Занавес открывается

На репетицию Ванда шла не в самом лучшем расположении духа. Всю ночь она провела как-то скомканно, и ее постоянно мучили кошмары, как какая-то странная белая простыня нападала на нее и начинала медленно душить. В принципе ничего нового в этих страшных снах не было — она который год мучилась такими кошмарами, вот только с недавнего времени одеяло и в самом деле начинало обвиваться вокруг ее шеи, а сама она просыпалась от сухого кашля и ощущения, что воздух медленно ее покидает. Конечно, самым разумным было просто выпить снотворное, но после того, как Ванда заметила свою большую и растущую с каждым днем привязанность к белому порошку в зеленой склянке, она старалась даже не думать о таком привлекательном спасении. Ноябрь подходил к концу, а Ванда так ничего и не смогла сделать с тем письмом, которое она нашла в шкафу. То ли голос совести верещал в ней каждый день, то ли тот факт, что бабушка совершила все возможное и невозможное, но Томми все же не выгнали из университета, заставлял чувствовать саму Ванду в некоем долгу перед Авалайн, и это жутко ее раздражало. Она не знала, на какие кнопки пришлось нажать Аве, но факт оставался фактом — заявление об исключении Тома валялось в мусорной корзине, а Евлалия ходила мрачнее гамлетовского призрака и только бросала возмущенные взгляды на Ванду и ее компанию. К репетициям Тома, разумеется, не подпустили, однако все не сомневались, что Робийяр просто тянет время и мотает нервы, прежде чем окончательно капитулировать. Разумеется, Ванда была счастлива, или должна была таковой быть. Она спасла спектакль от разгромного скандала, и все ее друзья остались в покое, но ее не оставляло смутное подозрение, что, прибегнув к бабушкиной помощи, она сильнее затянула на своей шее красивый, но похоронный бант из шелкового платка, который отчаянно благоухал вишневым табаком. Теперь Ванда ничего не могла возразить против действий бабушки; теперь она была ей обязана на всю оставшуюся жизнь, если, конечно не произойдет чудо, и их спектакль не выиграет в фестивале. Однако если все произойдет как раз наоборот, и спектакль войдет в лонг-лист, то Ванда смело могла сказать «здравствуй» и новой театральной карьере и вечному рабству у Авалайн Гэйт, великой актрисы с мировым именем. Конечно, легче всего было пойти просто на саботаж и сделать так, чтобы спектакль отменили, чтобы он взял и провалился, но на такую подлость Ванда пойти не могла. Теперь здесь учитывались не только ее интересы, но и всей группы, а вся группа просто мечтала выиграть фестиваль. Ванда мрачно взглянула на хмуро занимающийся рассвет и включила ночник. Теперь светать стало намного позже, и утро наступало только в восемь часов, и ранние подъемы как-то странно действовали на нее. Что-то было непонятно притягательное в той неспешной меланхолии двух часов, когда ветки еще в ночной темноте медленно постукивали по ее окну, а голый сад смотрелся так уродливо и страшно на чернеющем небе. Обычно Ванда садилась в кресло и медленно пила остывший чай, наблюдая за тем, как одинокий пересмешник пел свою печальную песню и размышлял о том, как не погибнуть от приближающихся холодов. Пересмешников Ванда любила, они ей напоминали о ее Юге, и временами она даже думала о том, чтобы взять эту бедную птицу к себе в комнату, если морозы пойдут такие, что его перья станут заиндевать. Но сегодня она только угрюмо стояла около окна и медленно терла виски — мигрень ее преследовала неотступно последнюю неделю, и она никак не могла понять, с чем это было связано: с ранними подъемами и недосыпом или с непонятным ощущением чего-то страшного и тревожного. Ведь Авалайн решила пойти дальше, и распространила свою благодать не только на Ванду и ее друзей, но и на весь университет, благодаря чему всем студентам дали разрешение на три выходных дня. Все, разумеется, воздали благодарность «великолепной мисс Гэйт» несколькими бутылками шампанского, а потом по кампусу разносились горестные восклики, так как перед этими выходными днями посреди рабочего процесса, учебный план увеличился в три раза, и занятия теперь стали начинаться в семь утра, а заканчиваться в двенадцать ночи. А учитывая беспокойный сон Ванды, она и вовсе решила, что спать ей придется разве только во время обеденных перерывах. Словом, все как-то странно вертелось, кружилось, а Ванде казалось, что она совсем перестала что-либо понимать. Она не знала, ошибалась ли она в бабушке; не понимала, можно ли ей доверять; она старалась перестать видеть в каждом действии ловушку и пыталась понять, как отношение к своему самому близкому человеку смогло так быстро поменяться. Стук в дверь прервал ее размышления, Ванда что-то нечленораздельно крякнула, и в комнату вошла Эмили. По сравнению с хмурой Вандой, Эмили казалась прелестным подснежником, когда же Ванда сама все еще оставалась репейником. Однако в последнее время с ее приятельницей что-то происходило, и Ванда никак не могла понять что конкретно. На людях Эмили была все такой же — доброй, приветливой, радостной, не хватало только для полноты идеальной картины запеть как Дебби Рейнольдс «С добрым утром!» — однако как только на нее переставали смотреть, или Эмили так казалось, улыбка сразу меркла, а в глазах у нее что-то мелькало такое прозрачное, что Ванда несколько раз порывалась ей дать платок. Что могло терзать милую и милосердную Эмили, Ванда не знала, однако спрашивать сама она не решалась, а та только молчала и невпопад кивала головой. Единственное, что утешало Ванду — Эмили не старалась разыгрывать подобное представление и в ее присутствии, а, значит, она доверяла ей, и это почему-то заставляло Ванду улыбаться. Она все так же искренне полагала, что друзья ей не нужны, однако все же приятельские отношения приносили ей удовольствие, и это отрицать она не собиралась. Эмили тихо кивнула ей головой, и Ванда пододвинула ей вторую чашку чая. Они молчали, смотрели в окно, пока Эмили вдруг не произнесла что-то непонятное, а потом снова замолчала. Ванда не старалась разговорить приятельницу, здраво полагая, что надавливая на нее, у нее все равно ничего не получится узнать, а потому только молча пила чай и чертила странные символы на запотевшем окне. Эмили сидела сначала очень тихо, а потом Ванда услышала какой-то странный звук, будто заснувший пересмешник заново начал свою песню, только куда пронзительнее и печальнее. Она повернулась, и на этот раз вид тихо плачущей приятельницы у нее раздражения не вызвал, она только рассеянно подумала о том, куда она подевала отличную пачку бумажных платков. Коробка с платками оказалась на верхней полке шкафа, и Ванда спокойно дала ей один, однако потом передумала и отдала всю пачку — временами наплакаться вволю было полезнее всех успокоительных. Когда Эмили начала меньше фыркать носом, Ванда уселась обратно в свое кресло и посмотрела на часы — до занятий оставалось ровно тридцать минут, и, по крайней мере, еще двадцать можно было позволить себя пожалеть и подумать, каким сложным будет этот день. — Прости меня, Ванда. — пробормотала Эмили. — Я не хотела. — Все нормально. — Это все осенняя хандра, не иначе. Ванда пристально посмотрела на подругу и усмехнулась; Эмили совершенно не умела врать, а вот актрисой была отличной. Как такой парадокс мог уживаться в одном человеке она не понимала, однако ее приятельница, по всей видимости, отлично с этим справлялась. — Осень редко кому прибавляет хорошего настроения. — Да, я заметила. Они снова замолчали и синхронно взглянули на часы. Последнее время мистер Уэстон стал их мучить с такой силой, что ноги после его занятий становились просто ватными. Шпагаты, складки и мостики уживались на одной репетиции вместе со сценическим движением, и Ванда один раз так дорастягивалась, что не удержалась на ногах, и обязательно бы свалилась в кадку с пальмой, если бы не Ричард, который курил тайком около этой самой кадки. К счастью, он вовремя успел ее поддержвать под локоть, и Ванда в качестве благодарности пообещала не рассказывать Евлалии, чьи окурки постоянно появляются в сухой земле. — Как думаешь, мистер Уэстон станет нас сильно гонять? — Да как обычно. — лениво потянулась Ванда и резко вздохнула, когда боль в ноге напомнила о том, что вчера она забыла о разогревающих упражнениях. — Сначала будет больно, потом еще больнее, а потом мы будем утешать себя рассуждениями на тему, что еще два урока, и мы станем просто гуттаперчевыми. — Интересно, — задумчиво протянула Эмили. — А можно разорвать связки и истечь кровью до смерти? — Думаю, даже это не остановило бы нашего бравого мистера. — хмуро усмехнулась Ванда. — Он бы поднял тебя на ноги, отряхнул и сказал, чтобы немедленно привела себя в форму. — Да, и еще бы сделал выговор. — Обязательно. Они обе рассмеялись, однако смех Эмили внезапно оборвался, и она подошла к окну. Рассвет начался, однако солнце, медленно выползавшее из-за деревьев не сильно освещало замерзшую траву, и пасмурное небо снова свинцово нависло над кампусом. Эмили резко выдохнула, и Ванда поймала себя на мысли, что ее милосердие еще не стало таким, чтобы терпеть чью-то меланхолию. Видят Небеса, она старается изо всех сил быть понимающей и доброй, но еще пара таких вздохов, и она непременно спросит, в чем дело. Она быстро допила чай и вскочила с кресла. Занятие начиналось ровно через пять минут, и ей совсем не хотелось опаздывать. Теперь их занятия проходили таким странным образом, что каждый день они занимались только чем-то одним: по понедельникам — актерским мастерством, по вторникам — сценической речью, по средам — движением, и так далее. Несомненно, те, кто придумали это расписание, считали себя гениями, однако Ванда считала, что они полные идиоты, раз никогда не слышали о том, что результат будет возрастать, если деятельность будет меняться каждые полтора часа, а не продолжаться однообразно целыми днями. — Пойдем, Эмили. Я не хочу опаздывать и выслушивать ворчание мистера Уэстона о том, что мы не ценим время. — Да, конечно. — рассеянно пробормотала Эмили, но когда Ванда уже шагнула за порог, вдруг остановилась и дернула Ванду за рукав. — Подожди, пожалуйста. — Что такое? Ванда искренне старалась не ворчать, однако получалось у нее плохо. Может она и обещала быть усердной актрисой, однако, если она и не станет развивать в себе эмпатию, обязательно станет копией бабушки. Ванда глубоко вздохнула и постаралась объяснить себе, что, возможно, не только у нее могли быть проблемы. — Ванда, только не подумай, что я как-то стараюсь этим привлечь к себе внимание, — серьезно заговорила Эмили, и Ванда от удивления шагнула обратно в комнату. — Вовсе нет. Просто мне не с кем больше поговорить. Даже Индия меня не поймет, я знаю. — Я так и не думаю. — Ванда старалась говорить успокаивающе, старалась придать своему голосу мягкость, как у мамы, когда та баюкала ее перед сном. — Ты не похожа на тех, кто раздувает из мухи слона, Эмили. — Вот как? Спасибо, Ванда. — улыбнулась ее приятельница, но улыбка вышла какой-то кривой. — Как ты считаешь, это ужасно, если… Нет, — сбилась Эмили. — Если кто-то другой полюбил… Хотя нет, не полюбил, скорее, привязался к человеку, который намного старше его самого? Настолько сильно привязался, что очень хотел бы с ним дружить? Ванда постаралась скрыть улыбку, однако что-то мягкое и теплое в душе зашевелилось, и она наклонилась, чтобы завязать шнурок и постараться не обидеть Эмили. Это было прекрасно, сама Ванда о таком читала только в книгах: привязанность, любовь к более опытному человеку, стремление стать лучше и чище — вес это было таким светлым, что само присутствие таких эмоций делало человека благородным и способным на большое чувство, а где крылось большое чувство, там и скрывались готовность на большие поступки. Одним словом, Эмили все быстрее и быстрее завоевывала шансы стать подругой Ванды, и сегодня последнюю это только радовало. — Что же тут ужасного, Эмили? — когда Ванда посмотрела на подругу, ее лицо было таким же бесстрастным и спокойным, каким было прежде. Радость, конечно, хорошо, но в такие волнительные моменты человеку нужно было только непробиваемая уверенность в том, что он все делает правильно без лишней экзальтации. — Наоборот, это хорошо. — Но, Ванда, — запротестовала Эмили. — Он же намного старше! — И что такого? — безапелляционно заявила Ванда. — Это только значит, что человек намного опытнее, мудрее и сможет о тебе позаботиться. — Ты так думаешь? Неуверенность в голосе Эмили была слышна за километр, и Ванда снова подавила в себе раздражение. Почему люди, испытывая к кому-то чувства, тратят львиную долю времени на то, чтобы убедить и себя, и окружающих в том, что этих самых чувств нет и не было в помине, когда за все это время можно было и объясниться в любви, и стать счастливым. — Я это знаю. В мире полно примеров, когда люди с большой разницей в возрасте жили долго и счастливо. — Вот как? — Твой сарказм очень мил, но это правда. Возьми к примеру мою бабушку и дедушку. Он был старше ее, но всю жизнь они прожили в миру и согласии. Ванда постаралась придать своему голосу небрежность, и, судя по всему, занятия мистера Норриса и наставления Авалайн бесследно не прошли. Она чуть сама себе не поверила. Разумеется, дедушка не был намного старше Авы, их разница была всего в десять лет, и насчет мира и согласия Ванда не была уже так уверена, однако это не имело никакого значения, если требовалось успокоить приятельницу. Или же себя? — Твоя бабушка очень красивая женщина, Ванда. — тихо проговорила ее приятельница, и Ванда заметила, как та косо посмотрела на себя в зеркало. — Очень. — Да, но это не имеет значения. — Эмили фыркнула, но Ванда нахмурилась. — Не надо на меня так смотреть и фыркать, Эмили, тут и правда важно совершенно другое. — Дай угадаю, — насмешливо улыбнулась Эмили; слезы еще не обсохли, и ее щеки блестели как от грима. — Важна душа? — Знаешь, в чем прелесть отношений с человеком, кто старше тебя намного лет? — Эмили мотнула головой, и Ванда постаралась припомнить слова Авалайн на этот счет. — В том, что после тридцати не важно, кто и как выглядит. Важно, то, чем человек наполнен. Важно то, можно ли с человеком поговорить или просто помолчать. Одним словом, важен банальный внутренний мир. И над этим вовсе не надо смеяться. Эмили нахмурилась, однако Ванда заметила, что в глубине глаз у нее что-то просияло, и она не удержалась от улыбки. — А если у этого человека не такой глубокий внутренний мир? Ванда улыбнулась; с какой-то стороны это быдл даже прекрасно — наблюдать за тем, как человек старается быть наполненным для другого. Говорят, любовь окрыляет и заставляет становиться лучше, и многие годы Ванда была с этим не согласна, однако теперь ей казалось, что она будет наблюдать за занятным представлением, которое могло бы изменить ее взгляды. Неужели непреклонная Ванда Гэйт готова измениться, прозвучал саркастичный голос в ее голове. Возможно, задумчиво ответила Ванда, жизнь и сама по себе достаточно изменчивая вещь. — Поверь мне, у каждого человека глубокий внутренний мир. А учитывая, что это твой знакомый, так я просто уверена в этом. — и прежде чем Эмили что-то успела ей возразить, она решительно отворила дверь. — Теперь, если ты готова, идем на занятие к мистеру Уэстону. Чувствую, если мы опоздаем, он даст нам в наказание еще три продольных шпагата, а я и так еле встала с кровати. *** Они не опоздали. Точнее, они могли опоздать, но мистер Уэстон капитулировал, когда увидел, как они, запыхающиеся, размахивая руками, вбежали в зал и сели на паркет, прямо перед ним, словно там просидели всю свою жизнь. Преподаватель хотел что-то возразить, однако только усмехнулся и махнул рукой, мол, хорошо, но в следующий раз!.. Угроза не была озвучена и осталась мифической, и Ванда с удовольствием подошла к станку. Сегодняшний разговор странным образом повлиял на нее, и почему-то даже свинцовые тучи не вызывали в ней тянущую головную боль. В зале с самого утра горел свет, и топили камин, за окнами висел туман, а в стекле отражались тусклые огоньки лампочек, и как же было приятно и уютно смотреть на ранний снег, делая все антраша в натопленном зале под звуки Чайковского. Может быть Ванда и не желала быть актрисой несколько месяцев назад, но сейчас… Сейчас она должна была признать, что ничто не могло быть лучше этого. — Ванда, не выгибай спину. Она задумалась, и мягкий оклик мистера Уэстона вернул ее в реальность. С хореографией и сценическим движением у нее было все не так хорошо, как с дикицей и актерским мастерством, однако она изо всех сил старалась, и преподаватель это ценил и не упускал возможности похвалить девушку, когда она действительно этого заслуживала. Но временами артистическое начало перекрывало в нем педагогическое, и мистер Уэстон отвешивал неприятные оценки легко, не задумываясь о том, как те заставляли скукоживаться всех студентов. Подобная кара настигала иногда и Ванду, и тогда она прилагала все самообладание, только чтобы не сорваться и не закричать. — Ванда, ты слишком сильно выгибаешь спину! Посмотри на Иджерну, как она делает. Жгучая боль в позвоночнике заставила Ванду прикусить щеку до боли. Иджерна была хороша во всем, в чем не была хороша Ванда, и это выводило ее из себя. Она не боялась конкуренции, бабушка всегда говорила, что при погони за успехами других, можно потерять себя, но подобные сравнения приводили ее в бешенство. Сколько бы она не старалась, но сложный арабеску у нее не получался; спина выгибалась так, что она начинала походить на ошпаренную кошку, а опорная нога горела так, словно ее облили горячей смолой. И Ванда неизменно падала на пол, говоря себе, что в другой раз у нее все получится. Другой раз наступал, а у нее не получалось. Она снова привстала на носки и вытянула ногу, но рука мистера Уэстона коснулась ее спины, и она почувствовала легкое похлопывание. Ванда часто видела, как некоторых учеников, если у них не получались движения, отсылали на длинную скамейку, которая тянулась во весь зал, приговаривая, что им нужно отдохнуть. Но сама она считала это позорным помостом, который как будто бы кричал, что вот у этой группы людей ничего не получается, что им не место среди остальных талантов. Временами ей даже снились кошмары, в которых она видела себя, сидеящей на этой скамье, а несколько мистеров Уэстонов кружили над ней и кричали, что у нее ничего не выйдет и что она всегда останется только внучкой Авалайн Гэйт. — Ванда, я думаю, тебе стоит отдохнуть. Кровь прилила к щекам Ванды, и она резко обернулась. Ночной кошмар стал явью, и она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она часто слышала выражение: «Это могло случиться с кем угодно, но только не с ней», и только теперь она поняла действительное значение этой фразы. ей очень хотелось ущипнуть себя за руку и понять, что это просто очередной кошмар, и она проснется, а за окном будут утренние сумерки, но мистер Уэстон неумолимо вел ее к скамейке, а она ничего не могла поделать. — Нет, мистер Уэстон. — вырвалось у нее, и преподаватель с удивлением посмотрел на Ванду; прежде он никогда не слышал, чтобы эта девушка в чем-то ему возражала. — Я думаю, что на второй раз у меня получится. — Ванда, тебе стоит отдохнуть. — все так же мягко ответил мистер Уэстон. — Но я… — но Ванда не успела закончить; что-то неуловимое промелькнуло во взгляде преподавателя, и она поняла, что спор лучше не продолжать. — Хорошо, как скажете, сэр. Мистер Уэстон мягко улыбнулся и остался стоять около ее скамьи, продолжая наблюдать за тем, как все остальные делали арабеск. Мягкость, мягкость; преподаватель всегда был мягок — и когда оглашал результаты зачета и когда выгонял из своего хореографического училища. Для Ванды это было не в новинку, такую же мягкость она наблюдала и у бабушки, когда та замечала, что наследница ее таланта делает что-то не так. Спокойно, лучисто, с улыбкой, Ава указывала, что ее внучке стоит изменить, и порой у Ванды шел мороз по спине от такой сладкой улыбки. Железная рука в бархатной перчатке — вот как называла Авалайн свою методику преподавания, и каждый раз заливалась смехом. — Иджерна, не переваливайся! — восклик мистера Уэстона прервал размышления Ванды, и она вздрогнула. — Встань на носок и держи спину! Нет, тут как и с бабушкой, нельзя было позволить хоть минутную истерику. Нужно было улыбаться, говорить все, что хотел бы услышать педагог и делать все по-своему, но тоже с мягкостью и некоторой податливостью, чтобы усыпить бдительность. Ванду передернуло; она ненавидела ложь, и всякий раз, когда ей приходилось лгать, ей казалось, что она совершает смертельный грех — она сама себе становилась противна. Но с другой стороны, саркастично возразило ее сознание, учиться на лицедея и не лгать — вот это и правда было бы странно! Беда Ванды была в том, что всю свою сознательную жизнь она сама создавала правила и условия, по которым играли все остальные, а если учесть, что весь круг ее общения состоял из семьи и пары друзей — управлять ими было не так уж и сложно, и только сейчас Ванда осознала всю бедственность своего положения. Она не умела приспосабливаться, а ведь это было одно из самых главных умений для выживания в коллективе. Она старалась навязать свои мысли всем остальным, не принимая ни одно чужое условие, и при этом ожидала полного согласия с другой стороны. Да, нахмурилась Ванда и обхватила свою голову руками, да, с какой-то стороны это было даже забавно наблюдать за своей глупостью. — Очень хорошо! — хлопнул в ладоши мистер Уэстон. — Теперь все на кабриоль! Ну же живо, живо! — прикрикнул он на полусонных студентов, которых утренние этюды утомили еще больше, и она едва не валились с ног. — И не надо прихрамывать, Майкл, я все вижу! Кристиан, встань в другую линию! С милостивого кивка Ванда встала в первую линию и оказалась рядом с Кристианом. С того дня, как у него отменили спектакль они так толком и не пообщались, однако Ванда не мешала молодому человеку, понимая, как подобное сбило его с ног, но почему-то именно сейчас, когда угрюмые мысли вовсю отразились на ее лице, он улыбнулся ей и подошел поближе. — Сегодня мистер Уэстон зверствует, да? Ванда мрачно кивнула и постаралась дотянуться руками до пола, при этом не сгибая колени; получилось неплохо, но от ноющей боли ей пришлось еще сильнее прикусить щеку. Общаться ни с кем не хотелось, Эмили была далеко, а Индии и Тома и вовсе не было на занятии, но она снова вспомнила об укрощении своего характера, и через силу протянула Кристиану руку для пожатия. Ванда его уважала, у него был отличный спектакль, и именно его, а не Ричарда Ванда считала действительным соперником, который мог украсть грант. «Синяя птица» в его исполнении получалась модерновой с оттенком начала двадцатого века — этакая увядающая красота, тоска и немного современности, но как бы ей не хотелось поделиться своими впечатлениями, Ванда понимала, начни она сейчас разговор на болезненную тему и с дружелюбием Кристиана можно будет попрощаться. — Не думала, что он сегодня так будет нами недоволен. — пробормотала Ванда, смотря на то, как педагог распекал одного студента за то, что тот слишком быстро упустил руки в сложной фигуре. — Что с ним такое? — Да просто у него скоро сдача нового спектакля в Лондоне, вот он весь и на нервах.- усмехнулся Кристиан. — Кстати, твой арабеск мне понравился. — Спасибо. — хмуро улыбнулась Ванда. — Но по всей видимости, нет предела совершенству. — Я слышал о вашей ситуации с Томом, — после небольшой паузы начал Кристиан, и, видя как переменилось выражение лица Ванды, поспешно добавил. — Я очень переживаю за ваш спектакль, мне он очень нравится; надеюсь, что у вас все наладится. — Я тоже на это надеюсь. — Как Том? — Старается не унывать. — А Индия? — Старается, чтобы Том не унывал. — Значит, полная идиллия? — улыбнулся Кристиан. — Почти. Добавь к этому вездесущую Евлалию, и тогда идиллия будет абсолютной. Кристиан вдруг громко рассмеялся, и Ванда сама не заметила, как улыбнулась в ответ. То ли шутка получилась хорошей, то ли настроение после приятельского разговора улучшилось, но она почувствовала себя внезапно легко, словно то, что долго тянуло ее вниз, начало постепенно исчезать, и она была близка к тому, чтобы всплыть на поверхность и глотнуть долгожданного воздуха. — Так, вы смеетесь, развлекаетесь. Замечательно, — раздался голос мистера Уэстона, и Ванда машинально встала в первую позицию. — Это очень хорошо, что у вас прекрасное настроение, поэтому начнем мы как раз с вас. Давай, Ванда. На этот раз она была уверена в своих силах; эту фигуру она отрабатывала не раз, и, несмотря на всю сложность, ей казалось, что она получается у нее вполне неплохо. Прыжок выходил достаточно напряженным, но Ванда вовремя успела ударить одной ногой по другой, и при том ни разу не согнуть их в колене, и когда она снова опустилась на пол, удовлетворенная улыбка мистера Уэстона была ей долгожданной наградой. — Вот сейчас вполне неплохо. Даже очень неплохо. Теперь давай точно такой же прыжок, но только постарайся отклониться не назад, а вперед, и потом еще несколько раз, но в другие стороны. Вперед! — он снова хлопнул в ладоши, и Ванда, стараясь скрыть одышку, подпрыгнула еще несколько раз. — Очень неплохо, поздравляю! — похлопал ее по плечу мистер Уэстон, и Ванда поняла, что возвращаться на скамейку ей не придется. — Поздравляю. — прошептал Кристиан и протянул ей бутылку воды, но прежде чем Ванда кивнула и отпила хоть немного, педагог выхватил бутылку и сурово помотал головой. — Ни за что! Только не сейчас. Так ты собьешь дыхание, моя дорогая, и все. Только после занятия, и то немного. А теперь, Кристиан, твоя очередь, ну же! Не копаемся! Тихо пожелав удачи, Ванда отошла к окну и посмотрела на лес. С неба медленно падал белый снег, и Ванда, протянув руку в открытое окно, почувствовала как на кожу опустилось что-то холодное и мокрое. За всю свою жизнь она только два раза видела снегопад, и каждый раз был в Лондоне, но там снег был каким-то грязным, серым будто замороженная грязь падала с неба и оставалась в волосах вечной изморозью. А здесь снег был как в ее книге «Снежная королева» — мягкий, даже немного бархатный и кристально-чистый. Снежинки медленно накрывали черную землю кампуса и угольные ветки, отчего все становилось похоже на зимний дворец. — Ванда! — мистер Уэстон умудрялся подкрасться незаметно, и от того его голос звучал еще пронзительнее. — Будь добра, покажи еще раз кабриоль. Стараясь не думать, кто на это раз провинился, и кого она поставит в неудобное положение, Ванда поглубже вздохнула, и, сконцентрировавшись, выполнила прыжок, и под одобрительное крякание мистера Уэстона опустилась на пол. Судорога в ноге появилась внезапно, и Ванда чуть не упала на пол, когда острая боль в голени заставила ее осесть на паркет. Необходимо было достать булавку, но тыкать ей в обезображенную ногу у всех на виду было невозможным, и от патовости ситуации Ванде захотелось разрыдаться. Не время и не место, строго она приказала себе и медленно, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, она отползла к стене. Бинт на ноге размотался так, что концы мотались из стороны в сторону, и рана была почти совсем не прикрыта. Острая боль от спирта притупила боль от судороги, и Ванда, тихо ругаясь, принялась заново забинтовывать ногу; сейчас она была рада как никогда громогласному мистеру Уэстону, ругающему какого-то бедолагу — так всем было не до нее. Ванда почти закончила, когда заметила, что зал почему-то притих, и все с нескрываемой радостью смотрели туда, куда из-за толпы, Ванде было не попасть. Странное предчувствие чего-то нехорошего вдруг пробудилось в ней, и она с подозрением пригляделась к слабому свету, который лился из коридора. Неприятное чувство чего-то знакомого, приближающейся катастрофы начинало медленно в ней закипать, и она с усилием прогнала все мрачные мысли. Кто угодно мог приехать сейчас, когда весть об их спектаклях в Олд-Вике разлетелась по всей театральной Англии, подумала Ванда, но удушающий запах вишневого табака рассеял все оптимистичные мысли, и ей пришлось признать, что в этот раз тревога оказалась верной. — Авалайн, ты же знаешь, как я не люблю, когда мои занятия нарушаются. — послышалось деланное ворчание мистера Уэстона, и Ванда не сомневалась, что вслед за ним услышит звонкий голос; предчувствие ее не обмануло. — Вот как! И это говорит тот человек, который проводит на гастролях больше времени, чем со своими студентами! Послышался общий смех, и Ванда нахмурилась. Авалайн действовала наверняка, стараясь завоевать симпатию студентов, хотя те и так были готовы преклониться перед ее талантом, а после и дарственных выходных, и вовсе — признать ее общим идолом. Да, сила Гэйт была куда внушительнее, чем могла предполагать Ванда, и все же невольное восхищение заставило Ванду усмехнуться. Это было неизменным — она могла сердиться на бабушку, могла не чувствовать ее, но вот восхищение, которое родилось двадцать лет назад, как только она увидела эту красивую женщину в шелке и благоухающую вишней, вот это восхищение жило в ней всегда, и Ванда знала, что ей от него не избавиться никогда. — Ты к нам по делу или просто так? — они медленно шли по хореографическому залу, и Ванда старалась отойти подальше, пока бабушка бы ее не заметила. — Увидеть родную внучку можно считать делом? — снова звонко рассмеялась Авалайн, и Ванда почувствовала, как на нее все покосились. Вырыть бы дыру в полу к центру земли и провалиться туда — вот было бы счастье. — О, нет! — страдальчески воскликнул мистер Уэстон. — Только не сейчас! — А что такое? — У нее недурно получаются фуэте, и я хотел бы, чтобы она показала их всем. Ванда не знала, была ли это правда, или мистер Уэстон просто хотел польстить своему старому другу. Может быть мама и была права, когда говорила, что имя Гэйт сделает ее учебу в университете невыносимым, и ей нужно было поступать куда угодно, но только не в университет Бернар. Но с другой стороны, усмехнулась саркастично Ванда, было ли на этой планете хоть одно место, куда бы Авалайн Гэйт не добралась? Вопрос был риторическим, и Ванде вовсе не хотелось на него отвечать. — О, коварный! — рассмеялась бабушка и укоризненно мотнула головой. — Хочешь сделать мою внучку тщеславной? — С такой бабушкой это невозможно! Прятаться не было смысла, да к тому же от своей собственной бабушки — как бы это выглядело в глазах всех остальных? Сплетен Ванда не боялась — она их и не слушала, и не создавала, но вот Авалайн как-то не по-здоровому относилась к тому, что говорили за ее спиной и с жадностью читала все рецензии про себя — и хорошие, и плохие. Ванда вовсе не хотелось нового конфликта, и она выступила вперед. — Здравствуй, бабушка. — О, моя дорогая! — всплеснула руками Авалайн и повернулась к ней так, чтобы тень падала на правую щеку, так ее скулы выглядели по-кошачьи. — Как я рада тебя видеть! Ты похудела! Уэстон, как ты мог, от не же только одни кости останутся! — и прежде чем Ванда смогла что-то возразить, она уже задыхалась в черном лисьем воротнике и вишневом облаке. Определенно, бабушка недавно курила. Определенно, это было вредно. — Я тоже рада тебя видеть, бабушка. — О, золото мое, я тоже рада. Ну ничего, — она заговорщически подмигнула ей, и у Ванды подступил к горлу комок. — Мы это исправим. Уэстон, — в ее голосе появились властные нотки, от которых люди все еще сходили с ума. — Я заберу Ванду на несколько часов? — Авалайн, — шутливо запричитал преподаватель. — Ты мне так все дисциплину разрушишь! — Ну, ну, дорогой, не надо, терпеть не могу, когда ты начинаешь занудничать. — Ну хорошо. Все это было шоу. Авалайн Гэйт никогда не требовались разрешения для того, чтобы сделать хоть что-то; она сама себе разрешала все, что считала нужным, и так было всегда и везде — не только на сцене. Ванда судорожно огляделась в поисках хоть одного понимающего лица, но все смотрели на нее с каким-то странным восторгом, всем хотелось, чтобы их бабушка тоже была известной актрисой и тоже появлялась с необычайным триумфом, они хотели этого и не понимали, что подобные минуты блеска окупались другими годами, где семейного счастья было непозволительно мало. Ванда огляделась, и только Эмили смотрела с пониманием, и впервые Ванда не почувствовала раздражения. Она поманила ее незаметно, и та робко протиснулась к толпе. — О, Эмили, — просияла Авалайн. — Как успехи? — Спасибо, миссис Гэйт, у меня все хорошо. — смущенно ответила Эмили. — В следующий раз, когда я приеду, я обязательно возьму вас, девочки, в город, но сейчас мне нужно поговорить с моей внучкой тет-а-тет, хорошо? Ванда, пойдем. — Авалайн склонила голову набок и посмотрела так лучисто, что Эмили только кивнула в ответ и беспомощно посмотрела на Ванду в ответ, мол, я сделала все, что могла. Ванда пожала ей руку и прошла вслед за бабушкой из зала. — О, боги, как у вас тут натоплено! — Авалайн вытащила платок и с усилием начала им обмахиваться. — Ну, дорогая, я тебя спасла, теперь можно и чая, да? — Как хочешь, бабушка. — Как хочешь, бабушка. — передразнила ее Авалайн и слегка потрясла ее за плечо. — Что-то случилось? Ты вся будто замороженная! — Нет, я просто устала. — Ой, я видела твой кабриоль! Очень недурно. — Спасибо. Я тогда пойду переоденусь? — Не стоит, тебе же все равно надо будет идти на другое занятие, да? Ну вот и прекрасно, — весело ответила за нее Авалайн и протянула пальто. — Пойдем. Комок в горле стал таким большим, что Ванде показалось, что она сейчас задохнется. Она боялась собственной бабушки. Истина оказалась слишком странной, слишком внезапной, и Ванда остановилась посередине коридора. Это был не страх перед наказанием, как в детстве, когда ее ставили в угол или лишали сладкого; она боялась бабушку так, как когда-то боялась призраков или вампиров — страх неизвестного, чего-то потустороннего, что могло подчинить себе и отобрать волю и сердце. И сейчас этот страх стал таким явным, что Ванда была готова сбежать куда угодно, но только не садиться в одну машину с собственной бабушкой. Ванда закусила рукав пальто, ее начала бить мелкая дрожь — ей показалось, что чья-то рука была готова сжать ее шею, и она больше бы никогда не вздохнула. Бежать, бежать без оглядки, из Англии, из Америки, в Китай или Катманду — куда угодно. Знакомая тревога начала в ней нарастать, и Ванда была уже готова выпрыгнуть из окна и обернуться птицей, чтобы только не чувствовать этого состояния беспомощности. — Ванда! Я тебя жду! Знакомый голос раздался так близко, и Ванда выпрямилась. Нет, этого она не допустит, она не спасует и примет опасность лицом к лицу. Она больше не видела в своей Авалайн родную бабушку — она исчезла много лет назад, когда маленькая Ванда спала в неотопленной гримерке, пока Ава сияла на бенефисах, но их связывала одна фамилия, и она совсем не хотела отступать, не добившись хотя бы ничьи. — Я иду, бабушка. *** Кондитерская, куда Авалайн привела Ванду, находилась в самом центре небольшого студенческого городка. Медная табличка гласила, что кафе работало еще с девятнадцатого века, и все стены были увешены черно-белыми фотографиями актеров и автографами на миткалевых салфетках — где-то Ванда заметила летящий росчерк Вивьен Ли, где-то фото Лоуренса Оливье с милым мужчиной — хозяином заведения, а в углу притаился портрет короля английской сцены — Майкла Редгрейва. Хорошо освещенное, с небольшими диванами и кружевными торшерами — оно располагало к душевным беседам, и Ванда приказала себе немного расслабиться, она выглядела такой напряженной, что ее шея почти что слилась с плечами. Авалайн спокойно проходила мимо столиков — тут многие ее узнавали — и раскланивалась с официантами, которые тут же проводили их за небольшой столик в эркере. — Обожаю это место. — улыбнулась Ава и мечтательно вздохнула. — Господи, дай припомнить, сколько же я тут не была? Неужели целых десять лет! И они все меня помнят, Ванда, представляешь! — Тебя сложно забыть, бабушка. — улыбнулась Ванда в ответ. Едва они сели, как перед ним сразу же появились чашки, небольшой чайник и несколько фарфоровых блюдец с пирожными и печеньями. От пирожных пахло лимонами, а от печений — имбирем с гвоздикой. Ванда заставила себя посмотреть на чай и налила себе побольше кипятка — мистер Норрис явно дал понять, что мастерская не намерена перешивать платья, если она наберет несколько килограмм. — Ну, как ты поживаешь, дорогая? — Авалайн ласково улыбнулась и взяла ее руки в свои. — Что нового? — Все хорошо и все по-старому. Я не успела тебя поблагодарить, — начала Ванда после минутной паузы и сразу же натолкнулась на непонимающий взгляд Авы. — За Тома. Без тебя бы все пошло прахом. Спасибо. — Ах, ты об этом, — безмятежно отмахнулась бабушка. — Нашла о чем говорить, тоже мне тема. Да и потом, это было совсем несложно, а видеть вытянутое лицо Евлалии — особенное удовольствие, и за него я готова заплатить. — Бабушка вдруг залилась смехом, и все посетители с улыбкой оглянулись на их стол. — Я как сейчас вижу ее эти рыбьи глаза и открытый рот: «Как ты посмела, кто тебе дал право?» Впрочем, — она внезапно стала серьезной и со злым торжеством добавила. — Как была немой рыбой, так и осталась. — Неплохой приговор. — Ах да, я забыла, — картинно спохватилась Авалайн. — Нельзя быть такой злой, дорогая. — и в следующую минуту она снова заливалась торжествующим смехом. — Так, значит, у тебя все хорошо? — Да, все отлично. — Тогда почему ты не ешь пирожные? — Нам сказали, что лучше подождать окончания конкурса, чтобы не пришлось перешивать платья. — Знакомые все фразы. Но от одного бисквита ничего не будет, поверь мне. Ванда старательно улыбнулась и подала ей тарелку. Она все старалась вспомнить, с какого момента их отношения дошли до того кризиса, что она с трудом выносила когда-то знакомый голос. Она смотрела на свою бабушку, но видела только Авалайн Гэйт — лицо, которое смотрело на нее с каждой афиши, которое было ей совершенно чужим. И новая мысль пронзила ее насквозь: если ей так было тяжело воспринимать Авалайн в роли бабушки, то как же приходилось ее маме. Ванда застыла с тарелкой в воздухе, и внезапно ей припомнились все неловкие паузы в разговоре с мамой, когда она, глупая и бестолковая Ванда, в пылу говорила, что бабушка о ней заботится лучше, чем ее собственная мать. Джоан никогда ничего не говорила в ответ, только отсылала ее в свою комнату, а она, глупая и бестолковая, считала, что маме просто нечего возразить ей в ответ. Слезы из-за своей грубости появились в глазах так быстро, что она едва успела проморгаться, прежде чем Авалайн посмотрела на нее. — Как мама? — быстро спросила Ванда, и на этот раз вопрос не был дежурным. — Как папа? — Вроде бы все нормально. — пожала плечами Авалайн. — Твой отец решил отремонтировать твою комнату. — О. — только и смогла вымолвить Ванда. — Беннет передавал тебе привет. — спокойно произнесла Авалайн, и Ванда поперхнулась чаем. Вот он, ответ на ее вопрос, вот что испортило их отношения. — Дорогая, ты не подавилась? — бабушка было хотела похлопать ее по спине, но Ванда отвела ее руку. — Я не желаю о нем говорить. — Милая, — начала бабушка. — Я понимаю, что на тебя тогда это так сильно повлияло… — но Ванда ее перебила. — Бабушка, я не хочу об этом говорить. — она изо всех сил старалась не сорваться на грубость. — Ванда, — вздохнула Авалайн, словно той было три года, и она собиралась отчитать ее за разбитую сахарницу. — Я только хотела сказать, что нельзя вечно носить в себе все эти переживания. Все проходит, и все можно простить. — Ты так полагаешь? — Да. Вопрос прозвучал слишком резко, но Ванда этого даже на заметила. Она пыталась понять, когда она упустила тот момент в их общении, когда бабушка словно отгородилась от нее прозрачной, но непробиваемой стеной и теперь смотрела на все ее переживания с ужасающей снисходительностью. Беннет. Везде был он, его отражение даже сейчас мешало ей жить; его отражение криво выглядывало из-за спины Авы и ухмылялось своей кривой улыбкой. — Бабушка, ты знаешь, что произошло тогда на реке? — Да, Эдвард рассказал мне. — Авалайн утомленно посмотрела на Ванду, но она решила довести разговор до конца. — Значит, не все рассказал. Он говорил тебе о том, что Беннет бежал за мной всю дорогу? Он рассказал тебе, что он смеялся и называл меня «милой Вэнди-Дэнди»? Он рассказал тебе, что каждую ночь он вывешивал этот ужасный плащ и смотрел на меня, пока я тряслась от страха? — Ванда уже кричала на все кафе, но ничего не могла с этим поделать. Воспоминания прошлого снова проснулись в ней, и она почувствовала удушающий страх. — Да, Эдвард все это рассказывал. Ванда отклонилась на спинку стула и невидяще посмотрела на бабушку — на секунду ей показалось, что она ослепла. Такого не могло быть, это могло случиться с кем угодно, но только не с ней — не с фамилией Гэйтов, о чьей династии бродячих актеров ходили слухи, о чьем благосостоянии бабушка рассказывала легенды на каждой странице бульварных изданий. — Тогда как ты можешь так спокойно об этом говорить? — голос Ванда сел, и последние слова она прошептала. — Попей чая, милая, у тебя слишком низкий голос. Я просто считаю, что тебе не нужно на этом зацикливаться, было и прошло. Я забочусь о твоем психическом здоровье. — Если бы заботилась о моем психическом здоровье, ты бы не упоминала про Беннета каждую встречу. — Я просто желаю тебе счастья. Смешно; Ванде вдруг захотелось расхохотаться, и она почти рассмеялась, но вовремя опомнилась — если она сейчас начнет хохотать, то не остановится вообще. Все начинало напоминать какую-то странную комедию, гротескную и вместе с этим жуткую, а Ванде почему-то вдруг стало все равно, и с какой-то отрешенностью она пыталась понять, какую реплику ей говорить дальше. Нет, Авалайн не заботилась о ней и уже очень давно. Даже этот университет был намечен в ее планах не для самой Ванды, а для Авалайн — блестящей актрисы английской сцены. Она чувствовала, ее звезда скоро должна будет закатиться — не из-за бессилия или возраста, нет это была слишком смехотворная причина; Авалайн хотела уйти прежде, чем ее попросят, и себе на смену она решила приготовить кого-то из своей семьи. Как же банально и глупо, подумала Ванда, кричать о том, что вес решили за нее, очередной сюжет для третьесортного романа, где героиня упрекает всех в бесчувственности и решает сама идти по жизни, но в который раз она почувствовала, что ее жизнь стала напоминать как раз какую-то дешевую книгу, и по сюжету именно сейчас ловушка должна быть захлопнута. Она не собиралась выдавать бабушке счет за прожитые годы, которые теперь оказались обманом, ей просто было по-детски больно, и она чувствовала, что ее одурачили как трехлетнего ребенка. Авалйн Гэйт смогла сделать то, что не удалось сделать ее родителям — Авалайн Гэйт привязала ее к себе и стала и отцом, и матерью. Привязывала она не один год, а делала поступательно, раз за разом — выпуская ее на сцену, когда ей было четыре года; укладывая спать в слабо освещенной гримерке в пять лет, даря духи от Диора в десять, но маленькая Вэнди внезапно выросла, и вдруг поняла, что в красивой подарочной коробке на самом деле ничего не было, кроме как счета за потраченные годы. — Как ты можешь так говорить? — сколько раз эту фразу говорили в пьесах — не сосчитать, вот и Ванда до нее добралась. — Неплохо, Ванда, — усмехнулась в ответ бабушка, и у Ванды по спине снова пополз мороз. — Запомни свою позу, она очень эффектна, как раз для Шоу подойдет. — Знаешь, — медленно проговорила Ванда, — Ты часто забывала о своей роли бабушки, и тогда, когда оставила меня на ночь в театре, и в тот раз, когда я чуть не упала с балкона, но вот сегодня, — она улыбнулась; ситуация была слишком трагична, чтобы рыдать, но улыбка вышла больше похожей на подергивание лицевого нерва. — Сегодня ты превзошла саму себя. — Ты пытаешься выписать мне счет за все якобы несчастные годы? — Нет. Я пытаюсь понять за какой маской скрывается моя бабушка. У тебя их слишком много. — И не пытайся, дорогая, я и сама не помню. — фыркнула Ава и вставила сигарету в мундштук. — Я и сама иногда не могу понять за какой из них — я. Все снимаю и снимаю… — и с притворным вздохом она выпустила колечко дыма. — А разве за ними что-то еще есть? — тихо спросила Ванда, и Авалайн вздрогнула. На мгновение Ванде показалось, что она увидела нечто знакомое в глазах Авы; то, что она видела, когда была маленькой, пока бабушка не стала строить своих планов на ее счет. Но оказалось, что это была лишь тень от торшера. Они не ссорились, им было не о чем. Ванда почувствовала, как незнакомый холод начал сковывать все, что касалось когда-то бабушки и Авалайн Гэйт, и даже благодарность за спасение Тома не смогла перекрыть то чувство отторжения, которое накрывало ее при виде было близкого человека. — Если это все, то я пойду. — Ванда поднялась и накинула на плечи пальто. — У меня еще занятия. — Подожди минуту, милая. — быстро потушила сигарету Авалайн. — Мне нужно с тобой еще кое-что обсудить. Это не займет много времени. — Хорошо. — она села обратно. — В чем дело? — Я забыла тебя спросить, как у вас продвигаются дела со спектаклем? — Нормально. — Как актеры работают? — Нормально. — Как ты работаешь? — Мистер Эблоу не ругается. — Ну, еще бы, — улыбнулась Ава. — Еще бы стал он ругаться, ты же у меня просто талант. Ванда прикрыла лицо, словно от зевка, но на деле она старалась унять охватившую ее дрожь. Все театр, все было лицедейством, и только теперь она поняла, как сложно все время притворяться. — А кого ты играешь? — Элли. — А кто играет Гесиону? — Эмили. — А, та милая девочка, — бабушка снова затянулась, и вишневый дым окутал Ванду с ног до головы. — И что, хорошо справляется? — Очень хорошо. — не без внезапной гордости ответила Ванда. — А кто распределял роли? — вдруг спросила бабушка. — Мистер Эблоу. — О, — только и сказала Ава и замолчала, смотря на торшер. Ванде это все начинало надоедать, к тому же она обещала вернуться к часу обратно в кампус, а, зная мистера Уэстона, он потребует, чтобы она была в зале ровно в половину, и Ванда начала медленно закипать. Но бабушка все молчала и молчала, и странные тени блуждали у нее по лицу, и в клубах дыма она выглядела как леди Макбет или как сам Яго — последним она всегда мечтала закончить свою карьеру. — Ну если Эблоу, то это вполне можно устроить. — довольно проговорила бабушка. — Что можно устроить? — Тебя на роль Гесионы. Ванда выронила сумку из рук и присмотрелась к бабушке. Ванда каждый раз говорила себе, что ожидает чего угодно от Авы, и каждый раз бабушка ее умудрялась ввести в ступор. Она не была похожа на сумасшедшую, не больше чем обычно, и все равно слова ее отдавали каким-то безумием. — Я не понимаю. — Что тут не понимать, — проворчала Ава. — Ты отлично будешь смотреться в роли Гесионы, а девочка справится с ролью Элли. — Ты понимаешь, о чем говоришь? — Ванде хотелось помахать руками перед лицом Авы, но на такое она решиться не смела. — Слава Богу, я еще не выжила из ума. — Ты хочешь, чтобы я подставила свою коллегу? — Не подставила, — рассудительно поправила ее бабушка. — Ты неправильно меня поняла. Ты бы ее подставила, если бы выгнала из спектакля. А это называется просто дать возможность сыграть другую роль, к тому же она прекрасно подходит на Элли. А с твоей осанкой, шеей… — Нет. — коротко прервала ее Ванда. — Что «нет»? — удивленно посмотрела на нее бабушка. — Нет, я на это не согласна. Авалайн недоуменно на нее посмотрела, и Ванда заметила, как непонимание медленно превращается в недовольство. Она редко видела подобный взгляд, всю свою жизнь она старалась все делать так, чтобы бабушка была ей довольна, всю свою жизнь Ванда ее боялась, но не сейчас. Сейчас она не могла пойти на такую подлость, и решимость перекрывала страх. — Ванда, — начала Авалайн, и Ванда заметила, каким холодным стал ее голос. — Вероятно, ты меня не понимаешь. Я просто не хочу допустить твоего позора. — Позор будет, если я плохо сыграю свою роль, а размер роли неважен для актера, ты сама это говорила. — Я много чего говорила, и не все всегда была правдой. Тебе нужно сыграть другую роль. — Нет. — Господи, — взорвалась Ава, и официанты оглянулись на их стол. — Ну что ты все заладила, нет да нет? В чем дело? — Это будет нечестно по отношению к Эмили. — твердо сказала Ванда. — Правда? — улыбнулась Ава, и в ее глазах мелькнули злые огоньки. — И с каких пор ты беспокоишься об этой девушке? Ты же вроде бы сама говорила, что тебе друзья не нужны, а теперь готова отказаться от хорошей роли ради какой-то подружки? Очень патетично, милая, и очень глупо; как-то слишком непохоже не тебя. Ванда вздрогнула и часто заморгала; слезы сами как-то появились у нее в глазах, и ей захотелось расплакаться прямо в этом кафе, некрасиво всхлипывая и утираясь воротником пальто. Но плакать можно было с близкими людьми, а таких рядом не было. Такого выпада от бабушки вполне можно было ожидать, да она и сама была виновата — сколько лет она говорила, что ей никто не нужен, сколько лет она слушала разговоры Авалайн о том, что в театральном мире нет места дружбе и эмоциям и соглашалась, теперь же пришло время пожинать плоды подобного поведения. И самое ужасное то, что несколько месяцев назад Ванда бы согласилась на это, даже не раздумывая, не потому, что она считала предательство обычным явлением в творчестве, а потому, что никого кроме себя она в этом мире не видела. Ванда была злой, испорченной, она могла создавать конфликты и получать от них удовольствие, и она не исправилась, но с момента появления в ее жизни «группы интеллигенции», она вдруг взглянула на себя в кривом зеркале, и отражение так гадко улыбнулось, что Ванда в испуге закрыла глаза. Нет, Эмили она подставлять не собиралась; она не была ее подругой, но стала ее приятельницей, и как бы Ванда не старалась себя убедить в обратном, все дни в университете, скрашивала ей одна Эмили — милая, добрая, временами раздражающе милосердная; Эмили, которую Ванда подставить не могла. — Мой ответ такой же. — холодно сказала Ванда. — Мне это не нужно. — Если тебя беспокоит моральная сторона вопроса, то не беспокойся, я сделаю так, чтобы все ничего не узнали. — бабушка ее как будто бы не слышала. — Повторяю, мне это не нужно. Меня эта роль вполне устраивает. — Зато меня не устраивает, — зло бросила Авалайн. — Думаешь, мне приятно смотреть, как ты играешь серую мышь? Ванда, это позор. — Ну, что поделать, — поднялась с дивана Ванда; через десять минут должен был приехать ее автобус. — Не всем блистать на сцене. Сколько с меня, пятнадцать фунтов? — она уже хотела уйти, когда бабушка внезапно крепко ухватила ее за руку. — Ванда, — отрывисто произнесла она. — Мне хочется, чтобы ты сыграла эту роль. Я слишком многим пожертвовала, чтобы играла простушку. — Бабушка, — глядя ей прямо в глаза ответила Ванда. — Ты обнимала эту девушку и желала ей успехов, а час спустя предложила мне ее подставить. Я этого не хочу. Хорошего дня. Колокольчик звякнул, Ванда вышла на улицу, и Авалайн смотрела на то, как ее внучка быстрым, мальчишечьим шагом пошла к остановке. Она ее теряла, теряла каждый день, как только отдала в этот чудовищный университет, и сегодня Авалайн Гэйт, великая актриса Старого и Нового света, поняла, что потеряла ее навсегда. Мир сомкнулся у нее над головой, и она внезапно услышала голос своего Эдварда. Она пошла на риск и проиграла; мир упал ей на голову, и все вокруг погасло. *** Ванда старалась не думать о сегодняшнем разговоре, иначе все внутри как-то переворачивалось, и ее начинало подташнивать. Мама часто говорила, что она похожа на бабушку — такая же спокойная в своей жестокости и готовая пойти на многое ради своей цели, и только сейчас Ванда услышала всю боль в голосе Джоан. Бабушка забрала ее к себе и создала ее по своему подобию, не думая о последствиях, не думая, что на это скажет ее внучка. Хотя, Ванда склонила голову набок и присмотрелась к побелевшим деревьям, ее доля ответственности тоже здесь была, причем немалая. Она видела поведение Авалайн и восхищалась им. Мама была слишком мягкая, и Ванда решила, что она слабохарактерная; бабушка устраняла все препятствия на своем пути, и Ванда решила почитать ее за идеал. Ванде было двадцать лет и меняться было поздно, но как же ей было дальше жить с осознанием того, что она стала полной копией Авалайн Гэйт — разрушающей силой, которая должна была уничтожить в первую очередь самое себя? Автобус привез ее к кампусу, и Ванда, пошатываясь, вышла к воротам университета. В аллее никого не было, все готовились к новой паре, и в этот момент Ванда очень остро ощутила свое одиночество — ей так хотелось сбежать от собственных мыслей, так хотелось с кем-то поговорить и успокоить нервы, но рядом не было никого, и она привалилась к дереву. Чего другого можно было ожидать, если она так долго и верно отталкивала от себя всех, кто с ней пытался подружиться? Даже своим приятелям она поставила условия, словно это была настоящая сделка. Ей хотелось поговорить, но только не с чистой Эмили — она бы ее не поняла, и в ее глазах Ванда прочла бы только осуждение. Нет, ей был нужен другой, кто понял бы ее и не посчитал ее злодейкой. Но где такого можно было найти? От осознания своей глупости хотелось закричать, и чтобы успокоиться, она начала тихо повторять строки По «Невермор». «Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах Полонил, наполнил смутным ужасом меня всего…» Ванда почти добралась до своего любимого момента, когда вдруг почувствовала, что рядом с ней кто-то стоит. Открывать глаза совсем не хотелось, так ей пришлось бы снова возвращаться в этот ужасный мир, а в своих иллюзиях ей было тепло и хорошо, но поднялся ветер, и незнакомый запах одеколона заставил ее посмотреть на своего собеседника. Ванда едва успела нацепить привычную маску раздражения, но в этот раз уже по привычке. — Я вас отвлек от разговора, Ванда? — Да, и намного более содержательного. Ричард почему-то улыбнулся и посмотрел на небо — там уже собирались зимние сумерки, и снег медленно падал на его черный пиджак. Вот он, мелькнула крамольная мысль, вот кто бы понял ее, кто не сказал бы ни слова против. Внезапно Ванде захотелось все ему рассказать, что ее мучило, и чтобы не сорваться, она вдохнула побольше морозного воздуха и свела сурово брови. Перед ней стоял Ричард Риверс — ее соперник, а не друг, и этого не изменить. — Вам что-то от меня нужно, Ричард? — Вас звали к телефону. Неприятное предчувствие беды шевельнулось в ней, и Ванда посильнее захлопнула пальто. — Когда? — Буквально пять минут назад. — Благодарю. Ванда старалась не спешить, идя к кампусу, говоря себе, что это мог быть кто угодно, но пробудившаяся тревога подгоняла ее изо всех сил. Когда она подошла к телефонной будке, то едва могла справиться с холодной дрожью. Красная трубка висела как змея, и Ванда слышала чужое прерывистое дыхание на том конце. Она побольше вдохнула и, набравшись сил, проговорила: — Я слушаю. — Мисс Гэйт? Вас беспокоит доктор из областной больницы, — сердце Ванды зашлось с такой силой, что красная будка стала черной. — Ваш телефон был последним набранным в телефоне миссис Авалайн Гэйт, и мы решили, что лучше всего позвонить вам. Дело в том, что у вашей бабушки случился сердечный приступ, не могли бы вы приехать? Тяжелый мир сомкнулся и над головой Ванды, и она почувствовала, как темнота накрыла ее с головой. На этот раз кошмар превратился в явь.