Мелодия тишины

— Привет. Он не поворачивается на голос и так и продолжает лежать на спине, глядя куда-то туда, где на потолок ложатся светлые тени деревьев за окном. — Хочешь молчать — молчи, твое дело, — половица скрипит тихо, словно смущенно. Тени на потолке шевелятся от порыва холодного ветра. — И что же ты делаешь? — Считаю капли дождя, ударившиеся о подоконник. — Прости, — виновато. — Наверное, я отвлек тебя… — Ничего, — он еле заметно улыбается. Будь в комнате кто-то другой, он бы даже и не понял этого. — Когда закончится минута, я начну считать заново. — И давно ты так считаешь? — Не очень, — он неопределенно пожимает плечами. — Еще пару недель назад был снег, так что, пожалуй, не дольше, чем идет дождь. — Звучит справедливо… Молчат. Часы на стене безучастно отсчитывают секунды и минуты, а капли за окном все бьют и бьют свою дробь, словно и правда хотят расстрелять крошечную пыльную квартирку на втором этаже. — Здесь чище, чем в прошлый раз. Он приподнимается на локте, оглядывая спальню, намеренно избегая взглядом того места, откуда исходит чужой голос. Одно из окон действительно выглядит свежевымытым, и сквозь него отчетливо видно, как женщина у дома напротив копается в сумочке, пытаясь что-то найти в ней. — Да, — наконец-то неуверенно отвечает он. — Кажется, кто-то заходил. Не помню. Может, мама… — Нет, — звучит резко. — Не мама. И ты знаешь это. Ты знаешь, кто. — Это была она, — не нужно имени, чтобы понять, о ком идет речь. — Она приходит каждый день, уже десять месяцев. — Вот как, — он безучастно откидывается назад, закидывая руки за голову, как никогда не делал раньше. Не до этого момента, а тогда, раньше, когда и он сам был другим. — Очнись! — отчаянно. Громко. Как удар кулаков о стеклянную стену, за которой лежит бледный человек, на носу которого веснушки кажутся такими яркими. — Пожалуйста, — тихо, обреченно, как плач человека, оседающего на пол под грузом своей боли. — Я здесь, — отвечает он, снова даже не поворачиваясь на звук. Считает капли дождя. — Так ли это? — тоскливо, как взгляд голубых глаз, в которых навсегда гаснет огонь, задушенный терпким дымом утраты. В которых гаснет надежда. Гаснет жизнь. Он ничего не говорит в ответ, только заново начинает вести счет каплям, которые бесстрастно, словно работники морга, продолжают тарабанить о металлический козырек снаружи от окна. — Она ходит к тебе каждый день, ты понимаешь это? — почти шепотом, как молитвы о том, чтобы человек жил. Чтобы открыл глаза. — Каждый божий день, вот уже десять месяцев… Ты хоть знаешь это? — Но она хотела бы ходить к тебе, а не ко мне, — бесцветно. — Это уже не ей выбирать… — жестоко. — Я бы хотел, чтобы могла выбрать она, — и у него по щекам все-таки бегут слезы. Он зажмуривается, перекатываясь на бок, подтягивая к себе ноги и сжимаясь в комок, до боли хватаясь за собственные волосы. Воет, словно зверь. Словно и не было этих месяцев. — Она бы не выбрала этого, — голос сливается со стуком дождя. — Джордж! — поднос с едой с грохотом падает на пол, и Гермиона бросается через всю комнату к юноше, скорчившемуся на кровати, падает на колени, хватая ладонями его лицо, пытаясь заглянуть в глаза. — Ты любила его, ты же любила его! — хрипит он, плача, и она тоже плачет, плачет надрывно, горько, как плакала, когда бледное тело мертвого юноши за стеклом унесли бесстрастные работники морга. — Ты же любила его! Почему тогда он? Почему?! — Джордж!.. — она силой заставляет его отпустить собственные волосы, прижимает его голову к своей груди, укачивая, как ребенка. Волосы Джорджа Уизли белые от седины. А дождь стучит, стучит, и тени деревьев смотрят на них. Может, еще кто-то? — Она бы не выбрала твоей смерти вместо моей, — только никто уже не слышит этого. А дождь все плачет.