больше он тебя не тронет. Обещаю. — Он нашел меня в университете, — Ванда захлебывалась в слезах. — Он нашел меня здесь. А если бабушка выйдет замуж, то он будет везде. — Не будет. Мы тебя спрячем. Обещаю. Он не причинит тебе вреда, клянусь. Платок нашелся тут же, по волшебству свежий, и Ванда быстро вытерла мокрое лицо. Но вот она кивнула головой, и щеки снова стали влажными. Она все прикладывала и прикладывала платок, в горле уже не было того страшного хрипа, но слезы не останавливались. — Вот что, — Эблоу помог ей встать. — Пойдем вовнутрь. Твоя мама сказала, что тебе нужна помощь, и она оказалась права. Пойдем. Ванда позволила облокотиться на его руку, и оглянулась только тогда, когда преподаватель открыл перед ней дверь. Беннет лежал там один, как лежала когда-то она, в холодном озере. Под холодным больничным светом его щеки казались слишком белыми, но Ванда не сомневалась в том, что он только притворялся и ждал, когда они уйдут. Ему никогда не было больно, он питался этим. Ванда ничего не сказала, только кивнула в его сторону, но преподаватель махнул рукой и пропустил ее обратно в помещение. — О нем позаботятся, где же еще могут вылечить раненого, как не в больнице. *** Ванда повернула кран, и вода прекратила литься. Теперь было слышно только мерное капание. Кап-кап. Ей не хотелось выходить наружу. Там ее снова ждал Беннет, поверженный, но все еще опасный, там снова ждала бабушка, которую Ванда не хотела видеть, там ее ждал стыд, ибо как по-другому можно было объяснить мистеру Эблоу все, что произошло. Нет, он ни о чем ее не спросил, был очень тактичным и позволил ей скрыться в туалете, но Ванда понимала, что он все равно ждет объяснений. И каким бы отличным другом семьи он не был, он все еще оставался мистером Эблоу — педагогом, который был обязан оставаться беспристрастным. Плакать больше не хотелось, не хотелось вообще ничего. Однако Ванда себя обманывала. Пять лет она ходила с самым большим секретом в своей жизни; этот секрет постоянно болел, и она корчилась от того, что не могла ничего и никому рассказать. Родители знали только отдаленно похожее на правду, и этого им хватило для ненависти и стремлению изгнать Уитменов из Нового Орлеана. Бабушка знала все, но ей было наплевать. А болеть не переставало, и чем больше она в себе это прятала, тем сильнее разрасталась рана. Ей нужно было об этом рассказать, но знающему, мудрому человеку, который не станет вздыхать и охать. Ванда еще раз посмотрела в зеркало и быстро вытерла взмокший лоб. Она все расскажет. — Все нормально? Мистер Эблоу сидел все тут же, на скамейке, с новым платком. Коридор, где была бабушка, остался вдалеке, Томас специально отвел ее подальше, чтобы Ванда перестала постоянно оборачиваться и вздрагивать. Она кивнула и присела рядом с ним. Преподаватель ничего не говорил, что-то смотрел в мобильном телефоне, и ей стало немного спокойнее. Он не давил на нее, не требовал немедленного рассказа, но когда она тихо вздохнула, готовясь начать беседу, он посмотрел на нее и отложил телефон. — Ванда, я понимаю, если ты не захочешь рассказывать… — Я расскажу. — коротко прервала его Ванда и собралась с силами. — Только, пожалуйста, не перебивайте меня. — преподаватель кивнул, и она начала. — Это случилось пять лет назад, а началось еще раньше. Я знала Беннета всю свою жизнь, бабушка хорошо ладила с Уитменами, но в Новом Орлеане их не любили. Считали гуляками и развратными личностями. Их прадед основал в городе казино, но со временем ему это простили, посчитали ошибкой прошлого, и с их присутствием как бы примирились. Дедушка не любил эту семью, но бабушка стала потакать им, в особенности их старшему сыну — Эдварду. Ему тогда было двадцать с чем-то, бабушке — сорок. Этакий «Театр» Моэма в жизни. — Ванде снова захотелось рассмеяться, но она отпила воды и продолжила. — Когда появилась я, родился и Беннет, он был поздним ребенком, и родители его любили, во всем баловали, и он рос в полной вседозволенности, и я это понимаю только сейчас. Бабушка нас познакомила, когда нам было по восемь лет. Я сразу в него влюбилась, он был действительно красивым ребенком, а в будущем стал и красивым молодым человеком. Я ему понравилась, и мы стали дружить. Тогда-то и начались эти разговоры о соединении двух семей, правда, родители и дедушка смотрели на это с неодобрением, но бабушка была очень рада. Разумеется, мы росли, и взаимная симпатия росла вместе с нами. Я даже начала мечтать о свадьбе, а в школе про нас говорили, как о будущей молодой чете. — Ванда снова замолчала и почувствовала, как мистер Эблоу похлопал ее по плечу. — Беннет не оставлял своих привычек, но я надеялась, что все это только ошибки прошлого, и ничего большего. В городе ходили слухи об их поведении, но бабушка говорила, что это просто зависть. Хотя чему можно было завидовать — непонятно. Одним днем, пять лет назад, мы собрались на пикник. День был очень холодный, но такой солнечный, и над травой даже висел туман. Эдвард собрал нам корзинку с едой, я взяла с собой бадминтон, он — патефон… — вспоминать оказалось гораздо труднее, и в горле встал ком. — Мы тогда очень хорошо веселились, нам было пятнадцать, и мне казалось, что большего счастья в жизни нет. А потом Беннет обнял меня. Потом еще раз, и еще раз, и сказал… — Ванда поперхнулась, закашлялась; это было ужасно — с каждым словом воспоминания оживали и бросались на нее, но она знала — когда закончит, ей станет легче. — И сказал, что хочет закрепить наши отношения. Я думаю, вы понимаете, что я имею в виду. — Я понимаю, что еще не добил его. — хмуро ответил Эблоу и потер лоб. — Я отказалась, сказала, что это невозможно. Что я не могу. И не хочу. Беннет на удивление быстро согласился. Я перед этим еще чайник как раз вскипятила… Так вот, Беннет согласился и улыбнулся. Я подумала, что все отлично; в ту минуту я была готова полюбить его еще больше. Я думала, он понял и принял меня и мое решение. А когда я повернулась, он выплеснул на меня из стакана кипяток. На этот раз слова просто исчезли. Она пыталась обратиться к своему сознанию, но и там была пустота, вакуум. Ванда не чувствовала, не понимала ничего. Она ли вообще сейчас сидела перед мистером Эблоу или качественный двойник? Как было бы прекрасно, если бы она действительно переродилась в другом человеке с такими же чертами лица, с таким же голосом, только без тех воспоминаний, от которых ей было так тошно, что долгие пять лет она с трудом смотрела в зеркало. Сколько раз она мечтала о том, чтобы отражение вышло из своего зеркального мира, где все ограничивалось одной комнатой, а она зашла туда и осталась бы там навсегда. Может быть, там было холодно, может быть, там было ничего, но там точно не могло быть хуже, чем в ее настоящей жизни. — Ванда… — Я закончу, мистер Эблоу. Не волнуйтесь, со мной все хорошо. — она протерла глаза руками: там все еще щипало, хотя слез уже не было. — Я помню, что было очень больно, очень. Кипяток был крученым, и, конечно, попало немного, но ожог был порядочным. Тогда-то я и увидела его глаза. Это был другой Беннет, сначала мне казалось, что он только надел маску, но потом поняла — это его настоящее лицо. Он был в ярости, и я тогда действительно сильно испугалась. Мы были одни на лесной поляне, до дома было несколько миль, а вокруг никого. Было очень больно, но я как-то поднялась, и почувствовала боль еще сильнее — Беннет кинул в мою ногу камень… — ей казалось, что она сейчас задохнется или расплачется; бабушка запретила ей это вспоминать, и при этом постоянно говорила только о Беннете; это была изощренная пытка, и только сейчас Ванда начала понимать масштабы того, что с ней произошло. — Наверное, у меня тогда был бешеный адреналин, потому что я выбежала из леса, а он все шел за мной. Беннет все называл меня милой… — ее голос сорвался, и на мгновение Беннет из того утра оказался рядом с ней. Нет, нет, и еще раз нет. Она больше его не боялась, и она станет это произносить про себя столько раз, сколько потребуется. Она хорошая актриса и сможет сыграть роль сильной девушки так, что сама себе зааплодирует. Она сумеет, она же Ванда Арнет-Гэйт. — Я едва добежала до дома, и родители жутко перепугались. Я ничего не рассказала им, но они все поняли и так, и на следующий день семье Уитменов пришлось срочно уехать. Правда, через месяц они вернулись. И вернула их Авалайн. — Авалайн? — воскликнул мистер Эблоу. — Твоя бабушка? — Да. Она сказала, что так они только сильнее обозлятся, и Беннет остался в городе. Мы с родителями переехали из дома бабушки, тогда они сильно поконфликтовали. Но Беннет нашел меня и в другом доме. Он приходил каждый вечер, залезал на крышу и вывешивал тот плащ, в котором я была в тот день. — Ванда видела, как мистер Эблоу обхватил голову руками, но успокоить его не могла; ей самой оно бы не помешало. — Беннет умудрялся проделывать это так, чтобы родители ничего не замечали, но в один день папа его заметил, и чуть не покалечил. — И правильно сделал. Что было дальше? — Дальше бабушка решила, что я подверглась слишком большому стрессу и решила дать мне лекарства от тревоги. Я была тогда в шоке, и мало что понимала, а Ава смогла давать мне их так, чтобы мама не замечала. Мне стало еще хуже, я как будто бы перестала жить. Мама узнала об этом раньше, чем смогла к ним привыкнуть, и выгнала бабушку из дома. Ну а дальше в школе поползли слухи, со мной перестали дружить… В общем, милый ад. — И твоя бабушка выходит замуж за брата этого человека? — после долгого молчания спросил мистер Эблоу. — Да. Теперь вы понимаете, почему я всегда ношу на занятия мистера Уитмена длинные-длинные гетры? — Нет. — Как вы не понимаете? Это же позор! — Тебе нечего стыдиться. Мистер Эблоу пристально смотрел на нее, и она ждала, когда краска зальет ее лицо, но ей не было стыдно. Ванда попробовала потихоньку вздохнуть, и в груди будто что-то открылось. Она с шумом выдохнула — теперь этот секрет перестал быть камнем, который она постоянно таскала за собой на привязи. Она часто представляла этот момент — когда она сможет наконец раскрыть правду. Ванда думала, что станет кататься в рыданиях, станет кричать и бить все вокруг, но нет. Внутри была тишина, спокойная, чистая. Она ни в чем не виновата. Теперь стало немного легче. — Тебе нечего стыдиться, Ванда. — повторил мистер Эблоу. — Ты сражалась за свою честь и жизнь. И выиграла. Это не твоя вина, что Авалайн… — он запнулся и устало потер переносицу. — Авалайн что? — Я не должен говорить этого, но, мне кажется, что твоя бабушка, — но Ванда его перебила; она и так знала эту правду. — Не любит меня? Или вообще никого не любит? — мистер Эблоу кивнул. — Я знаю. Всегда это знала, просто предпочитала об этом не думать. Не любит. Ее родная бабушка, которую Ванда любила, за которой она все повторяла, в чьих объятиях пряталась, когда получала двойку по математике, вот эта бабушка ее не любит. Сложно и одиноко. Что же такого она сделала, чтобы Авалайн так обошлась с ней и с мамой? Должно было быть неверное решение, какая-то ошибка, которую она, Ванда, совершила когда-то, и теперь все это было возмездием, местью. Но разве может любимый человек мстить? Разве он может осознанно причинять боль? Бить по дых, а потом с невинным видом протягивать руку помощи, чтобы позже этой же самой рукой толкнуть в пропасть? Так может быть и не было никакой любви? Но как же так? Разве каждая бабушка не любит своих внуков? Не печет пирожков и не волнуется, когда те первый раз переходят дорогу через светофор? Значит, нет. Авалайн всегда была исключением из правил, и в этот раз ничего не поменялось. Пора признать это, ведь даже чужой человек смог заметить это. — Что я сделала не так? — вырвалось у нее, и Ванда почувствовала, как преподаватель взял ее руку в свою. — Где я ошиблась? — Нигде. И твоя мама все делала правильно. Просто Ава всегда была такой. — Но вы же ее друг. — Нет. Я общался с ней только потому, что был товарищем твоего дедушки. В свое время он дал мне массу ценных советов. И я всегда дружил с твоей мамой, но не с Авалайн. — он усмехнулся и стряхнул пыль с пиджака. — Если бы я взял ее в Олд-Вик театру бы пришел конец в тот же день. Она действительно гениальная актриса, но отвратительный человек. Но ты не такая. — Такая же. — у нее языке было так горько, что Ванда едва сглотнула. — Я — Гэйт, была Гэйт, и всегда ей буду. Мне от этого не отмыться! Я восхищалась бабушкой, восхищалась тем, как она работает! Думала, что она — сильная, а мама слишком слабохарактерная! Я не смогу вытравить это. — Но ты еще и Арнет. — тихо добавил преподаватель. — В тебе есть и другая кровь, и она бурлит в тебе гораздо сильнее, чем кровь Гэйтов. Род гордых венгерцев. Добрых, милосердных и… — Вечно гонимых. — усмехнулась Ванда. — И вечно живых. — подчеркнул мистер Эблоу. — Нет, ты правда на нее непохожа. Мы поняли это еще тогда, когда ты записалась на прослушивание под другой фамилией. Авалайн так никогда бы не поступила. — А что бы она сделала? — Подняла бы все связи, переполошила комитет, но доказала бы, что родственница великой актрисы и попросила взять по блату. — Мне хочется понять, чего я стою по-настоящему. — медленно проговорила Ванда. — Без всех регалий и фамилий. Понимаете? — И ты доказываешь это. Каждый день. — Мистер Эблоу, — внезапно прервала его Ванда. — Я бы хотела попросить вас кое о чем. — Конечно, — улыбнулся преподаватель. — Что угодно. — Не думайте, что я рассказала это для того, чтобы меня жалели. — она ощетинилась и стала похожа на маленького хищника. — Мне не нужны авансы, мне нужна жалость. — То, о чем мы говорили с тобой, останется между дочерью Джоан Арнет и Томасом Эблоу. — серьезно заявил преподаватель и пожал ей руку. — Я никогда не жалел тебя, Ванда Никогда. Я всегда требовал с тебя больше, чем, как ты полагала, могла дать. Я никогда не давал никому авансы, и тебе особенно. На ум пришли слова Эмили, что мистеру Эблоу ее не хватало, и Ванда лукаво улыбнулась. В глаза зажглись зеленые огоньки, и на правой щеке появилась едва заметная ямочка. Ей вдруг захотелось рассмеяться, и на этот раз это была не истерика. От внимания мистера Эблоу это не ускользнуло, и он улыбнулся ей в ответ — у преподавателя всегда была замечательная улыбка. — Что такое? Ванда рассмеялась, и у нее немного отлегло от сердца. — Просто Эмили сказала мне, что вам меня не хватало на последнем занятии. — Ох, — нахмурился мистер Эблоу. — Люди вообще умеют хранить секреты? — Умеют. — кивнула Ванда. — Я же никому другому это не рассказала? — он улыбнулся, и Ванда продолжила. — Кстати говоря, я очень рада за Эмили. Она заслуживает эту роль. — Ты про Анну Невилл? Да, согласен. Хоть это и решилось слишком быстро, но наконец-то Ричарл начал принимать решение руководствуясь не только чувствами. — Мистер Риверс весьма умен. — невозмутимо сказала Ванда и проигнорировала хитрый взгляд Эблоу. — Да и таланта ему не занимать. Но он слишком бессистемен и ленив. — Ты только что скрыто его похвалила, или мне показалось? — прищурился преподаватель. — Неужели нас ждет грандиозное примирение? — Вам показалось. — Кстати, насчет их спектакля. — спохватился мистер Эблоу. — Ричард просил тебе кое-что передать. — Кое-что? Что случилось на этот раз? Опять кто-то подрался, и меня хотят сделать свидетелем? — Ну нет, что ты, на этот раз нечто более приятное. Весьма возможно, — мистер Эблоу перешл на шепот. — Что роль Елизаветы Вудвилл перейдет к некой рыжеволосой и немного сердитой леди. Ванда оторопело посмотрела на преподавателя, но тот подмигнул и улыбнулся. Это было невозможным и каким-то сюрреалистичным. Они с Ричардом не были ни друзьями, ни даже вежливыми знакомыми. Между ними была классическая вражда, которая могла перерасти лет через десять в сухое общение, когда каждый мог кивнуть друг другу на соседней улице. Но чтобы приглашать в свой спектакль… Да и кто ему сказал, что она согласится? Ванда с мрачным видом пнула ножку скамейки и помотала головой. И вовсе ей не хочется играть в этом спектакле, да и еще быть заменой Иджерне. Ей и своего Бернарда Шоу хватает. — С чего бы это ему меня приглашать? Он весьма невысокого мнения о моих актерских способностях. — Я бы так не сказал. При мне он сравнил тебя с Деборой Керр. Это комплимент. — Возможно. Он хотел сказать что-то еще, но из другого крыла раздался возмущенный голос Авы, а за ней соседом шел Эдвард Уитмен. Улегшаяся паника снова поднялась в Ванде, и она бесцельно вскочила. Неважно куда бежать, главное, успеть скрыться до того, пока вишневый дым окутает с ног до головы. Ее пробила мелкая дрожь, но на ее плечи вдруг опустился пиджак Эблоу, и она снова услышала успокаивающий голос. — Не волнуйся, все будет хорошо. Иди к моей машине и скажи водителю, чтобы он отвез тебя к черному ходу университета. — А мама? — Я помогу твоей маме, не беспокойся. Иди, — он мягко подтолкнул ее к двери, и, удостоверившись, что лестница хорошо освещена, и на площадке было людно, от пропустил ее вперед. — Иди и ничего не бойся, там он тебя не тронет. Ванда выглянула; Беннета там уже не было. А голос бабушки все приближался и приближался, и были слышны грозовые раскаты. Она ни в чем не виновата, повторила про себя Ванда, она все сделала верно. Дверь за ней закрылась, но когда голос Авалайн раздался рядом с ней, Ванда не удержалась и приоткрыла маленькую щелку. — Где Ванда? Кто-то побил Беннета! — Оставь девочку в покое, Ава. — твердо произнес мистер Эблоу, и щель исчезла. Ванда действительно была невиновна. И больше всего ей хотелось оказаться там, где об этом знали все. *** — Поправьте левую декорацию! — Да нет же! Левый угол провисает! — Кто-нибудь вырубит этот зеленый? Ванда была снова в своем мире. Она боялась возвращаться в университет, думала, что все будет напоминать о бабушке, и старательно гнала от себя ее образ. Ванду немного лихорадило, но она не была простужена. Все это только нервы, и ничего страшного, что ей слегка не хватало воздуха; все это пройдет, нужно только на что-то отвлечься. Ванда почти не опоздала к второй паре — в этот раз мистера Эблоу замещал мистер Норрис, и она приехала как раз на момент репетиции «Ричарда III». Ее прихода почти никто не заметил, и это ее порадовало. Приятно было расположиться на самом последнем ряду, укрывшись своим пальто, и слушать звуки театра. Ванде очень хотелось спать, и какие-то странные звуки то и дело возникали неподалеку: будто кто-то дергал серебряные колокольчики, и те звенели, звенели, и никак не утихали. Ванда подтянулась в кресле, зажала уши руками и заметила, что к ней направилась Индия. Ее приятельница. Добрая, хорошая; теперь Ванда была почти что уверена, на свете могли быть и хорошие люди. Индия ее не обняла, но крепко пожала руку и махнула просиявшему Тому. Ванда улыбнулась молодому человеку, и тот в ответ победно махнул ей молотком. — Все хорошо, Ванда? — Да, спасибо, Индия. Все в порядке. — Ванда! Эмили. Ванда чуть не расплакалась от того, что услышала знакомый голос. Все это были только нервы и последствия бессонной нервной ночи. Эмили подкралась неслышно, она уже была в красном бархатном платье, перехваченном бордовым поясом, а на голове красовался тонкий эннен. Но все это не помешало ей крепко обнять свою подругу, отчего Ванда с трудом раздышалась. Добрая подруга ни о чем ее не спрашивала, а только вопросительно посмотрела на нее, и, заметив легкий кивок, просияла и расправила складки на платье. — Как тебе, Ванда? — улыбнулась Индия. — Нас выбрал сам Ричард Риверс собственной персоной! Как же после такого жить? — Думаю, пора прощаться с театральной карьерой. — Девушки, — притвороно нахмурилась Эмили. — Общая критика — это уже травля! — Не волнуйся, Эмили, — приобняла ее Ванда. — Я горжусь тобой. Кто еще может сыграть нежную Анну, кроме тебя? — Ты похожа на мак. — ляпнула Индия, восторженно смотря на подругу. — Нежный цветочек. И не успела Эмили расцвести улыбкой, как со сцены раздался голос Ричарда. Он был не в костюме, и о том, что он — наследный король Англли, говорила серебряная корона на голове. Ванде захотелось улыбнуться. Она ждала, когда иррациональное желание пропадет, или хотя бы рассердит ее, но улыбка не гасла, а становилась шире. Нервы и бессонная ночь, таково было ее объяснение. — Эмили! Прошу на сцену! — Давай, Эмили, — Ванда подтолкнула подругу. — Не заставляй гения ждать. — Ванда, — Ричард ее заметил и подошел к их ряду. — Эмили, подойди, пожалуйста, к сцене. Ванда, какими судьбами? — Не поверите, но я все еще здесь учусь. Она ожидала, что Ричард ответит какой-нибудь колкостью, и уже приготовилась обороняться, но он усмехнулся и протянул руку для пожатия. Спрятанное чувство совести шевельнулось в Ванде, и на короткий миг она даже успела себя отругать за грубость. Поколебавшись, она пожала ему руку. И когда свет упал ему на лицо, негромко присвистнула. Под глазом у мистера Риверса красовался отличный синяк. Синий переливался зеленым, а если присмотреться, то проскальзывал и фиолетовый. — Я смотрю, в мое отсутствие вы не скучали, мистер Риверс. Ричард вздрогнул, поднес руку к щеке, и на его лице проскользнула тень. Возможно, этого не стоило говорить; возможно, что Ванда лезла не в свое дело, но что-то внутри нее со скрежетом поворачивалось, и этому процессу она сопротивляться не могла. — Без вас это было не так увлекательно. — Да что вы? Благодарю за комплимент. Ричард поклонился и завел пустой разговор с Индией, которая смотрела то на свою приятельницу, то на него, а Ванда присмотрелась к соседней ложе. Там сидела Иджерна и говорила о чем-то с Джорджем. Они казались двумя голубями, так тесно они сидели и что-то шептали. Иджерна то и дело прикладывала к щеке Джорджа повязку, а он смотрел на нее так, будто между ними что-то было. Иджерна была странной, но при этом Ванде казалось, что ответ к этой загадке очень близок и при этом банален до невозможности. Где-то она уже видела эту игру, смену масок, но усталость становилась все сильнее, и Ванда никак не могла вспомнить, где именно. — Ванда! — Иджерна окликнула ее первой, и та заметила, что Ричард даже не обернулся. — Как ваша бабушка? Риверс спрятал руки в карманы, но Ванде было все равно видно, как он судорожно сжал их в кулаки. Что было между ними, Ванда не знала, но непонятное сочувствие появилось в ней, и она четко осознала — с Ричардом происходило то же самое, что происходило и с ней. Просто пока что маски еще не были сброшены. — Мистер Риверс, — мрачно позвала его Ванда, и когда он повернулся, вытащила из своего кармана носовой платок. Потом смочила его холодной водой и поманила Ричарда подойти поближе. — Это вам. Приложите к глазу, и боль на немного, но пройдет. — Какой стороной прикладывать? — Любой. Ричард неловко приложил ткань к глазу, но холодная вода разбудила боль, и он зашипел. Делать было нечего, и, охнув, Ванда встала с места. Теперь ее немного подташнивало, и в глазах что-то постоянно мелькало. Нервы и усталость, она просто полежит, и все пройдет. — Дайте сюда. — она выхватила платок из его рук, заново скрутила и аккуратно приложила под глаз. — Потерпите, и все пройдет, тут нет ничего трагичного. Холодная вода снова попала на рану, но в этот раз Риверс не зашипел и не дернулся; он крепко сжал руку Ванды и застыл на месте. Она хотела по привычке отшатнуться, но руки Ричарда были теплыми, и от этого в голове что-то прояснялось. Звуки уходили все дальше и дальше, и почти совсем прошли. Это был обман; Ванда дернулась и сурово махнула рукой в сторону сцены. — Мне кажется, вам пора. — Спасибо, Ванда. Она ничего не ответила и села в кресло. Все вокруг начинало кружиться, и ей захотелось уйти. Она почти встала и дошла до двери, но потом в зал зашел мистер Норрис, улыбнулся ей, и Ванда поняла, что она все еще здесь, и звуки начинали биться еще сильнее. Нас цену вышла Эмили, с ней рядом стоял Ричард. Они прекрасно смотрелись рядом друг с другом, и странное желание оказаться там, поднялось в ней с новой силой. Что-то поменялось в ней, и она не могла понять, радоваться этому или нет. Звучали красивые слова, лилась средневековая музыка и клятвы в вечной любви, а потом раздался голос мистера Норриса. — Отлично. Теперь сцена с Елизаветой Вудвилл. — Я сейчас, — Иджерна легко поднялась с места, и вишня снова ударила Ванде в голову. — Нет. — голос Ричарда раздался громко, и его вечная спутница замерла на месте. — Мистер Норрис, я бы хотел, чтобы роль Вудвилл примерила на себя мисс Арнет. По залу пошел шепот, а Ванда чуть не упала с кресла. В глазах замелькали желтые огоньки, но она встала. Мистер Норрис согласился, она услышала это как-то смутно, и, отряхнувшись, Ванда улыбнулась Эмили, и взяла листок со словами. Иджерна молчала, и первый раз в ее глазах промелькнуло что-то настоящее, злое. Чернота перекрыла сияющую белизну, и всем стало труднее дышать. — Что вы задумали? — быстро спросила Ванда. — Снова гениальная идея? — Как-то вы бледноваты для королевы Англии. — прежний Ричард снова был на месте. — Это мне говорит король с фингалом под глазом? — Это боевое ранение. — А у меня благородная бледность. «Он очень юн, и юность всю его Доверил Глостеру король, тому, Кто ни меня, ни вас совсем не любит.» — Отлично, Ванда! — это был мистер Норрис. Что-то мягкое постепенно опускалось на нее, и Ванде хотелось лечь прямо здесь, закрыть глаза и уснуть, чтобы во сне все прошло. Она знала, нужно только поспать, чтобы все тревоги и волнения отступили. — Ванда, — около нее раздался обеспокоенный голос Ричарда. Почему он был таким обеспокоенным? — Все хорошо? — Если вы спрашиваете про мою бабушку, да, с ней все хорошо. — А с вами? Как вы? Ванда повернулась к своему недавнему врагу, и с удивлением обнаружила, что той снедающей злобы больше не было. Это был человек, который не смеялся над ней, который действительно за нее волновался. Почему? Да разве нужна особая причина, чтобы волноваться о ком-то? Ванда хотела кивнуть, хотела сказать, что у нее все хорошо. Но мягкое покрывало наконец легло на нее, вдалеке послышался легкий перезвон, и она наконец поддалась. Ноги ее подогнулись, обмякли, и она медленно опустилась на руки встревоженного Ричарда. Наконец волнение улеглось.