легенды

      Вместо савана — белые тугие ткани. Заслужил ли он такого исхода? Должен ли был стать деятелем чужих приказов, запечатанным в коконе техник?       На руках жгутся следы битвы. Они, искалеченные, ложатся на широкие бинты с чувством и надеждой, что изнутри капсулы тлеет жизнь. Словно ее нужно приручить, передать искры живительного тепла, сосредоточить крупицы чакры для воскрешения — и все получится. У Мифуне она буйствует волнами, почти цунами, которое накрывает флот стойкости. Этих чуждых самураю сил хватит на пару лазурных ударов вдоль. Он точно смог бы уподобиться атакой шиноби, сымитировать чуунина, разрезать клинком печать, но это не вернет Его. Даже если Мифуне замахнется верной и острой Куросавой — ее лезвие треснет неудачей.       Ведь Ханзо там больше нет.       “Я передаю тебе свою веру”, — вот где он, там, глубоко внутри, в голове и сердце, за сердцем, за сознанием, очень близко, по-родному нежно. И только это хрипло-надрывное — истинное и честное.       Не бренное, давно распавшееся тело, а слова, сдавленные стоном испытания, есть Ханзо. Но почему же так хочется увидеть его вновь? Сорвать ленты техники, стянуть перчатки, словить его безупречную силу? Дороги залитые чернотой глаза, переливающиеся редкой желтизной — никто больше так не полюбится. Никто, как мертвец, не самый плохой, но точно не хороший — благородный, сломленный кровью, спасенный убеждениями.       Но Мифуне тянется как друг для объятий, скомкано и по-солдатски скупо, проверяя, есть ли что т а м. За гранью реального, нынешнего и мирского. Воспетое в храмах, задушенное в благовониях.. Сейчас как никогда раньше хочется верить в перерождение. Если попросить, если обратиться к богам шиноби, таким воинственным и недосягаемым, предать самурайство отречением, поможет ли Ханзо эта жертва? Нет.       Мифуне отстраняется. Стан его до боли прям, как опорная балка — истинный сегун. Не дозволено быть горестным на войне. Слезы забыты в младенчестве, а дрожь в жилах усмиряема волей. Он оставляет Ханзо. Снова теряет его в течении времени, хоронит под слоем неизвестности, пряча за гробовыми досками — на этот раз навсегда.       Но то смерть его интонаций, прогорклого голоса, высеченного несовершенства и властности. Все остальное, самое главное, присвоено себе. Ведь из чего-то нужно.. Слагать легенды о героях.