Vive ut vivas.

Облака, проплывающие по небесной простыне, напоминали сладкую вату. Такие же розовые и воздушные; казалось, что можно одним движением руки дотянуться до них. Одним касанием кончиков пальцев ухватиться за нечто мягкое и протянуть в рот, чтобы почувствовать, как что-то тает на языке, ощутив неповторимую сладость. Как известно, счастье — это чувство, что мы получаем после насыщения гормоном радости, то есть — серотонином. Он напрямую влияет на душевное состояние, даря ощущения удовольствия и благополучия, которых так не хватало Куроо Тетсуро. Мягкость и воздушность природных явлений завораживали взор: не только своей ассоциацией со сладким, но и тем, что дарили приятное забытье в грезах. Стоило ему только посмотреть на безграничность небосвода, как все заботы оставались позади: школа, экзамены, развод родителей и строгость отца. От последнего никуда не убежать, не скрыться. Чрезмерная опека родителя словно ступает за ним по пятам и душит, перекрывая воздух его амбициям. Где-то за горизонтом, минуя воды Японского моря, находилось Токио. Если бы все было так просто, то он уже давно бы оставил тихую гавань Ниидзимы, где землетрясения — это обыденное дело, как и смерти людей в результате него. Ему осточертели эти виды: маленькой деревни, кратера вулкана, вечных туманов, лиц одних и тех же людей. Другое дело мегаполис. Ты лишь прохожий для них, не более, чем серое пятно; маленькая точка на карте города, не имеющая большого значения. Там нет осуждений, а твои промахи мало кто запомнит. Большое поле для профессионального роста: Тетсуро так манила бурлящая жизнь в вечной спешке, отчего родной остров сидел у парня поперек горла. Солнце неумолимо двигалось к горизонту, чтобы скрыть свое ярило в пучинах вод. Мобильный юноши вот-вот скоро разорвется от постоянных звонков отца, значащих о том, что ему давно пора идти домой ужинать. Нехотя отрывая свое тяжелое тело от мягкого покрывала из травы, Куроо легонько толкнул тушу, лежащую рядом с собой. — М? — промычал Кенма, не отводя взгляд от игровой приставки. — Уже время? — Ага, пошли домой, — произнес на выдохе, наполненным горечью и нежеланием туда — домой, идти. Его сосед, по левую сторону руки, едва слышно заворчал, поднимаясь с земли, но не поставил игру на паузу, а продолжил уничтожать финального босса. В этом весь его друг детства. Реальный мир не столь интересен, как созданный разработчиками. Для Кенмы — увлекательнее проживать жизни персонажей, чем строить свою. Козуме никогда не понимал рвение свалить из дома, упорхнув из него, словно птица, что получила долгожданную свободу. Ведь все, что Козуме интересовало — всегда находилось перед его носом: компьютер, приставка и телефон. Разве еще что-то для жизни требовалось? Ну, кроме волейбола после школы, и то по вине мохнатоголового. Дорога до дома, по его расчетам, займет не больше получаса. Тетсуро не торопился, пока сердце глухо отбивало свой ритм в клетке из ребер. Снова ужин с отцом, встреча с непониманием, осуждением, возможно, чтение нотаций длинною с вечность, а потом, конечно, уроки. Типичная повседневность. — Зайдешь на ужин, может? — неожиданно подал голос Кенма, рукой одергивая своего друга за край школьного пиджака. — Мама должна приготовить карри. Почему все в школе считают, что крашенно-волосый невнимателен? Что его не волнует происходящие и он просто полный задрот, которого кроме игр ничего не интересует? Нет. Даже за игрой их чудесный связующий мог уловить нотки напряжения в воздухе, легкое изменение в настроение; так и сейчас он понимал, как никто лучше, что капитану Некомы нужна была помощь. В моральном плане. — Отсрочка неизбежного — глупость, — натягивает улыбку, ускоряет шаг, чтобы хрупкие пальцы друга отцепились от его одежды и поворачивает в сторону маленькой деревни, ныряя в изгородь, чтобы выйти на асфальтированную дорогу. Они расходятся, но даже так остаются не дальше, чем в двухстах метрах друг от друга. В соседнем доме, где жила семья Козуме, горел свет на кухне: видимо, его мама во всю готовила ужин. Приятная музыка струилась из приоткрытой форточки, окна слегка запотели от работающих в комнате конфорок плиты, а тонкая женская фигурка тенью скользила по кухне. Козуме-сан, несомненно, ждала сына, и хотела вовремя накрыть стол к приходу ребенка. — Не кисни, Куро, — последнее, что он сказал, скрывшись за дверью. Дверной колокольчик брякнул от хлопка, ненадолго оглушая своей звонкостью и отгоняя ненужные мысли прочь из головы. Вечно он не придерживает ручку. Брюнет постоял с минуту, глядя в чужие окна, а затем, набирая в грудь побольше воздуха, сделал шаг навстречу своей «удовлетворительной» жизни. С явной нервозностью вступая в темную комнату, Куроо погрузился в мрак, отвратительный и липкий, как и его настроение. На первом этаже не горел свет, как, в принципе, и на втором. Видимо, отец еще не вернулся с работы, что к лучшему. Тетсуро быстро снимает кроссовки, аккуратно ставя их друг с другом, поворачивается носочками к выходу у двери. Аккуратно, как и требовала дисциплина внутри этих стен, он в том же духе собирался бесшумно прошмыгнуть в свою комнату. Проходя мимо гостинной, юноша от неожиданности вздрогнул — свет в напольном торшере зажегся возле кресла. Отец восседал на нем, словно король в тронном зале, с ожиданием смотря на сына, выражая всем своим видом недовольство и хмурость собственного настроя. — Я дома, — коротко брякнул, собираясь сделать шаг, но скрип кресла и пронзительный взгляд остановили его. — Что? — резко спрашивает, надеясь на быстрый исход разговора. — Вообще-то, Тетсуро, сегодня день рождения твоей матери, а ты таскаешься непонятно где и непонятно с кем. — с каждым словом тон голоса отца повышался, чудом не срываясь в конце на крик. Юноша морщится, демонстративно закатывая глаза. — Да что ты говоришь, — облокачиваясь на дверной проем, и складывая руки на груди. — Что-то я не вижу мамы, чтобы мчаться домой. Если ты забыл, то она давно уехала из этой дыры! — волейболист четко отчеканивает каждое слово, проговаривая, пробуя его горькость на вкус, решая все-таки выделить, с кем он пропадает в такой важный день. — И это мой ЛУЧШИЙ друг, папа. — Да что ты знаешь, — взревел глава семьи, отчего бабушка обеспокоенно вышла из своей комнаты, до этого спокойно перебирая пряжу. — У тебя молоко на губах не обсохло, чтобы поучать меня, щенок. Мужчина яростно толкает торшер и звон стекла говорит о том, что лампочка разбита безвозвратно. Куроо вздрагивает, считает, что сейчас его подобно предмету швырнут на пол, но мужчина не двигается в темноте и даже не издает шороха. Бабушка школьника же наоборот, времени зря не теряла; схватила внука под руку, толкая к лестнице, тем самым направляя его в сторону своей комнаты. — Сейчас я его успокою и принесу тебе ужин, Тетсу, — заботливо шепчет, в который раз проявляя ласку к ершистому мальчугану. — Зря ты так с ним, зря. Беги наверх. На ватных ногах от легкого испуга, Тетсуро медленно начал подниматься по ступенькам выше, одновременно с этим старательно вслушиваясь в отзвуки из гостинной. Он слышал, как включился свет; заметил, как яркая люстра из гостинной осветила нижние ступеньки; услышал убаюкивающий и утешающий голос мамы отца. Он был глубоко убежден в том, что более светлого и мягкого человека, способного успокоить даже в самый сложный час, как его бабуля, не сыскать. — Ну что ты творишь, сынок. Такими приступами ярости ты с ним не сблизишься, — сетовала старушка. — Нет-нет-нет, к нему другой подход нужен. — Какой? Он лишь умеет мечтать о своем Токио, и ничего больше! — Там возможности, больше компаний, возрастает шанс найти себя в будущем, нежели тут. — Мам! Капитан волейбольной команды хлопнул дверью, чтобы не слышать дальнейший разговор. Все по одному и тому же сценарию. Виски болезненно пульсировали от потока мыслей, терзающейся обидой и нехваткой материнской руки. Тетсуро бы не сказал, что он маменькин сынок, напротив, в дни, когда она была рядом, он наоборот больше ценил отца и его внимание. Ему нравилась серьезность, с которой он подходил к решению вопросов, и то, как менялся под взором матери: делался мягче, романтичнее, улыбчивее. В их доме царил уют и покой. Семейная идиллия, которой пришел конец. Всему рано или поздно приходит конец — это лишь вопрос времени. Тяжело вспоминать, кто был виновником разлома и саму ее причину, но в память точно врезались нескончаемые ссоры, а в сердце въелось то, как впервые отцовская ладонь поднялась на дорогого человека. Звонкий шлепок пощечины всё еще порой звенел в ушах Куроо, словно ударили его самого, причинив боль; ранив не физически, а душевно, насквозь пробивая обойму доверия к отцу. Вдевая наушники от плеера, юноша включает инструментальную подборку из игр, так старательно выбранную его другом: успокаивающую, мелодичную, она словно мед текла в уши. Он не был уверен в том, что дождётся ужина, но предательское урчание живота нисколько не беспокоило Куроо. Дрема обволакивает тело, словно мягкий пух, унося к облакам, за которыми он наблюдал большую часть сегодняшнего дня. Из приоткрытой форточки струится прохладный горный воздух, обдавая своими потоками ершистые волосы брюнета. Пожилая женщина тихонько пробралась в комнату спустя лишь полчаса; облегченно вздохнула своим мыслям, когда та увидела, что её драгоценный внук спокойно спит. Осторожно достав наушники из ушей Тетсуро, она положила их на стол, накрыв рослого мальчишку пледом; чмокнув в прохладный лоб, наконец-то погасила свет. Бабушка Куроо никогда не смогла бы догадаться о том, что сейчас — на данный момент, Куроо где-то далеко. Что не своего внука она целовала сухими, потрескавшимися от старости, губами. За пределами досягаемости Тетсуро сплетается невидимой нитью судьбы с другим мальчишкой. Что-то волшебное и чудотворное происходило в доме семьи Куроо, прямо под носом их хозяев. Под окнами высокого здания вовсю кипит жизнь, надоедливо сигналят машины и слышится постоянный гомон людей. Юноша, прижимая подушку обеими руками к голове, что-то невнятно лепечет и морщит нос, отчаянно скуля. Слишком громко и до жути непривычно. Его маленькая кровать кажется теперь вдвое просторней, и он раскидывает ноги настолько широко, насколько может. И только спустя минуту удивленно распахивает глаза, когда до него доходит происходящее: странное и невозможное. — КАКОГО ЛЕШЕГО, — вопит Тетсуро, когда его взгляд натыкается на незнакомые предметы комнаты. Молниеносно выскакивает с кровати и начинает скакать по полу, как ополоумевший, удивляясь тому, что проснулся совершенно голым; и кажется, что удавчик, сопровождавший его всю жизнь, стал шире. — Пап! — Хрипло кричит не своим голосом, резко замолкает, удивленно останавливаясь. — ПАПА!!! — Начинает орать громче, окунаясь в панику глубже. Он выбегает из комнаты в чем мать родила и замирает, как вкопанный, когда две пары глаз на него удивленно смотрят. Незнакомые ему люди давят приступ смеха, стараясь выглядеть при этом слишком естественно. — Котаро, если у тебя утренняя эрекция, то не стоит этому удивляться, — начинает мужчина, — ты уже взрослый мальчик. «Котаро?» — мысленно повторяет Куроо, заливается краской стыда и возвращается в комнату, из которой совсем недавно выбежал. Находит зеркало не сразу, так как в комнате, помимо выхода в гостинную, находились еще две двери: в туалет и гардеробную, но как только совиный взгляд, коим обладал владелец, впивается в зеркало, Тетсуро теряет остатки самообладания. Вырвавшийся крик можно было назвать безумным, разлетающимся по всей округе из окон многоэтажки.