часики

Мы могли поговорить с тобой о чём-то отвлечённом и приятном, но ты вновь и вновь продолжаешь возвращаться к этой теме. Вспоминаешь, как под дулом пистолета чуть дрожащими руками протянул мне свои часы с золотистым ремешком. Мне… Мне стыдно за этот поступок, очень стыдно, правда… Но торговля датчиками и проводками шла из рук вон плохо, и, сам знаешь, зарплата у меня маленькая, сущие копейки. Нужно же как-то выживать. А ты под руку попался как-то некстати… Или, наоборот, кстати? — Часики ты мне задолжала… Верни, а то повешу тебя на твоих же датчиках, мать, — произносишь ты, резко вставая с кресла, и твёрдо делаешь шаг навстречу, отчего я задеваю низким каблуком самый краешек ковра, и спотыкаясь, пячусь к стене. От твоего низкого хриплого голоса у меня горячие мурашки бегут по всему телу и даже ноги подкашиваются, что признавать, кстати, как-то совсем уж неловко… Не повесишь. Знаю же, что ты шутишь. Ты же хороший, но только зачем-то делаешь вид, что плохой. Ты уверенно сокращаешь расстояние между нами и буквально впечатываешь меня в холод стены. Молчишь, улыбаясь лишь уголками губ. Я как будто голубушка в клетке. — Ох, отец, кажется, нашлись твои часики… — хочу совершить рискованный поступок: сыграть не по правилам. Разыграть партию в твою игру. В полумраке замечаю, как ты заинтересованно приподнимаешь бровь. И всё молчишь. — Но я тебе их не отдам, потому что я хитрю немножечко… Почему я вдруг так осмелела? Даже ты удивляешься. Нет, вроде бы, составчики сегодня на себе не проверяла. Только на Лёшке. Ему эта серая вода как чёрная, только немного светлее. Жёлтыми полосками не плакал, я отчётность веду. Вожу… Вела, да. — Где ты их спрятала? — склоняешься надо мной. Твое лицо непривычно близко, — Я же всё равно найду. — Ищи, отец, — сглатываю я. У меня голос дрожит, а ты ухмыляешься. — Тогда тебе придется раздеться. — Раз уж раздеть меня решил, так давай уже… Ничего же не поделаешь так-то, — понимаю, что несу полнейшую ерунду и прикусываю кончик языка. — А казалась такой скромной, — ты слишком рядом. Стараюсь унять дрожь в коленях. — Так я и есть скромная, я же стою, жду, ничего не делаю, — опускаю взгляд на собственные ладони, слегка постукиваю ноготками друг о друга, — А вот если бы прям была развратная какая, то бы уж сразу голой заявилась, отец, ну ты чего, разницу-то надо знать… Оправдываюсь? Нет, я не откажусь от этой затеи. Не сегодня. — Эх, мать. — Ну, в тихом омуте, как говорится, отец… — Со мной игры плохи, — произносишь ты. Вновь поднимаю взгляд на тебя. Ты такой… И жарко, и душно, и даже немного страшно одновременно. Ну, от страха же дрожат обычно. Ох, что это со мной… — Мне не нужно тебя раздевать, ты сама разденешься, — чувствую, что за тёмными линзами очков ты прищуриваешься. И твой хитрый тон меня с ума прямо сводит, — Вот за ушком поцелую. — А попробуй, отец… — произношу едва различимым шёпотом. Я точно себе не принадлежу. Я бы вообще так в жизни не сказала. Ну, кому-нибудь другому. А тебе… Тебе, думаю, можно. Приближаешься настолько, что чувствую на собственной шее твоё обжигающее дыхание. — Попроси, — щекочешь шёпотом кожу. — А ты хитрый, отец, просишь, чтобы я попросила… — прищурившись, проговариваю спокойным размеренным тоном. Настолько спокойным, насколько могу, конечно. Стараюсь. Стекла очков запотевают от дыхания. Пытаюсь посмотреть тебе в глаза, а ты усмехаешься, подлец. — Знала, с кем связалась, — прикусываешь тонкую кожу шеи и хватаешься обеими руками за воротник моей клетчатой рубашки, прижимаясь плотнее. Закрываю глаза на мгновение. — Ох, отец, так и рубашку помнёшь, я её гладила-гладила, чтобы складочек всяких не было, и весь мой труд насмарку, — у меня дыхание сбивается. Делаю значительные паузы. — Ничего, сейчас перестанешь жалеть, — дёргаешь ткань, разрывая рубашку на моей груди, и усмехаешься, когда пуговицы звонко рассыпаются по полу, — Ох, очень жаль, — произносишь с притворным сожалением. Всё так же хрипло. Замечаешь под рубашкой старую сероватую майку на широких бретелях — очень удобно так ходить, между прочим. Ухмыляюсь, глядя прямо в тёмные стекла твоих очков — через них едва видны твои хищные глаза. — Ты думала, что меня это остановит? — ведёшь бровью. — Нет, отец, мне интересно, что будет далее. — Часики. Куда ты их спрятала? Может… сюда? — запустив руку под юбку, оглаживаешь пальцами внутреннюю сторону моего бедра. Незаметно для тебя, ну, мне так кажется, покусываю губы, чуть облизываясь. Нет, мне нельзя проиграть. Вдруг улыбаюсь как-то по-тёмному, свожу колени. — Странно ты играешь, отец, — провожу пальчиком по твоей щеке. Не царапаю — ногти короткие. — Тебе, наверное, ведь, тоже жарко, да? — задеваю твои плечи и легонько тяну ткань вниз, твоё привычное пальто почти бесшумно опускается на пол. Ты в свитере тёмно-графитового цвета. Как простой карандаш, но потемнее. И как мне теперь в НИИ на карандашики смотреть, когда работаю? — А знаешь, каким узором он связан? — хватаюсь за высокий воротник, желая продемонстрировать знания в ещё одной сфере деятельности помимо науки. В ответ ты заинтересованно поднимаешь бровь. — Я не разрешал, — хватаешь мою руку, сильно сжимая пальцы вокруг тонкого запястья. Наверное, чувствуешь мой бешено учащённый пульс, — меня трогать. — А я люблю ослушиваться, — чуть прокручивая собственное запястье в твоей ладони, произношу я. Я не пытаюсь вырваться, я лишь тебе подыгрываю. — Как говорят американцы, кто постоянно ослушивается, тот мало живёт, — усмехаешься, обнажая клычки, и тянешь бретели майки вниз — очень свободная и тянущаяся, она скатывается по ткани юбки и падает на пол, прямо к моим ногам. У меня щёки горят. Заметно меняясь во взгляде, я скромно поджимаю губы. — Отец, может, ты снимешь свой свитер? А то мы, ну, совсем в неравных позициях… — прошу, но ещё не умоляю. — Это не я у тебя часы спиздил. Где они? Если обманула, живой отсюда точно не выйдешь, — медленно изучаешь меня взглядом, — Ты не оставляешь мне выбора. — Какого выбора, отец? Можешь чуть понятнее выразиться? Слегка прикусываю нижнюю губу и всё смотрю в твои глаза через линзы очков. — Придётся мне раздеть тебя полностью, мать, — притягиваешь меня за талию к себе. Звучно выдыхаю от неожиданности, и тебе это, кажется, нравится. От твоих движений едва слышно ползёт вниз молния на юбке. Мне очень жарко, я просто задыхаюсь. Помоги же мне… — Но свитер у тебя очень колкий, отец, аж коже больно. А ты сам знаешь, какая она у меня нежная… — а сейчас почти умоляю. — Ну попробуй снять. И остаться живой, — снова ухмыляешься уголком рта. — Сними сам, отец, я же почти обездвижена, — с трудом поднимаю на тебя голову — ты и вправду прижимаешься ко мне всем телом. И я тебя чувствую почти всего. Мучительно медленно стягиваешь с себя свитер, будто поддразнивая меня, и бросаешь его на пол. — Так получше? Это поможет тебе вернуть мне мою собственность? Выделяет последнее слово интонацией. Хитрюга. — Пока что нет, — отвожу взгляд куда-то в пол, а затем перевожу на твой оголённый торс. У тебя столько старых шрамов — какие-то рваные, идущие мелкими зигзагами и неровностями, шрамы, застывшие на коже странными кляксами и белые, чуть объемные расплывшиеся контуры глубоких порезов. — Ох, бедняга, — сочувствующе произношу я, поднимая руку. Но перед этим спрашиваю: — Отец, можно? — Рискни, — заметно напрягаешься, когда моя рука касается твоей кожи. Ты дышишь заметно тяжелее — твоя грудная клетка вздымается с трудом, когда я касаюсь горячей кожи подушечками своих холодных пальцев. Двигаюсь очень медленно и осторожно, будто ты хрустальный, а не Железный. Мои прикосновения очень лёгкие, полные какой-то неведомой заботы и сожаления за то, что сделали с тобой «те люди». Ты уже почти не боишься моих поглаживаний и чуть расслабляешься, кажется, закрывая глаза. — Ну ладно-ладно. Довольно, мать, — говоришь едва слышно, будто у тебя голос на несколько мгновений пропал, и делаешь шаг назад, — Я на такое не подписывался. — А на что ты подписывался, отец? — слегка наклоняю голову вбок, — Часики просто так не вернёшь, сделай, ну… что-нибудь в ответ… — А чего ты хочешь? — А что ты можешь? — парирую я необычайной смелостью, — Мне интересны многие вещи, но… Но я не буду уточнять… — Я могу всё, конфетка. Всё, — снова подходишь вплотную. — Тогда действуй, отец, — смотрю будто в твою душу, — Пробуй, проверяй, может… Может, и найдешь путь к своим часикам. Внезапно запускаешь пальцы в мои кудри и горячо целуешь, прижимая меня к стенке. У меня даже спина чуть похрустывает. Ну, это из-за того, что я за осанкой не слежу, да. Весьма неумело отвечаю, но очень стараюсь. Мы пару раз неловко ударяемся оправами очков. — Сними их, они тебя портят, — хмуришься и вновь целуешь, а я плотнее сжимаю колени. Ты снимаешь с меня очки, и они растворяются где-то в темени комнаты. Теперь всё совсем не в фокусе, и я плохо вижу дальние предметы. Хотя, чёрт возьми, что я могу видеть в полумраке, кроме тебя? Такого близкого и… жаркого? Щурюсь с непривычки и промаргиваюсь несколько раз. Смотрю на тебя — твоя чёлка, прежде зачёсанная, спала на лоб. Тебе очень идёт. Правда. — Что мне ещё нужно сделать, чтобы увидеть свои часы, м? — рычишь мне на ушко, обводишь влажным языком, а затем прикусываешь. Чувствую твои острые зубки. — Ещё… Очень… Многое, — стараясь спрятать среди кудрей пылающие уши, тихо посмеиваюсь от лёгкой щекотки. Смех переходит в протяжный стон, когда ты сжимаешь крепкой ладонью моё бедро. — Обойдёшься. Мои ребята тут всё перевернут с ног на голову, если добровольно не отдашь, — кусаешь сильнее, а затем касаешься кончиком языка золотой серёжки. — Ребята будут лишними, — ойкнув, шепотом произношу я, — Отдам добровольно, но ты ещё не заслужил. Дай мне… большее… — Ты свихнулась, мать, — произносишь, — Я тебе не мент и не собачка, чтобы служить. Но я вижу, что ты это несерьёзно. Это всё твои бандитские шуточки. Конечно же послужишь: если не клялся, то хотя бы пообещал. А обещания сдерживать нужно. Так доверие и строится… Ты всё не отпускаешь меня: сжимаешь мои бёдра, терзаешь губы поцелуями, изредка отрываясь, чтобы покрыть яркими метками шею. Придётся выходной у Виктора Сергеевича выпросить, я же так на работу не пойду, что же там все обо мне подумают… Я осторожно, будто бы невзначай, касаюсь ладонью твоего паха. — Да ты охуела, мать, — даже чуть присвистываешь. И я соглашусь. Да, действительно испортилась с тобой. Окончательно и бесповоротно. И не хочу вылезать из этого омута — ты любишь меня, а я люблю тебя. Оба с прибамбахом. Ты и я. И снова целуешь меня, на контрасте с жёсткостью тисков объятий гладишь меня, шепчешь сладкие бандитские гадости на ушко. Бешеный мой. Я касаюсь твоих крепких плеч, очерчиваю пальчиками мышцы, тянусь к твоей шее, когда ты наклоняешься, и пробую оставить свою метку. Ты шипишь на меня, мол, что банда скажет. А что в таких случаях говорят американцы? Они молчат. Молчат, потому что если Лидер важными делами занят, не нужно под руку говорить. Ремень твоих брюк со звоном металлической бляшки падает на пол. Раздеваешься до конца, ну надо же… Стоишь передо мной, такой родной и незнакомый одновременно. Но я не успеваю тебя изучить — ты вновь подхватываешь меня, прижимая к стене. Обвиваю тебя ногами, чтобы ты был ещё ближе. Входишь в меня без подготовки, и, как бы, даже не стыдно признаться — теку от тебя. От твоего голоса. Манеры речи. Ухмылок. Люблю тебя всего. Мои губы распухли от твоих поцелуев, и тебе крайне непривычно видеть меня «такую» — ты даже не можешь объяснить, что во мне такого особенного. Не только сейчас. Всегда. Но ты влюбился в меня. Это приятно осознавать. Но ещё приятнее видеть твои старания. Ты всё ещё не снял очков, но я читаю твои эмоции. Хорошо читаю, как мне кажется. Если я чуть морщусь, ты меняешь амплитуду движений и… характер прикосновений к самой нежной… моей части. Делаешь всё, чтобы мне было хорошо. Местами ты бываешь резок, ты ведь бандит, но я знаю, что ты хороший, что ты обеспокоен мною. Ты правда любишь меня. Я звучно выдыхаю, когда ты совершаешь слишком резкий толчок. Замешательство в твоём лице. Ты останавливаешься. — Всё в порядке, мать? Я киваю, и ты продолжаешь. Ты действуешь осторожнее, но я хочу большего. Краснею ещё сильнее, хотя, казалось, дальше некуда, но произношу: — Сильнее, пожалуйста. Выбиваешь из меня стоны, взамен получая расцарапанную спину. Я не хотела, правда, знаю, что спина — твоё самое уязвимое место. Ну, после всяких непристойностей, как сейчас. В твоих умелых руках я плавлюсь. По-настоящему. Я на грани. Я… Я не умею громко стонать, только всхлипываю, жмурясь. Меня будто током пришибает, и миллионы мелких игл под кожей раскаляются докрасна. Тело сводит сладкой судорогой, и я дрожу, сжимая тебя изнутри. — Ох, мать твою, — твой хриплый голос превращается в рык, и у меня совсем все катушки с башни едут. Вколачиваешь меня в стену прямо под мои блаженные стоны. Изливаешься внутрь с громким, почти звериным рыком, дышишь в мою истерзанную шею, усыпанную крупными засосами и следами от укусов. Я не хочу тебя отпускать, и мы стоим так, у стены, ещё несколько секунд. Я пытаюсь отдышаться, как и ты. Протягиваешь руку, чтобы стереть с моих измученных губ капельку крови, но я лащусь к твоей ладони. Я очень устала. И ты устал, я это вижу. Давай ляжем спать? А завтра разберёмся со всеми делами. Ну и денёк сегодня был. Бешеный. А часики твои уже неделю, как в ящике стола лежат, только ты не проверишь никак. Хороший сюрприз. Ты же любишь сюрпризы.