в огне

      В этой каморке без окон и с пространством примерно метр на метр, заставленной полками, бумагами и ещё какой-то дребеденью, нет какого-то романтического шарма как в фильмах, и Люси это понимает ещё с первых шагов сюда: а это было с час тому. Чувствуешь себя неловко, загнанной мышью в клетку или скорее даже офисным клерком, у которого из радостей жизни — бесплатный кофе на обеденном перерыве. Рядом сгорбившийся Нацу, который всё это время пытается незаметно рисовать на мебели, только придаёт месту тоски и уныния, а сама она даже ягодиц не ощущает особо, уставая даже сидеть. А ещё здесь очень пыльно и душно.       Оно и не удивительно —то, каким чудом здесь помещается рабочий стол, сидящий за ним мужчина с важной должностью, а также Эрза (которая даже в таком месте выглядит собранно, строго и великолепно) и достаточно большой Лаксас, кажется, где-то через пару минут станет самой важной загадкой человечества, переплюнув все вопросы мира. Тем не менее, варианта свалить не существует, поэтому Люси только в очередной раз слушает что и как, пытается делать вид, что начальница сейчас уж точно не посылает этого администратора (не вдаваясь в подробности должности) как можно более дипломатично-юридичным языком и уж точно не пренебрегает нахождением в этом, как официально названо, кабинете. Скажите обратное и блондинка только фыркнет, потому что чистейшая ложь. По крайней мере, так должна считать фурия впереди, которая и притащила их сюда, пусть и могла справиться с одним Дреяром.       Ещё через минут десять они выходят, даже не попрощавшись. Эрза злится и опрокидывает мусорку, прямо в своём деловом костюме, просто берёт и пинает ногами бак, потом поправляет свой внешний вид и садится в машину, будто этого и не было только что. Лакс заваливается рядом с таким похуизмом на лице, что Хартфилия с Драгнилом переглядываются, прежде чем сделать хоть шаг вперёд. Что ж, это была их четвертая попытка, и, скорее всего, последняя. В плане, они пытались. Честно, очень пытались сделать всё чётко по законам и правилам, но раз люди вокруг на их просьбы отзываются коротким: «Эм, идите нахуй, ой, нам не положено», то и они не особо собираются тратить свои усилия на ношение с бумажками в свободное от работы время.       Добро пожаловать в Вашингтон.       За окном уже темно, и странно это, но Люси только устало падает головой на стекло и терпеливо ждёт, пока они приедут в какую-то из остальных десятка то ли арендованных, то ли просто временно позаимствованных для общего дела квартир: они мельтешат перед глазами тысячей картин и лиц, кто-то знакомит её с другими, кто-то о чём-то спрашивает, кто-то о чём-то просит; она уже и сама начинает теряться в воспоминаниях, проверяя утром кто и где она, потому что не помнит ни города, ни кого-то вокруг. Они как кочевники, всё едут и едут, обещают, что где-то тут, уже совсем рядом, их точка невозврата, а сами только баки заполняют, до полна, чтобы хватило наверняка.       Нацу пытается сжать её руку и как-то привлечь внимание, но она только сдерживает себя, чтобы не уснуть. Она действительно старается, со всех сил разглядывает узоры фонарей за этим мутным-грязноватым стеклом. Вместо крови у неё усталость течёт, эта замшелая-невыносимая эмоция на грани с вымученной улыбкой и переплетёнными пальцами. — Лю, — она подскакивает со вздохом, хлопает глазами и кивает пару раз, показывая, что слышит и слушает, — приехали. — Сейчас собрание? — блондинка как в прострации, выходит из авто и разминает спину, хрустит костями и ей кажется, что вместе с щелчком позвоночника весь город слышит её мольбу о помощи, ту самую, что где-то внутри.       Драгнил её ждёт, открывает дверь и улыбается совсем-совсем, легко так, со смешинками в глазах. Ей не остаётся ничего другого, кроме как и самой поднять уголки губ, идя вперёд. — Скорее всего. Думаю, мы можем не участвовать, Эрза слишком устала, чтобы следить за нашим присутствием. — Халтурить плохо.       Он пускает смешок, заставляя обернуться: Люси и сама смотрит с этой наигранной «верой» в свои же слова, издевательски так глаза щурит и ухмыляется немного, наклонив голову. Мужчина только цокает и взгляд закатывает, продолжая идти и вскоре обгоняя её, останавливаясь на пару ступенек выше. — Слушай, кто бы говорил. — Сходим хотя бы на начало. Сам ведь сказал, что Эрза устала. Ей будет приятно, — Нацу кивает.       Между ними молчаливый пролёт ступеней, этот полумрак старых светильников и облезлая краска на стенах подъезда: невольно вспоминаешь в каких условиях ты живёшь.       Дверь в квартиру уже держит Кана, она отмахивается от каких-то других гостей и курит прямо здесь, иногда размахивая рукой перед лицом, чтобы внутрь меньше дыма попадало. На самом же деле, просто ждёт их, оправдывая своё нежелание к каким-либо серьёзностям желанием покурить. Она улыбается, облегчённо так, зажимает их в крепкие объятья и только шёпотом спрашивает «Как дела?» с этой детской наивностью в глазах. У Хартфилии нет сил говорить о подобном, поэтому она только оставляет короткий поцелуй на женской щеке и пролезает внутрь, скидывая ботинки: её заставляют ходить стилизованной под военную одежду, часто невзначай позировать журналистам и держать серьёзное выражение лица, пока потеет в эту жару под кофтой в расцветке хаки.       В тесной гостиной умещается около тридцати человек, если не больше, поэтому они втроём прячутся в узкой темноте коридора, наблюдая за этой собранностью — и вправду, как бы кто не устал, как бы блондинка не переставала себя терзать сомнениями по поводу «А правильно ли?», как бы кто из них не сомневался в том, что они делают, а каждый здесь и даже больше всё равно приходят на новые места встречи, всё равно ведут какие-то свои записи и предлагают помощь, бесплатную, в ущерб своим силам, просто потому, что банально устали молчать. У Люси мурашки по коже от подобного осознания. — Всем доброй ночи, извините, мы немного долго добирались сюда из-за этих новых ограничений скорости в городе. Порой мне кажется, что быстрее добежать, чем волочиться десять километров в час по пустым улицам, — Скарлетт проводит рукой по волосам, задерживая её ближе к затылку, стоит так с пару секунд, а потом только выдыхает как-то с надрывом, по-своему громко, пытаясь натянуть улыбку на лицо, — У нас нет официального разрешения. И вряд ли оно вообще будет.       Кто-то громко чертыхается, ещё пару человек тут же начинают тихо-шёпотом переговариваться, записывая какие-то детали: они подключили столько юристов и знакомых ради этих четырёх встреч, что вряд ли им поможет уже хоть что-то. — Так что, придётся следовать нашему плану с некоторыми поправками. Попрошу всех оценить ситуацию и понять, готовы ли вы к тому, чтобы идти дальше: я надеюсь все осознают последствия? Если вас поймают или если вы окажетесь в западне?       Гул кивков и каких-то странных звуков-подтверждений разнеслись по залу, давая их боссу пару секунд на то, чтобы сесть за стол в центре комнаты и наконец перейти непосредственно к миллионной проверке деталей, планов, финансов… Нацу оставляет лёгкий чмок на её щеке и подходит к Эрзе, бросая что-то по поводу помощи или ещё какого-то вопроса — в этом гуле переживаний и временных окликов она совсем теряется, чувствуя лишь ладонь Каны на своей. Никто ведь не расстроится, если они уйдут на короткую аудиенцию тет-а-тет? Вряд ли.       Они на кухне, смотрят на то, как лежит оружие в разных состояниях и находят в себе силы наконец прибраться: раскладывают детальки по местам, собирая очищенные пистолеты, ножи и прячут всё это в шкафы, пытаясь сделать вид, будто здесь нет оружейного склада — просто чья-то кухня; это сложно. — Думаешь, это скоро закончится? — Конечно, — блондинка удивлённо поворачивается к силуэту подруги и кладёт ей ладони на плечи, мягко их сминая, — Конечно, как же иначе?       Она ведь и не подумала совсем о ней — никто не спрашивал Альберону готова ли она к такому морально. Да, она и вправду при виде расстроенного лица Хартфилии просто собрала вещи и отправилась за ними, таскаясь с места на место, бросая отель и попытки вернуться к нормальной жизни. Чёрт, она очень и очень плохая подруга, раз позволила этому случиться… Собственноручно дала добро на то, чтобы шатенка сейчас сидела посреди чужой-неизвестной квартиры, пряча глаза в ладони и эту боль куда-то глубже в себя. А что дальше? Действительно, вот что их ждёт дальше?       Сможет ли Кана вернуться к привычному образу жизни после того, как она проведёт её по тропе революции? Сможет ли она смотреть на улицы Нового Орлеана так, словно ничего и не произошло. Смогут ли они вообще нормально жить? Смогут ли как минимум существовать? Допустим, они победят — что дальше? Что будет с людьми? Что будет со всеми моментами, которыми им надо будет заниматься? Где они найдут достойных правителей, которые не повторят судьбу Зерефа? Будет ли вообще исцеление? Будет ли хоть что-то? Будет ли?..       Люси падает лицом ей в колени, согревает ноги горячим дыханием и чувствует тонкие пальцы у себя в волосах: вдвоём нужны друг другу, так забавно. — Знаешь, как только всё это закончится — я хочу пойти на шоппинг с тобой, come prima. Нам ведь много будут платить за всякие интервью и всю эту дребедень, так что потратим всё до копейки. И я куплю себе сумку Гуччи, чтобы наконец доказать всем, что я italiano vero. — Кана, не думаю, что хоть кто-то в этом сомневается, — они обе хихикают. Люси поднимает голову и смотрит ей прямо в глаза, разглядывая довольную-мечтательную эмоцию шатенки. — А потом мы поедем в тот клуб, про который ты рассказывала. С моей новой сумкой. И я попробую каждый — слышишь? ogni — коктейль. — Хорошо. Как скажешь.       Дальше они в тишине моют посуду, пихаясь и брызгая друг в дружку водой или пеной. Они смеются иногда, но почему-то следуют этому немому правилу «не разговаривать», потом открывают окно, садятся за пустой стол. Лёгкий летний ветер скорее задирает, позволяя Люси прижать к себе колени и упасть лицом в них, пока Кана будет рассказывать ей легенды из детства на чужом языке: знает ведь, что всегда помогает прийти в себя.       За окном мертвецки тихо; весь мир, казалось, застыл в ожидании.       Тишину их дыханий прерывает шёпот, с бегающим к двери взглядом и этой откровенностью под жёлтым-тусклым светом лампы над головой. — Я недавно гадала. — Что говорят карты? — Много всего. Più spesso — male, — Люси делает вид, что не понимает. Кана ей подыгрывает. — Оно того стоит? — Non lo so. Nessuno sa.       Ей требуется с минуту, чтобы найти ответ. Такой, который бы остался дымкой этого разговора. — Это к лучшему. Когда чего-то не знаешь, всегда приятно получить ответ. — Думаешь, стоит ещё погадать? После того, что мы сегодня узнали и вот этого…       Они обе на миг прерываются, слыша отдалённые шаги и переглядываясь: аккуратно, с тихим стуком об раму, заходит Нацу. Он вымучено садится прямо на пол, у их ног, спрашивает что-то в духе «Я не помешаю?», ловя почти беззвучный смешок от Люси — ну конечно, только он может вначале усесться, а потом получить разрешение. — Не думаю. Знаешь, с такой вещью не стоит переусердствовать. Или хотя бы не говори мне результат.       Драгнил не уточняет и не пытается вклиниться в разговор, просто молча протягивает им всем по сигарете и разок проглядывает коридор, стараясь не упустить из виду владельца этой квартиры или, ещё хуже, Эрзу. Эта их шалость дарит какую-то неопределённость и детскую непосредственность, что Хартфилия только спускается к нему на плитку и прижимается под бок, ловя пару прикосновений губ в лоб.       Он делится с ней сигаретой своей, чтобы две не использовать, и выдыхает в сторону, отгоняя дым. Кана, сидящая перед ними, только вздыхает пару раз и улыбается так смущённо, бормоча что-то под нос. Потом Люси хватает её за пятку и тянет к ним, заставляя щекотаться и смеяться слишком по-детскому так, громко-шумно, с этим отчаянием и простотой в каждом действии. И так это легко ощущается, в поломанном свете лампы, в холодном воздухе-ветерке с окна и в этой атмосфере между ними, что они только удивлённо охают — все вместе — одночасье, когда с дверного проёма раздаётся тихий щелчок фотоаппарата со вспышкой. — Вы так мило смотрелись. Я не сдержалась. — Ничего страшного. Иди к нам, — Альберона раздвигает руки и ждёт, пока Джувия, переминаясь с ноги на ногу, всё же упадёт к ним, зарываясь в эту кучу.       Им всем нужна поддержка сейчас, поэтому подобные шалости… остаются тайной неизвестных кухонь и забытых квартир. — Да ладно, прорвёмся. Мы всегда прорываемся, — слова Нацу застывают слепой надеждой в воздухе. *** — Неси эти коробки в ту палатку. Да, фиолетовую. Которая побольше, — Хартфилия ставит ещё одну галочку в своём списке и пробегается глазами по оставшимся пунктам, пытаясь сложить в голове соотношение потраченного времени и выполненной работы. Цифры радуют, скорее даже удивляют тем, насколько же быстро и слажено им удалось организовать разбор всего этого действа, предоставляя все необходимые услуги.       Хотя, наверное, не совсем и можно назвать это протестом, как они сами нарекали это по телеку… Скорее фестиваль какой, уж точно не попытки свергнуть власть.       Её несколько раз окликают, потом отвлекают на пару других мелочей, потом ещё и ещё, так что вскоре Люси просто теряется среди толпы людей и голосов, давая себе возможность оценить масштабы не на бумагах: на лице застывает тихое-безмолвное «Вау» с горящими глазами, а сама она еле-еле сдерживает слёзы, теряясь в осознании — это всё они. И вправду, всего за сутки самый главный парк странны — Молл — превратился в живой пример того, что не всё так гладко, как хотелось бы.       Прямо между Капитолием и мемориалом Аврааму Линкольну, они наставили палаток и сцен, устроили зоны для еды, сна, отдыха и важных объявлений, поставили везде знаки и планы их лагеря, раздали людям обязанности и даже успели дать пару интервью и комментариев по поводу происходящего, они действительно устроили такой себе праздник с кучей разных артистов и приглашенных гостей, которые и свернуть особо не получится — оружие видимо собиралось в контейнеры до входа на территорию (правда, не всё, но это уже был их маленький секрет), а люди не носили с собой плакаты или какую-то особую атрибутику, не давая особо поводов.       А Хартфилия, стоя под гирляндами и фонариками, навешанными над головой, только теряется меж светом звёзд и искусственным светом, так ярко слепящим глаза. Их утопия с надеждой на будущее, этот сладкий привкус счастья, когда до победы всего пару шагов и когда радуешься от каждого успеха, даже мизерного. Кто-то её случайно задевает, спеша попасть поближе к сцене — сейчас выступает какая-то популярная Нью-Йоркская группа, поёт о свободе и прошлом, иногда каверы на уже давно забытые песни; она слышит краем уха ярую дискуссию по поводу какой-то новости, совсем глупой и беззаботной, ещё кто-то из толпы обсуждает планы на ужин так громко, что компания слева тут же нагоняет и просит присоединиться. У них долбанный праздник и так хорошо от этого, что она и сама подходит поближе к поющим, чувствуя мурашки от вибрации колонок. Чёрт возьми.       Из мыслей-эмоций её вырывают крепкие объятья и восторженные рассказы о чём-то в другом конце — Стинг и Роуг только вернулись с дежурства, передавая привет от Минервы и заставляя её время от времени вставлять какие-то ненужные обещания увидеться, прекрасно помня, что они только сегодня вместе отобедали.       Ах да… Академия восстала против системы и, как результат, почти все теперь с ними. Как и ещё десятки-сотни организаций, которые помогают им сейчас.       Возвращается к своим реальным обязанностям Люси только через минут двадцать, снова проверяя заученные списки и пытаясь найти людей, которые готовы что-то сделать. — Хей, нас там ждут на небольшом собрании, — Нацу пару раз трогает её по плечу, чтобы отвлеклась, — Нас там ждут на собрании. Заканчивай и приходи. — Что-то срочное? — он машет рукой, мотая головой влево-вправо. — Тебя подождать? — Можешь идти. Я объясню Кане, что делать, и приду. — Давай.       Драгнил снова скрывается в толпе, а она пытается пробраться в знакомую палатку, выискивая там Альберону. Та привычно рассказывает кому-то из неизвестных уже перекрученную историю о том, как они с Люси познакомились и какими были их студенческие года, ещё до всего этого. У них в участниках дети лет семнадцати, они даже не помнят жизни без зомби и вечных запретов.       Все разочаровано-недовольно стонут и берутся помочь как только блондинка всучивает списки и остальную ерунду, потратив ещё с минут пять на то, чтобы обьяснить всё как следует. Фан-база подруги ещё заманивает, визжит так по-детски и забавно кружатся вокруг неё, что ей аж так и хочется задержаться совсем на немного дольше — пару минут ведь ничего не испортят? Шатенка и сама улыбается так лениво, раскидывает руки в стороны и довольно показывает этот удивительный мир, где легко и уютно. Люси всё же впихивает ей работу, говоря зайти, как освободиться.       До палатки «главных», где официально они хранили всякие документы и где рядом всегда орала музыка, она добирается бегом, пару раз врезаясь в кого-то и впопыхах извиняясь, не зная даже, уловили ли её слова люди. Внутри же — мертвецкая тишина с отблесками веселья снаружи. Кажется, даже Эрза давно не была такой серьёзной. Чёрт подери, Эрза. — Они всё ещё считают нас клоунами. Особенно после того, как у нас здесь выступила половина эстрады, — начальница устало потирает переносицу, не отвлекаясь на Хартфилию и её попытки занять место ближе к центру разговора.       Кажется, никто, ни Грей, ни Ласкас, ни ещё пару людей не заметили её опоздания, кроме милой улыбочки от Джувии и приветственного кивка от Нацу. — Конечно они выступают, если этого не будет, то всех нас разгонят ещё быстрее, — Фулбастер. — Вечный парадокс: устраиваем что-то серьёзное, так нас разгоняют, устраиваем весёлое — так мы клоуны, — Драгнил. — Да, спасибо, все это уже поняли, — брюнет, казалось бы, просто недовольно рассматривает ногти, желая поскорее с этим закончить. А ведь его и не наругаешь особо — слушает ведь и анализирует. — Грей. — Молчу. — Что делать? — Скарлетт; с надеждой и усталостью, пытаясь вырвать пару неплохих идей от других. — Муравью хуй… — Господи, Грей! — в ответ тихое причитание — «Один раз сказал» — и такий же тихий шлепок по лицу, пока Джувия пытается его хоть как-то привести в чувство. — Беря во внимание все факторы, которые пред нами, стоит сделать либо что-то достаточно яркое и нарушающее, либо что-то незначительное и в рамках дозволенного, но с явным подтекстом. — Например? — женщина мнёт губы и пожимает плечами, давая самой себе время на то, чтобы как следует обдумать свой следующий ответ. — Можем читать лекции. У нас есть полно слушателей, привлечём пару каналов, которые транслировали нас раньше. Проблема: это не сильно отличается от того, что мы делали до этого.       Дреяр недовольно вздыхает, скорее показательно и уж слишком громко, не позволяя ей даже закончить свою мысль как минимум позитивно. — Или можем не придумывать всё заново и следовать изначальному плану. — Учитывая активность в Капитолии, — она делает явную паузу, стараясь выделить именно начало этой фразы, — я бы не стала этого делать. Большой риск. Слишком большой, — Люси хмурит брови и пару раз мотает головой, смотря рыжей прямо в глаза: та словно не замечает. — Эрза, всё, что мы делаем — уже большой риск. — Да, но мы всё время были прикрыты адвокатами. Или я зря консультировалась и привлекала столько людей? — Нет, конечно, но мы не можем всё время только и делать, что консультироваться с адвокатами. У нас не останется времени на действия, — Хартфилия. — Но и слишком активно вести себя мы не можем. На нас сразу же нападут, Люси. И я говорю про военных, которые по сравнению с той толпой на улице — небо и земля. — Большинство той толпы — те же самые военные, просто без формы, — Драгнил. — Но большинство не хочет умереть, в отличии от собак Зерефа, которым, мягко говоря, плевать, — конечно же, Фулбастер.       Тишина. Все настороженно оглядываются друг на друга и особо не пытаются услышать всё, что стоило бы. Кажется, сидеть и делать особо нечего, учитывая определённые данные, что они получили буквально пару часов назад, не влетит никому, но босс словно и не слышит. — Хорошо, давайте тогда Хартфилия будет давать бесполезные и вьевшиеся лекции каждый день и фоткаться с плакатами для газет, чтобы все окончательно разочаровались в нашей организации. — На что ты намекаешь, Лаксас? — На то, что нам нужен этот протест. Вы только представьте: все участники нашего недовольства идут колоннами в обе стороны города прям с Молла. Такое будет невозможно не заметить! — он даже руками машет как-то интенсивно, восторженно сияет глазами и даёт эту искру безумия. — От бизнес-центров и аж до жилых домов! — Звучит разумно, — тихий голос Джувии не особо выделяется из шумов на фоне, но, тем не менее, не остаётся незамеченным. Эрза только гневно сверяет её взглядом, складывая руки под грудью и вставая со своего места. Снова пытается в манипуляции. — У нас больше тысячи людей за спиной. Как ты собираешься это организовать?       Блондин задумчиво трёт подбородок и только радостно улыбается, понимая, что его «играть в игру под названием «Буду делать вид, будто не готовился и уж точно не продумал всё заранее» выглядит как-то глуповато. Особенно учитывая контингент, что тут собрался. — Отберём сто на роль «полиции», пригласим ещё пару медиков. Вести всё будет Хартфилия. В другую сторону — ты или Локсар, её снимки с Харт были фурором, помнишь? Ещё в толпе раскидаем моих людей. Всё пройдёт идеально. — Если на нас нападут за несанкционированный митинг? Что будем делать? — Развернёмся и пойдём обратно, в чём проблема. Перенесём на другую дату, не знаю. — Это не школьное мероприятие, здесь нельзя просто «перенести на другую дату». — Но при этом можно созывать половину эстрады на ивент, где мы пытаемся свергнуть власть. — Это лишнее, Лакс, — Нацу озвучивает общую мысль, поднимая ладонь вверх. Тот только примирительно кивает и бросает почти беззвучное «Извините». — Мы можем выдать людям оружие. Никто не сунется, если мы это сделаем, — та самая тихоня-Джувия только мило улыбается, поглядывая в блокнот. — Что, прости? — Я говорю, что мы можем вооружить людей. А что? Мы ведь живём в опасные времена, никто и придираться не будет. Законом не запрещено. — Джу? У меня есть пару вопросов? — Люси поражено глядит на подругу, словно не веря, что именно она могла такое сказать. — Я имею в виду неофициально, — тут же добавляет она, желая придать беседе более реалистичного виду, — Мы не при чём, люди сами чувствуют себя небезопасно, высказывая своё мнение. — Да, это будет практично. Хотя и не совсем здраво. — Эрза? И ты туда же?       Ласкас же только неодобрительно мотает головой и кашляет пару раз, давая всем время, чтобы обратить на него своё внимание. — Если люди выйдут с оружием, нас тут же прикроют. — Но мы уменьшим уровень опасности. Тем более, что за оружие стоит намекнуть не всем, а только нужным людям. Это действительно сможет решить большинство наших проблем. — Мне кажется, — Люси и сама делает небольшую заминку, перенося всеобщие взгляды на себя, — это всё только усугубит. — Люси, мы несём ответственность за всех. Если что-то случиться? Если людям придётся обороняться, что нам делать? Помахать белым флажком? Или сказать, что мы сейчас разойдёмся и им не стоит паниковать? Кто будет слушать, мм? Это опасно и несёт риск, поэтому мы тоже должны быть готовы к ситуации. Пусть и такими методами, — перед ней — властный силуэт Эрзы, в голове же мысли о том, что она перешла с официального тона на более-менее простой. Сомневается? Почему? — Может, ты и права… — А я впервые за долгое время солидарен с Хартфилией. Если у нас будет оружие и они об этом узнают — а они об этом узнают — что мы будем делать? Нас везде таким дерьмом польют, что можно сразу вещи складывать. Тем более, это ведь мирный протест, разве нет? Обычный митинг с плакатами. — Дреяр, ты, видимо, не знаешь, как работают протесты. — Нет, я прекрасно всё понимаю, поэтому и говорю — оружие будет нашим главным провалом. — Тут вопрос безопасности, а не имиджа.       Мужчина смотрит на силуэт женщины снизу вверх, но то, как он вальяжно раскинулся на своём стуле, то, как закинул ногу на ногу и то, как спокойно говорит, словно и не переживая вовсе, а вместо этого покатывая ручку по столу, и так говорит само за себя. Люси смотрит вправо и видит того Дреяра, которого знала ещё много лет назад, когда он был серьёзным и ответственным, когда выбирал разум и когда не думал о своей шкуре так, словно она у него особенная.       Она видит в нём Лакса — того самого, которого отец нехотя закинул в армию, а тот взял, и полюбил всё это дело. Того, который не любил читать книги, всегда ругаясь на большие текста, но робел, выпрашивая у неё краткий пересказ какой-то из историй, что она совсем недавно прочла. Того, что неумело спрашивал советы у старших, чтобы удивить её чем и всегда молча обижался, когда она переплёвывала его. Может, именно это и погубило в нём мальчишку — женщина не сможет быть лучше, а значит, я должен её сломить. — Будут ли военные нападать на мирный протест без оружия, если после этого Зерефа возненавидят и те, кто до этого были на нейтральной позиции? — А если нападут? Если он решит убрать проблему таким способом? — он только смеётся на её слова, с такой явной издёвкой. — Учитывая твои «если», может произойти всё, что угодно. Я же озвучиваю наиболее разумный вариант с его стороны. — То есть ему неразумно портить имидж? — И нам тоже. Вся популярность организации только благодаря это самому имиджу Хартфилии. Скажите, если я неправ. — Технически… — Грей, блять, заткнись, — все удивлённо таращатся на Скарлетт, и сами боясь открыть рты.       Такой Эрзы, напротив, она не видела никогда: она теряется и мечется с одной мысли на другую, искренне не понимает в чём её проблема и пытается им донести то, что важно ей, потому она не бывает неправа, она просчитывает всё наперёд и оценивает все варианты, советуясь и интересуясь мнениями со стороны. Она одета с иголочки и всегда держит лицо, она знает что и как говорить, как двигаться и даже какое лицо делать, донося ту или иную идею, она находит ко всем подход, иногда грубо, но удерживает всех в узде, она лидер.       Но не сейчас. Сейчас она настолько погрязла в сомнениях, что, казалось, будет нести свою точку зрения даже, если всё вокруг исчезнет. Потому что Эрза тоже не умеет проигрывать и не любит признавать, что не она здесь главная. А ещё потому что чужие идеи она собирает заранее, чтобы потом выдать их за свои — так легче удерживать ситуацию под контролем. И их это уже не раз спасало.       И они, сидя этим треугольником, стоя перед Хартфилией потерянным силуэтом по одну руку и воспоминанием прошлого по другую, именно они сейчас и понимают, что конкретно происходит, ведь никто не сможет принять решения — им не позволят. Поэтому Лаксас и подкидывает полено в их костёр. — Люси будет вести протест. Если кому и решать, то ей — она лицо «51 штата» и она подвергает себя наибольшей опасности. — Вы ведь понимаете, что это серьёзное коллективное решение, а не?.. — Хартфилия не готова. Она прекрасно осознаёт и оценивает, оглядывается по сторонам и только видит удивлённое и непонимающее лицо Каны, только-только зашедшей к ним. — Люси, мы все здесь из-за тебя. Подумай хорошенько.       Скарлетт всё ещё молчит. Она долго-долго смотрит куда-то вдаль, на ткань палатки, пока не присаживается, опуская руки на стол. Эта самая тишина уже становится невозможной в их понимании. — Согласна. Ты — причина, по которой у нас получилось хоть что-то.       Знает ли блондинка, что от её слов будут зависеть тысячи жизней и их свобода? Да, от того и тяжелее. Она мечется взглядом, пытается понять хоть что-то и старается заглянуть в глаза начальницы, словно переспрашивая: всё ли она просчитала? Всё ли сошлось? Каждый ли из её выборов приведёт к наиболее актуальному?       Тихий кашель Нацу, извинения, забота Джувии и шорох Каны, постукиваниями Грея по спине Драгнила, щёлканье ручкой от Лаксаса, шум бумаг Эрзы — всё это только сильнее давит на ситуацию, так что Люси закрывает глаза ладонью и понимает, что она уж точно не сможет всё правильно обсосать в своей голове. Как минимум не сейчас.       А именно в таком положении она полагается на своё сердце. Или на сострадание. — Мы будем безоружны, потому что это мирный протест. Точка. *** — Хей, — она поворачивается и моргает пару раз, пока не понимает, что к ней в палатку зашёл Драгнил — он треплет её по волосам, глядя на ещё не проснувшуюся её, Хартфилия даже не ругается, просто застёгивает штаны и пытается угрожать привычным «Укушу», забавно морща нос. Ему, кажется, что она одна умеет вот так непосредственно, чтобы несерьёзно возмущаться и пытаться сконцентрироваться на чём-то своём, иногда озвучивая мысли, — Доброе утро. Лю, ты знаешь?.. — Мм? — она затягивает шнурки на своих ботинках и только поправляет лезшие волосы — ещё не успела собрать. Нацу же, ловя замешательство, тут же хватает её майку и довольно отходит на пару шагов назад, пока до неё не дойдёт. — Стой, мне надо!.. — А ты догони.       У Люси лицо похоже на знак вопроса так сильно, что он только улыбается широко-искренне, так по-детски, довольно мотая майкой перед собой. Она вздыхает и прикрывает глаза ладонями, надеясь, что он шутит. Драгнил всё ещё скачет по другому концу палатки, прячась меж впихнутыми внутрь столами. — Отдам за поцелуй, — аж язык высовывает, задирая её. — Господи, тебе сколько лет?       Он только пожимает плечами. Улыбаются.       Люси знает, что сейчас будет, но настолько ей сонно и непривычно, что когда она делает шаг навстречу мужчине и он тут же отбегает, она действительно упирает руки в бока и супит брови, замирая на том месте, где и остановилась. — Так… Мы играли по другим правилам, — он удивлённо моргает глазами и мотает головой в неверии. Потом хитро жмурит глаза. — Тебе нужна майка или нет?       Ей требуется пару секунд, чтобы принять правила и завязать волосы в хвост, откладывая в сторону расчёску. — Хорошо, — и она имеет в виду, что играть будет до последнего.       Люси ведётся, и сама ловит этот задор-настрой, радостно бегая по палатке с мешающими волосами и только визжит, когда он её дурит слишком уж очевидными движениями: она просчитывает наперёд, но настолько ей весело от того, что они играют в догонялки, что под ногами зелёная трава, а где-то за стенами палатки уже играют мелодии ранних-ранних жизней-артистов, что только время от времени хлопает в ладоши, не в силах сдержать эти эмоции, лезшие наружу. Так это… не в духе последних событий. Так оно искренне вырывается с простых действий и дурачеств.       Когда они всё же понимают, что пора заканчивать, Нацу позволяет себя словить, подыгрывая ей — она это замечает, но и сама пару раз глумится над тем, что она победила. В ответ — лёгкая щекотка под женские попытки сбежать и мужские ладони на её талии, когда совсем-совсем близко, за момент до поцелуя, но оба стоят в этом осмыслении, глядя друг другу в душу. — Знаешь, я много думаю в последнее время, — он аккуратно поправляет её чёлку, проводит пальцами по волосам и только убирает руку обратно, замолкая от того, как нежно она улыбается. — Это хорошо. Только Грею не говори, а то засмеёт, — тихое цоканье, игривое такое. Женский смех — хихиканье. — Я рад, что всё так получилось. Знаю, я поступил очень плохо, но… Я ведь себя оправдываю, да? — Люси обеспокоено сводит брови, не особо понимая, к чему он клонит. — Я действительно рад, что это было… это... нужно?.. Нам. Тогда. — Ты правда так думаешь? — в чужих-родных глазах столько сомнений и моментов передумать одночасье, что Хартфилия только аккуратно перемещает ладонь ему на сердце, чувствуя, как оно бьётся всё чаще и чаще. Они молчат пару секунд, давая время на правильные слова. — Не знаю, но… Да, я думаю, нам это было нужно. Чтобы убрать все недосказанности и всё остальное. Я не смог бы сказать раньше — ты бы не позволила, а позже — этого всего бы не было. — Наверное, в твоих словах даже есть смысл, — он сияет от её спокойного шёпота. — Но я всё ещё козёл. Просто уточняю. — Хорошо, — кивает, — Не будем особо на этом зацикливаться. Не хочу, чтобы ты винил себя за желание жить.       И Драгнила словно срывает: он переживает столько всего за этот миг, что всё, что было до этого словно теряет свою значимость. Люси это пугает, так что она только останавливает себя, чтобы не сказать чего лишнего, забирая у него миг. — Ты мой путь, Лю, ты стала им еще в тот момент, когда вышла покурить на тот балкон. Такая уставшая и такая спокойная, ты не представляешь насколько же я тогда оторопел, глядя на то, как женщина, которую ищет всё правительство этой страны, просто курит чужие сигареты на балконе неизвестного ей дома в одном полотенце. Я уже тогда видел в тебе саму… — он задыхается от этих эиоций, прерывает свой монолог в поиске чего-то такого точного-подходящего, что Хартфилия только приоткрывает рот, послышалось, никак не правда. Она чувствует, как глаза слезятся, а перед ней всё ещё это лицо: такое родное, с этим возбуждением от того, что всё же решился, радостное, — Нет таких слов, чтобы описать ту уверенность, которая от тебя исходила, потому что я знал, что любое моё неверное движение и у меня был бы нож в горле, но при этом ты смеялась, ты мило улыбалась и болтала, ты…       Он прижимает её ближе, поднимается ладонями по спине и зарывается всего на пару секунд носом в блонд волос, отодвигаясь лишь для того, чтобы заглянуть в эти глаза: они горят, буквально пылают от того, что он говорит и словно спрашивают весь мир этим немым криком от счастья. Это неожиданно. От того ещё приятней. — Ты для меня стала глотком эспрессо утром выходного дня в ленивый зной, перемешанный с лучами солнца и тишиной города.       Он сам же стирает слезу с левой щеки, проводит зачем-то большим пальцем вниз-вверх пару раз, а потом быстро-быстро целует в нос, в лоб, оставляя этот поток в голове. — Ты для меня всё. Я никогда такого не испытывал, никогда. Ни с кем и нигде, для меня всё это настолько захватывающе, что если ты мне сейчас скажешь пойти уничтожить весь мир, я это сделаю. Я тебе всего себя отдать готов. Ты и есть для меня мир.       Люси сжимает рукава его футболки, всё ещё молчит поражено и только пытается вернуть себя в реальность тканью между пальцев. Пока не получается особо. — Я сейчас звучу как в этих фильмах, да? До чего я докатился. — У меня мурашки по коже, — они снова шепчут, Драгнил прислоняется своим лбом к её и улыбается только счастливее, щекоча женские плечи — сдави сильнее и она сложится как оригами бумажное. — Я чувствую. Это так забавно. — Ущипни меня, пожалуйста. Просто проверить, — он не щипает, только целует пару раз куда-то и где-то, снова убирая волосы. Она обхватывает спину, прячет маленькие ладони где-то на лопатках и мягко водит пальцами, немного вверх, потом плавно вниз. — Я настолько плох? — в ответ на ухмылку этот дикий восторг и приоткрытые губы. — Нет, просто я… Знаешь, ты тоже для меня многое значишь и вот эти эмоции, которые я ощущаю, когда… — Нет, не говори ничего. Оставь этот момент себе. Договорились? Он только для тебя.       Люси кивает. Не знает, что ещё делать и только кивает, совсем чуть-чуть, так, скорее трясся головой незаметно. — Ладно. Хорошо.       Поцелуй: такой нежный и спокойный, как будто самая важная часть его слов, он позволяет ей полностью забыться в том, что произошло и только удерживает её руками, чтобы не упала. И ей почему-то хочется, так хочется, что она позволяет себе расставить, плавится под крепкой хваткой где-то за талию, где-то за спину, наслаждаться истине своим моментом и чувствовать дыхание на себе, этот пожирающий взгляд, как когда смотришь на котенка — настолько тебе хочется обнять, настолько прижать к себе этот комок счастья и не отпускать вовсе, что мужчина только теряется во времени, останавливаясь лишь тогда, когда женские губы распухают приятно.       Эта широкая улыбка. Раскосые глаза и непорядочные-расстрёпаные волосы. Лёгкие морщинки. Зелень взгляда. Шрам на шее и ровный загар. Грубоватая кожа на ладонях. Жар тела. — Твоя майка, — Нацу достаёт её из заднего кармана джинс и держит на одном лишь пальцем близко-близко к её лицу.       Вот же засранец. Люси остаётся только снова полезть за поцелуем, чтобы укусить за язык. Совсем чуть-чуть. Для профилактики.       Их прерывают громкие возгласы Стинга и Роуга, возбужденные отчего-то и невозможно смешливые, так что они спешно пытаются привести себя в порядок и делают вид, будто ничего не было, когда мужчины спрашивают, можно ли войти. Они же только радостно говорят о том, что будут идти вместе с ними и что их уже все заждались, приходится переключаться на мысли глобальнее, неловко хихикать от редких переглядок и переводить общую беседу в более нейтральное русло. Практически опустевший лагерь кажется чем-то настолько странным-невыносимым, что Люси и самой хочется поскорее добраться хоть куда-то.       Но в глазах мужские разговоры и подколы, которые уж слишком граничат с ощущением реальности.       Наверное, поэтому она и приходит в чувство лишь посреди толпы.       Люси идёт уже не первой, уступая своё место энтузиастам и стараясь затеряться где-то в толпе: она просто пятно среди таких же, кроваво-багровых, ярких, они оставляют свой след альмандином на фоне этой серости вокруг. Нужен ли?..       Блондинка ловит на себе пару косых взглядов со стороны штабовцев и только вздыхает, примирительно кивая головой, натягивает улыбку и высоко-высоко поднимает ладони, пробираясь вперёд. Она кричит: «К свободе!», а толпа вторит за голосом, не зная даже, кто это — им и не надо, пытаются сфокусироваться на скачущем силуэте Хартфилии далеко впереди, она мигает своей непорочностью, истошно рвёт горло в криках об их мечтах и только заводит сильнее и сильнее; в голове всё ещё играют краски сомнения, она давит голыми руками ту самую часть себя, которая не кричит, вопит о безысходности ситуации, а сама только повторяет и повторяет эту их новую мантру, глядя в глаза тысячам людей откровением, правдой того, что они пытаются донести.       Она за эту правду голову готова отдать, настолько верит в неё; понимает, что и в этом себя убедила, всё ещё перебирая варианты помрачнее время от времени.       К ней тогда подбегает Нацу, поднимает высоко-высоко, аж до неба, и она только смеётся, разглядывая вот эту длинную линию из последствий, то, как слепо люди отдаются любой надежде на спасение, с каким трепетом делают шаги вдоль города и с какой болью отрывают все свои остатки прошлого, попыток на спокойствие, приезжая сюда. У неё самой на душе что-то ёкает от этого очертания самого отчаяния. Люси впервые ловит себя на том, что сомнения сменяются пониманием того, что если не они — то это вряд ли сделает кто-то другой.       И Хартфилию аж прет от этого мимолетного ощущения то ли от моральной победы, то ли просто от этих эмоций. Нацу снимает её и она только оставляет пару поцелуев ему на губах, радостно продолжая «работать». Уже через пару минут скорее всего будет уставшей и без сил совершенно, тех, что эмоциональные, что надо восстанавливать путём собственного умиротворения. Драгнил показывает, что у неё шнурок развязался, пытается ей что-то сказать и только продолжает вести шествие вместо неё, давая передохнуть немного: им остаётся совсем недалеко до стены и первой, мнимой и незначительной, но победы. Они ведь почти что прошли по целому городу! И им даже никто не смел помешать.       Этого так просто оставлять нельзя, нужные люди уж точно сделают из этого событие. В хорошем смысле этого слова.       Она опускается, чтобы завязать шнурки, чувствует движения вокруг себя и это тепло, исходящее от окружения, и сама на время растворяется в этом движении, пока не замечает: что-то не так.       Кричат уже и не радостно.       Когда она слышит, как равномерный топот сменяется боязливыми визгами и падающими плакатами об асфальт, Люси стремя голову несётся вперёд, к Нацу. Когда протискивается между людей и пытается увидеть в просветах то, что происходит, и сама замирает рядом с Драгнилом, что там неожиданно не может сдвинуться с места.       Это проклятие — их личная ноша, ценою в жизнь.       Когда она видит таких же шокированных, что сбивают обезумевшие и испуганные, она первым же делом отвешивает рядом стоящему мужчине леща и просит ей помочь, пытаясь растормошить людей рядом — для неё не впервой, что делать знает, других в обиду не даст. Тем более учитывая, что это из разряда тех вещей, которые регулируются не ними. — Мы все умрём! — паника охватывает постепенно, заставляя людей драться и ругаться, пытаясь скрыться хоть где-то, а тихие визги Хартфилии с попытками попрыгать, помахать руками и разбудить «отключённых» кажутся глупостью на фоне всего этого хаоса.       Она самолично видит, как по какому-то мужчине пробегаются люди, игнорируют его крики и уж точно не пытаются помочь встать, так что она только указывает какому-то парню — совсем ребёнок — идти за всеми и помогает пострадавшему подняться, чувствуя слёзы у себя на плече.       Чёрт подери… В какой же заднице они оказались… — Люси, что делать? Что нам делать? — Нацу обеспокоено оглядывается, пытаясь уходить, а она только теряется между дисциплиной и самоспасением, продвигая людей и контролируя ситуацию.       Где же все эти нахваленные люди Дреяра?! — Не знаю, Нацу… — она передаёт этого мужчину в руки какого-то незнакомца, успокаивая тем, что они скоро будут в безопасности, и снова возвращается лицом к угрозе, понимая: худшее только впереди, — Нам надо их задержать. Скоро приедет армия. — Как? Я собирался на протест, знаешь ли. — Нельзя допустить массового вторжения в город. Я сейчас не только про наши интересы.       На них пёрлись зомби. Те самые твари умело и достаточно быстро залазили в дырку в стене и шли на них прямо посреди белого дня, невзирая на все свои, казалось бы, видовые привычки. Мало того, в редких рядах Псов появлялись Тигры и Кролики, пугая своей массовостью.       Кажется, все уже и забыли, каково это — грызться не с людьми. — Здесь недалеко есть магазин оружия… Сколько у нас есть минут? — От силы три. Подмога будет через минут восемь. — Я могу спросить «Что за нахрен» для морального успокоения или я упустил тот момент, когда такое большое количество зомбаков вторгалось в город помимо начала эпидемии? — Люси не надо даже на него смотреть, чтобы дать понять, что в её голове крутятся такие же мысли. — «Какого хуя» будет уместней.       Когда людей застывших, кричащих и испуганных почти не остаётся, Нацу и Люси в который раз удивляются уже от скорости этих мертвецов, спринтуя в сторону того самого магазинчика. Там чуть ли не сбивают с ног Стинга, Роуга и ещё пару энтузиастов помочь, маша рукой в нужном направлении и пытаясь объяснить ситуацию не задохнувшись при этом. У неё действительно затряслись колени, когда испуганный продавец оружия пытался выглянуть на улицу и одновременно с этим не делать вид, будто он взволнован, наблюдая буквально в паре десятков метров толпу заражённых. На улице они улавливают женский крик, который перерастает в безудержную молитву, на соседней стороне пару витрин окрашиваются в бордово-алый цвет.       Хартфилия только хватает какой-то из выставленных дробовиков и жёстко требует патроны, прихватывая также топор из набора пожарной безопасности. Сразу за ней вылетает Драгнил, кладя ей руку на плечо и прося успокоиться. Один из Кролей, словно играясь-опасаясь, вырывается вперёд, неуверенно прыгая к ним с мужчиной и пытаясь напасть как-то неожиданно. Женщина подобной дерзости удивляется, но только бьёт по этой твари топором пару раз, пока труп не остаётся под ногами безвольной тушей. — Твою ж мать… Я их такими никогда не видел. — Новообращённые. Такое было при зачистках, массовые и наглые, из-за этого большинство и погибало, — к ним присоединяются остальные, — Вопрос: откуда здесь тогда так много видов? — У вас тоже есть чувство, что это не случайность? — вопрос Стинга пропадает в диком рёве. Большинство сразу поняли, что здесь происходит.       Огромная толпа, что надвигалась на них с такой скоростью, что и представить себе страшно, всё пополнялась и пополнялась новыми видами, которые в таком количестве были смертоносными для них. Не просто для них, для большей половины города. Это уж точно не было дурацким совпадением или какой-то нечаянностью, учитывая, что по обычному устрою — что уж говорить про, мать его, столицу — всё это действо должно пресекаться ещё в десятке километров от самой границы. Где патрульные стен? Где полицейские? Где хоть кто-то? У них даже средств связи нет, чтобы связаться хоть с кем-то, потому что все рации ушли на людей Дреяра, которых как и след простыл. Люси действительно молилась, чтобы они занимались сейчас той толпой, а не просто свалили в безопасное место, оставляя весь тот дурдом на самих же людей.       Чёрт, есть же ещё местные жители… — Так, вы двое отправляетесь за всеми, ищите добровольцев помочь и, что самое главное, просто обязанны донести ситуацию в штаб. Роуг, возьми ещё двоих и наберите как можно больше припасов. Мы выпишем им столько чеков, сколько понадобиться. Нацу, Стинг… — Да, мы знаем, что делать. Давай, красотка, у нас не так уж и много времени на разговорчики.       Сказать честно, Люси не думала и не верила, что рассказы в тренировочном лагере о том, как же именно они переживали зачистки и каков план действий при нашествии большого количества мертвяков не провальный пригодится ей хоть раз в этой жизни. Ещё реже она мечтала о том, чтобы снова оказаться в подобной ситуации, то есть меньше нуля раз. Тем не менее, она выхватывает пистолет у кого-то из стоящих и «не проснувшихся», кому она раздала приказы, и быстро целит в живот идущим ближе всего Псам, тихо считая себе под нос. Здесь было уже около сорока, а это ведь учитывая, что она видит только ближайшие ряды. Блять, блять, блять! Главное, чтобы с той стороны, где ведёт Эрза, их не ожидала такая же ситуация.       Чёрт подери, а если… Нет, сейчас не место таким мыслям, их цель — остановить то, что происходит у них, а уже потом помогать Скарлетт и остальным. Если эта помощь им потребуется, конечно.       Перед ней вваливают лавочку, потом ещё одну, она и сама ставит пару мусорных баков и накидывает веток с кустов, будто это действительный вариант обороны, который им поможет. Горшки с крылечек каких-то людей и вообще вся остальная утварь декора идут в эту же линию, образуя что-то настолько нелепое, что она только хихикает себе пару раз под нос, не веря в то, чем она занимается. Нервная дрожь в руках и горячие слёзы на щеках мешают целиться, когда она убирает ещё пару ближних, остервенело вытирая лицо рукавом куртки. Хозяин всё того же магазина спешно выносит взрывчатку и другие вещи,       Было ли известно тем, кто в этом замешан, что он собирался уйти домой, если бы его не задержал друг своим визитом?       Их спасли буквально две минуты разговора про последний футбольный матч, транслируемый вчера. Твою мать! — Лю? Мы в любой момент можем отступить, не пугайся так.       Нацу оставляет мимолётные прикосновения на плечах, талии, спине, руках, хоть где-то, пытаясь вернуть Люси в реальность и не особо мешать её стратегиям в голове, только вот там пусто… Она действительно не понимает, что им делать, видит, как тупо они плетутся вперёд и как Роуг пытается безуспешно снимать дальних Тигров со снайперки, только вот неудобно. Ничего не удобно делать в такой атмосфере, когда какой-то из добровольцов стоит на коленях и взмывает к Господу вместо того, чтобы им помогать, а Стинг уже с секунд двадцать не может зарядить автомат, хотя делает это и так каждый день. Чем отличается практика от теории? Тем, что…       Девчонка рядом роняет свою винтовку и визжит, закрывая уши, приседая, пытаясь спрятаться, пока какой-то Пёс, упущенный из виду, перелазит через найденную бочку, протягивая к ней свои мерзкие руки. Её мужчина тут же выпускает два выстрела из пистолета ему прямо в голову, добивая потом битой. Как они его упустили? Нет, кажется, он действительно… бежал?! Днём?!       Так, у них буквально нет времени на всё это. — Отставить удивление! — Хартфилия помогает Эвклифу с патронами, поднимает его на ноги и привлекает всеобщее внимание поднятием руки. — Действуем по ситуации! Это факт: эти зомби мутировали в более опасную форму, но пробиваются-то они также! — Помощь уже скоро будет. Нам надо просто уследить за тем, чтобы эти твари не лезли в дома и не сильно подходили к нам.       Чёрт, она совсем забыла про дома… С парочки окон виднелись редкие выстрелы местных жителей, а все магазины закрыли свои витрины железной защитой — метод предостережения, придуманный теми, кто не особо желал жить прямо на стыке миров, но также и не имел особого выбора. — Роуг, полезай по пожарке на крышу. Мы все знаем тут, что ты лучше справишься с общим планом, на нас внимания не обращай. — Ты уверена, что вам не нужна будет моя помощь здесь? — он тщательно набирает патронов в рюкзак, накидывает ещё пару механических деталей и на всякий случай прихватывает Коряк к выбранной до этого М24. Люси кивает пару раз и ловит замах биты прямо перед лицом, приседая: да что ж такое? Она и сама выбрасывает руку, помогая Драгнилу со своей защитой, прежде чем бросить короткое «Бегом!». — Нас восемь человек здесь, работаем парами. Если вы чувствуете, что это конец, даю добро отступать. — Ну же, народ, всего пять минут и мы будем героями. — Главное, чтобы не посмертно. — Я думала, мы Грея специально в тот фланг справили.       Нацу нервно хихикает, вызывая всеобщий смех, такой истеричный и с надрывом, что Люси и сама выпаливает с половину своего магазина, прежде чем прийти в себя. Взрослый мужчина, владеющий этим самым магазином и оставаясь в её глазах «Фланелевой рубашкой», как она его мысленно прозвала, тихо напевает себе под нос Квин, кажется, «Another one bites the dust» и она понимает, что это, возможно, и есть их спасение от этой нервозности.       Тихий припев действительно поднимает группе настроение, пока она выпускает пули в идущих впереди Псов и пытается уловить парочку Кролей, которые, как назло, словно специально дразнятся вот этими своими глупыми манёврами, когда пули уходят в никуда. Чёрт! Это точно не обычные зомбаки со своей тупостью и привычной медлительностью. В рядах мёртвых мертвецов (её подобные каламбуры даже не смешат как обычно) становится протискиваться тяжелее и тяжелее, поэтому когда какой-то парень справа кидает найденную гранату, поваливая сразу четырёх Тигров одного Пса, Люси не скупится на комплименты, глядя на то, как тварям тяжело перелазить через своих же собратьев.       А потом им прочищает дорогу Свин, заставляя остальных замереть, понимая, что они совершенно про него забыли. Драконов нигде не было, что, естественно, радовало. Хартфилия оглушает его гранатой и даёт Драгнилу выстрелить целую обойму в ногу этой туши, но зомби, упав, всё ещё продолжает лезть вперёд к ним. Она останавливает других от подальших действий, потому что едкий газ, скрывающийся под слоями кожи, никто не отменял. Тигры молниеносно учатся перебираться через завалы. Какого хуя?! Что с ними не так?!       Твари всё ближе и ближе, этот поток, как назло, не прекращается вовсе, а элементарной подмоги всё нет, да что там об этом говорить, у них и патронов-то не бесконечное количество. Что делать? Что им делать?       Когда им приходится отступать на пару шагов назад от собственной же баррикады, она переглядывается с Драгнилом и всё же принимает решение. — Отступаем! Давайте, хватайте хоть что-то лёгкое! Быстрее! Быстрее! — Тигр прыгает на «Бороду» и буквально разрывает ему руку, пока он, подавляя этот ужас в своих же глазах и диком желании не то, что закричать, а буквально истошно завопить, кидает в остальную толпу гранату и поднимается бежать за ними, хлопая своего друга по плечу. — Роуг! — блондин мечется и к своему товарищу, пока Драгнил пытается его оттащить ко всем, буквально крича в ухо что-то на подобии «Да он в безопасности, кретин!».       Та девчонка смывается первой, заливаясь в слезах. Ещё двое парней, присосавшимся к ним, и сами дают такого дёру, что теряют пару коробочек с патронами прямо посреди дороги. Люси протягивает истошное «Блять!», а потом только хватает их всех за рукава, как попала и как смогла, заставляя бежать вперёд. А через пару метров буквально-таки начинает задыхаться, замечая высоко выстроенные блоки справа и слева между домами. Стоп, такие ведь были и там… Вряд ли бы их поставили для того, чтобы они не сходили с дистанции, люди с нашивками их организации и сами следили за этим, неужели?.. — Хартфилия, твою мать! — её мужчина хватает её за ладонь, пытаясь привести в чувство, и она только благодарно кивает, догоняя остальных вместе с ним. — Нас хотят истребить. Зереф хочет свалить всё на заражённых. — Я тоже об этом думал. Ничего, разберёмся. Это нам только на руку. — Да, нам это на руку. Всё будет хорошо.       Когда они видят ревущую толпу, которую никто не пускает дальше и которая в попытках не задавить друг друга искренне давится криками и слезами, перелезая через эти самые ограды метра в два с половиной, тут же ловя полицейские сирены и крики, Люси понимает, что ничего хорошего не будет. Их как животных, просто загнали в загон и пытаются истребить. Такими темпами их и отстреливать могут начать, чёрт подери! — Что здесь происходит?! — её крик теряется в сотнях таких же, пока она пытается найти пожарные лестницы, куда можно запихнуть паникующих, или хоть что-то такое, что даст мнимое ощущение защиты буквально беззащитным людям.       У неё патронов хватит на десятка три мертвяков, топором сможет убрать ещё с один. У Нацу ситуация ещё хуже. «Люси, берите себе студентов, ты им больше нравишься, а вот к холодной Эрзе и милой Джу уж точно подойдут ветераны». Да пошёл ты со своими советами!       Стоит ли винить Лакса, учитывая, что никто из них не знал, во что это всё выльется?       Или?.. — Здесь Люси! Мы спасены! — чужие руки тянутся к ней и пытаются растопиться перед женским силуэтом, давая ей возможность пройти. — Хартфилия! Помоги! Нас не пускают! — Я… Я разберусь. Только не паникуйте. Все будут в безопасности! — рёв и гул окутывают с обеих сторон, а она только пару раз оглядывается на улыбчивое лицо Драгнила, боясь, что не может вспомнить сейчас его голос в своей голове.       Впереди и вправду вытянутые руки с автоматами, стоят армейцы наверху и не пускают этих детей на свободную, безопасную сторону.       В мужских глазах она видит боль и отчаяние, ловя ещё больше ответов и вопросов одновременно. Блять, блять, блять! — Мисс Хартфилия, мы не можем! Мы не знаем, кто из них заражён, вы же понимаете, у нас будут неприятности! — мужчине прямо перед ней, что, буквально опустился на колени пред ней, тут же прилетает удар по голове, пока он сваливается в отключу. Толпа снова кричит от страха, теперь уже отходит от туда и только замечает, что с той стороны на них стремительно приближаются самые настоящие зомби. Загнанны в клетку.       Женская рука ловит ладонь этого солдата, понимая, что в этой диктатуре у них вряд ли есть шансы спастись. Остальные ухватывают этот жест, потому что блондинка знает, как именно надо влиять на людей. Особенно в такой критичной ситуации. — Вы ведь знаете, что эти люди не имели контакта с теми тварями? — она говорит тихо, заставляя их главного присесть, чтобы слышать лучше. Истинная невинность, что можно ещё сказать. — У нас нет доказательств. — Они безоружны и напуганы. Мы готовы лично пройти в лабораторию на сдачу анализов. Те, кто сражался. — У вас есть доказательства, что они не опасны для города? — слышать такое — больно. Видеть при этом злорадствующую ухмылку и ловить за спиной плач вперемешку с молитвами — ещё больнее. — Вы видите, что там происходит? — она указывает рукой себе за спину, зная, что заражённые ещё не так близки, чтобы всех окончательно напугать. — Вам отсюда прекрасно видно, но никто из здесь стоящих даже не посмел открыть огонь для того, чтобы нам помочь. Я знаю, что у вас там есть снайперы недалеко. Вы ни одного патрона не выпустили. — Я прекрасно знаю как надо управлять своими солдатами. — Впустите людей. — Уходите и не мешайте нам выполнять свою работу. — Впустите людей. — Хартфилия, — она только стучит кулаком по ограде, хватается руками за край и пытается подняться наверх, тут же получая удар ботинком в грудь.       Люси падает на спину, прижимает к себе рядом лежащее оружие и никак не может отдышаться от этого удара об асфальт. Мужчина над ней не просто насмехается, он действительно наслаждается, глядя в эти испуганные глаза. Казалось, есть город замер в ожидании. Он ведь специально выждал, пока она поднимется повыше, чтобы ей было больнее упасть. — Впустите, мать твою, людей! — она не встаёт, она подскакивает, снова кидается на импровизированную стену, хватается за носки его ботинок и хочет сбросить его сюда, чтобы вразумить хоть немного. Тот брезгливо отходит в сторону, — Я лично придушу тебя и твою семью, если ты сейчас же не впустишь людей! — Попридержи язык, Хартфилия.       Вот же… — Ублюдок! Впусти людей! Это ведь дети! Они невиновны! — Не думаю, что мои слова уж сильно изменятся.       Люси знает, что у них время, поэтому только плюёт в стену, поворачиваясь к остальным. Ладно. Хорошо. Ничего страшного. Ладно! Они справятся своими силами. Они смогут. — Всё нормально, не переживайте. Мы защитим вас. Всё будет хорошо.       Ей, кажется, не особо верят, особенно видя этот тремор в руках и нервное покусывая губ, но Люси скорее саму себя успокаивает, разглядывая потерянные лица студентов вокруг. Она не даст им почувствовать то, что прошло через неё ещё тогда, когда всё только началось. Нет, не в этот раз. Она продирается туда, на поле боя, ловит возле себя ещё пару отчаявшиеся с какими-то трубами-палками в руках, отдаёт им свой пистолет и возвращается к остальным, проводя рукой по спине Нацу. Тот всего на пару секунд позволяет себе прислониться своим лбом к её, прошептав какую-то нежную глупость, оставляет совсем невесомый поцелуй на губах; у неё душа разрывается от его спокойной-смиренной улыбки и тёплой руке у волос. Надо действовать. Прямо сейчас.       В приблизившегося куда-то в начале этой кучи Тигра прилетает снаряд, и блондинка только выдыхает, понимая, что Роуг всё же их прикрывает. Всё ещё. Кажется, она даже слышит-чувствует облегчённый возглас Стинга. Они ведь как братья друг другу. И она даже запрещает себе думать о том, что Роуг сидел на другом доме. Потому что все варианты, несущие ему угрозу, она принимать во внимание не хочет. Он знает, что делать, не маленький мальчик.       Когда у тебя на всё это сборище детей всего шесть автоматов, куча испуганных глаз и две гранаты — всё немного сложнее, чем можем казаться. Когда же тебе в спину буквально напоминают о Новом Орлеане и её смелой победе, это всё становится ещё тяжелее, потому что тогда она была на пике формы, в полном обмундировании и с оружием, пусть без патронов, но бонусом не отвечала за жизни сотни неподготовленных людей, максимум — опытных бойцов. Тогда у неё играли чувства и желание спасти друзей, сейчас же рациональность и осознание в каком же очке они находится.       Заебись.       Девушек, тех, что не желают драться и искренне боятся, все юноши прячут за своими спинами, и настолько это красиво, настолько её пробирает от этого жеста защиты, что Люси даже ловит табун мурашек, глядя на всё это. Её UMP переходит в чужие руки, туда же и нож. Нацу тоже жертвует им попытку спастись, оставаясь с битой.       Зомби всё больше и всё быстрее, они движутся к ним и умело пробираются сквозь ряды, останавливаясь под гулкими криками и ударами, сзади, тех, что безоружны, но всё равно лезут в бой. Это заставляет их действовать ещё чётче, слаженнее, даже как-то отчаянней. Хартфилии действительно страшно наблюдать за тем, как на неё прыгает Тигр, а она только пропускает Кроля в ряды назад, потому что не может убить всех одновременно. Как минимум физически. Это её собственная агония, понимать, что она настолько же бессильна, насколько и всесильна: казалось, они слепо идут за ней в неизвестной, но и от туда она не может их вывести. Пожертвуй собой: что дальше? Национальный герой, смерть которой останется резней возле стены? Класс, а спастись им как?       Останься тут и принеси больше жертв со стороны тех, что верят? Как потом убирать это пятно с репутации и совести?       Нацу снова ловит её зевки, ругается громко-остервенело и даже не добивает эту тварь под ногами, боясь и сам получить лишний укус. Игра с одной жизнью, она добивает очередного Пса и метит сразу в троих, бьёт и бьёт, чувствует, как болят руки и сердце, как слёзы слепят, а эти крики и вонь вокруг душат её. Впереди к ним ползёт Свин. Тот же самый, которого они оставили вдалеке.       Одними палками и топорами они его не победят, что там уже говорить про то, чтобы обьяснить толпе, пребывающей в шоке, что им надо будет задерживать дыхание на минуты две, чтобы не умереть? Нацу ловит её взгляд, снова позволяет себе вольность, дотрагиваясь до женской руки и кивая: он будет с ней до конца.       Роуг снимает целых двух Псов, идущих к ним. Чёрт, у него ведь патроны тоже не бесконечные.       Она слышит истошный вопль, мольбы в никуда и какие-то мечты, невыполненные и уже забытые, а сама только то и может, что нормализировать дыхание, отпихивая ногами трупы. Спотыкается, чуть не падает. Почему? Почему, блять? Почему это происходит? — Давай по-очереди! Быстрее! — ей не кажется, с той стороны действительно открывают щёлочку для них, впускают эту надежду и дают им шанс спастись. Обезвоженное тело того самого командира лежит прямо на стене, свисая автоматом вниз, к ним всем.       Какой-то из солдат вытирает слёзы и прячет глаза от остальных, пока поднимает девушек, стоящих ближе всего. Остальные тоже помогают, прекрасно зная, что это, возможно, их последний день службы.       Спасены. Они выжили.       Последнее, что помнит Люси — улыбку Нацу и облегчённые слёзы в уголках его глаз.       Потом — эта неразбериха лагеря, где все пытались обменяться впечатлениями.       Роуга укусили. Юкино сломали рёбра в толпе. Ещё с сотню пострадали от давки, остальные же отделались шоком.       Трупы пока не считали. Банально не хотели этого делать.       И пока всех «главных» забрали на собрание, Люси как всегда опаздывает, проверяя самочувствия и ловя на себе восторженные взгляды. В руках всё ещё стоит эта дрожь, а в глазах всё плывёт, сотни лиц мешаются друг с другом, оставаясь пятнами и сочувственными улыбками. Им действительно повезло, что стена обломилась только с их стороны протеста. Хотя, можно ли это назвать везением?       В палатке Лакса всё ещё горит свет, поэтому она даже останавливается, думая зайти. Ей нужно сказать хоть что-то, удостовериться в своих же теориях и успокоить душу. Никто ведь не будет против, если она задержится ещё на пару минут? Вряд ли.       Женщина мягко отодвигает край, заглядывая и словно спрашивая, можно войти. Блондин же резко комкает листок бумаги и кидает в мусорку, нервно потирая лоб и то и дело пряча взгляд от неё. — Что-то. Кхм, что-то случилось? — он начинает перебирать какие-то документы на столе и сгребать всё это себе в руки. — Нет, решила зайти за тобой. Тебе помочь?       Дреяр тут же добродушно ухмыляется, переминается пальцы и только расслабляет своё лицо, будто и не было этого дикого испуга с пару секунд назад. Перед ней снова Лаксас, тот, что нахальный, грубый и всегда уверенный. Только вот она видела лишнего. И они оба это понимают. — Да, возьми вон те бумажки. И выключи свет, — он только идёт вперёд, ожидая женщину у входа с пару секунд.       Но Люси не идиотка и играть в игры не собирается. Поэтому она спешно поднимает листок с мусорки, расправляя — пустой. Странно. На кой чёрт ему пустой лист? Рядом с ним лежит конверт. А вот это уже ей что-то напоминает. Вот же козёл!       Она держит лицо, уверено направляясь в их штаб. Потому что умеет играть по правилам.       Когда она заходит внутрь и кладёт на стол документы, выслушивая соболезнования Эрзы и какие-то из её теорий по поводу случившегося, её никто не замечает. Поэтому она и прописывает Дреяру удар прямо в нос, тут же приматывая его верёвкой ко стулу. Все замирают в оцепенении, даже Нацу, и тот не сдвигается с места. — Может объяснишься? — Как давно ты работаешь на Зерефа? — Дреяр заливисто смеётся. — Тебе мозги совсем отшибло? — Я спросила как давно ты работаешь на Зерефа. — Снимите с меня это. Я не виноват, что у Хартфилии началась менопауза так рано, — никто почему-то не спешит снимать верёвки и освобождать его.       В плане, вообще никто.       Потому что мысль о том, что у них завелась крыса после красочно описания сего, что произошло проскочила в голове каждого из присутствующих здесь. Ровно как и то, что именно он убедил Хартфилию — не кого-либо другого, а её — что им стоит выступать без оружия. А ещё тот факт, что именно его люди куда-то пропали, пока они боролись за жизни других. Неприятность. — Народ, я не понимаю юмора. Вы действительно считаете, что я могу работать на Зерефа после того, что я для вас сделал? — Почему ты был удивлён, когда узнал, что мы все выжили? Тебе никто не сказал, что на нас напали, но лицо у тебя было такое, что всё читалось само собой, — кажется, напряжённость ситуации чувствуется каждым, поэтому молчат все. Даже дышать громко боятся. — Хартфилия, может тебя ударил кто? Зомби в городе, ты себя слышишь? Как мне было не удивиться? — Дреяр, я здесь не собираюсь играть с тобой в эти игры. Никто здесь не собирается, слышишь? На кону человеческие жизни. И твоя в том числе.       Он вздыхает как-то уж слишком лениво, поднимает на неё свой безразличный взгляд и только смирено кивает. — Ладно, я скажу, что знаю. Когда вы ушли, я слышал от двух ребят, что «Тартарос» готовится к нападению, но я не думал, что имеется в виду это. Поэтому я и удивился так. Они раньше наркотики продавали, знаю, возле «Кошкиного Дома». Мы долго пытались их устранить. — Мы с Нацу лично видели их трупы. Как давно ты работаешь на Зерефа? — он только сдвигает брови к переносице и остервенело смотрит на неё, глаза в глаза.       Двинется хоть на пару лишних сантиметров — Драгнил с Фулбастером легко его уломают. А ведь тут ещё стоит Скарлетт совсем рядом. — Да что ты заладила! Я тебе уже всё рассказал!       Хартфилия особо не медлит: уверено достаёт пистолет и снимает с предохранителя, направляя руку и отворачиваясь, чтобы не сильно кровью забрызгало. Вторая женщина тут как тут её останавливает и вскакивает перед ней этим странным силуэтом, не привычным для неё самой. — Нет, Люси, он тут не при чем! — Эрза ловко хватает её за запястье и отводит руку, совсем немного, чтобы привести женщину в чувство; взгляд её нежный-ласковый, обеспокоенный и испуганный, но старается говорить как-то слишком уж мягко и наигранно.       Секунда. Две. Молчание перерастает во что-то тревожное-тревожное, что-то дикое. Люси окатывает осознание.       Она понимает, что это означает, прекрасно видит, от того и сдвигает брови, приоткрывая рот в немом шоке. — Ты с ним спишь!       Скарлетт только отпускает и делает пару шагов от неё, пытаясь игнорировать тихий шок присутствующих. Дреяр довольно усмехается и заинтересовано наблюдает за картиной происходящего, словно в театре; кажется, даже приподнятый уголок глаз ладонью и насмешливо-непонятливые цоканья Хартфилии не выдают насколько же она потеряна сейчас. — Даже если и так, это не относится к делу. — Эрза, ты спишь с нашим врагом! Как это может не относиться? — она тихо хихикает, истерически так, на секунду откладывает пистолет, чтобы вскинуть руками что есть силы, но тут же возвращается в боевую позицию, глядя на решительность женщины напротив. — Ты в своём уме вообще, а? Слышишь себя? — Моя личная жизнь тебя не касается. — Это не личная жизнь, это буквально предательство нашему делу! — она хмурится и мотает головой, пытаясь убедить Люси в ином. — Если бы я пошла и отсосала Зерефу, то это моя личная жизнь или долбоебизм, а?       Грей заикается в гласных, желая сказать что-то, но Драгнил тут же его останавливает слишком уж резким хлопком по плечу. Кана странно ойкает и, кажется, только сейчас принимает всю серьёзность ситуации. Джувия с усталым вздохом опускается на близь стоящий стул. — Но Лакс не связан с Зерефом. — Кто тогда? Кто тогда сдал нас, мм? — блондинка обводит взглядом и рукой остальных присутствующих, поднимая брови. — Кто вначале убедил нас, что мы должны идти без какого-либо оружия, а потом устроил подставу?       Начальница недовольно двигает челюстью, мнёт в руках кончики волос и пытается найти хоть какие-то аргументы, чтобы не звучать уж слишком глупо. Мужчина, привязанный ко стулу, всё ещё предательски молчит. — Люси, ты накручиваешь себя. Если подобное произошло, это не значит, что среди нас есть крыса, а тем более, что это Лакс. — Да нет, милая, я её даже понимаю в чём-то. Были бы у тебя только доказательства, а не догадки. — Что? — Эрза удивлённо мечется от него к ней, словно и не улавливая этого притворства в его голосе. — О, сладенький, не переживай, у меня есть пару весомых доказательств. — И мне будет очень интересно их послушать. Как и всем остальным. — Ничего не напоминает?       Его лицо тут же кривится в странной эмоции, когда женщина достаёт из внутреннего кармана белое полотно, знакомо скомканное. — Лист бумаги, Люси. — Дреяр, тебе сколько лет? — она, недолго думая, уверено достаёт небольшую связку ключей и достаёт ультрафиолетовый фонарик, показывая полу-видимые буковки. — Мне вслух прочитать или мы не будем тратить время зря? — Если ты уже всё решила, чего медлишь тогда? — Ты, наверное, не совсем понимаешь, но я думаю, что смогу объяснить доступно, — она прячет оружие в тот же внутренний карман и хватает его за пальцы рук, — Как давно ты работаешь на Зерефа, что ты ему говорил и какие ваши следующие действия?       Скарлетт тут же прикасается к её плечу, настойчиво, сжимает пальцами немного перебарщивая и только мнимо просит остановиться. — Мне нечего сказать. Я невиновен.       Она разворачивает листок и, пытаясь удержать всё в своих руках, только пару раз прокашливается, давая время. Судорожный вздох Джувии звучит слишком громко. — «…убирать Драгнила пока невыгодно…», — она поднимает брови, якобы сверяясь с отправителем, — «Комментарии по поводу Скарлетт и её несносного характера тоже подтвердились. Жди новых указаний». — Это не моё, Люси. Я уже устал повторять. — Это было в мусорке твоей палатки. Уж извини, я не снимала, как именно я туда пробралась и что именно я нашла в ведре. — Откуда мне знать, что ты это не придумываешь, чтобы обернуть ситуацию в свои руки?       Она немного подстанывает от обречения на выдохе и хватается пальцами за мочку уха, нащупывая холодный метал серьги. — То есть ты за нас? — Да. — Какова твоя цель? — Помочь революции. — Когда ты понял, что подмога не придёт и от тебя собираются избавиться? — Никто не собирался… Блять. — Думаю, ни у кого нет вопросов? — Вам уже не поможет. Я донёс самую главную информацию сегодня. Ты сама видела, что письмо было отправлено. — Уверен? — Зереф мной доволен. В ваших же интересах сохранить мне жизнь и обеспечить мне лучшее содержание. Жалко было тратить своё время на это всё, но на этом, к сожалению, вам конец. Поверьте моим словам, но это убожество ещё недорого продержится.       Она знает, что не стоит медлить, поэтому и стреляет слишком уж быстро, с отдачей на плечо; кто-то выбрал не самую удобную стойку в силу агрессии и лишней эмоциональности.       Люси слышит впервые, чтобы Эрза верещала: с нотками страха и этого непонятного возмущения, она только судорожно дышит и плачет, глядя на то, как блондинка откладывает пистолет обратно на стол.       Она предупреждала, поэтому и отворачивается от ещё слабо дёргающегося тела. — Ты!.. Дрянь!.. — Я сделала то, что должна. Если ты не можешь разделить собственные интересы от интересов компании, то, пожалуйста, ты знаешь, где выход.       Эрза стискивает виски и буквально падает на близь стоящий стул, она потирает кожу головы и только пытается нормализировать дыхание, успокаивая себя. — Дело не в моих интересах. — Серьёзно? Я что-то не заметила. — Я напомню, что это было твоим решением, пойти туда невооружёнными. — И я, как мне кажется, уже сполна за это заплатила, — начальница смотрит на то, насколько же бесчувственно прячет оружие, обыденность, не более; смотрит и давится этим упоением горя внутри. — Конечно, Хартфилия, поэтому ты убила человека! — Я убивала и до этого, поэтому надавить на совесть не получится. — Совесть? Ты считаешь это давкой на совесть? — Я считаю это предательством с твоей стороны, Эрза. Неужели это не ты задвигала мне про идеологию и приоритеты? — Какие, к чёрту, идеология и приоритеты, когда ты собственноручно убила человека, из-за которого я снова чувствовала, что нужна хоть кому-то, понимаешь?       Хартфилия замирает, действительно ощущает эту боль в словах Скарлетт, хочет что-то сказать в поддержку или хотя бы прикоснуться, поступать по плечу банально, но одновременно с этим и знает, что сделает только хуже. Эрза разбита скорее морально: рациональная часть прекрасно понимает, что это единственное правильное решение, духовная же кричала своей горечью, пытаясь хоть как-то скрыть хотя бы одно из чувств. — Знаете, нам всем следует отдохнуть. Эрза, тебе в первую очередь, — Локсар, пошатываясь и придерживаясь за стул, всё же пытается привести всех в чувство, стуча ноготками по дереву и пытаясь заставить всех уйти.       Не помогло. ***       Последующие дни им приходится отбиваться от гневных комментариев федеральных каналов, прозвавшими и их организацию, и конкретно Люси «убийцами», пытаться наладить ситуацию в лагере, которую уже точно нельзя спасти парочкой приглашённых артистов или мастер-классом по сценарному исскуству и пытаться понять, что им делать дальше. Одновременно с этим возник вопрос укушенных и что с ними делать, так как избавиться от них прежде никто не мог, но и отрицать того факта, что они уже начали мутировать — тоже глупо. Им вообще повезло, что из-за особенностей тех тварей, что на них напали, сам процесс преображения происходил как-то уж слишком затянуто, заставляя пару ученных из их штаба удивлённо вести записи и шептаться подальше от посторонних ушей.       Разговаривать со Стингом или Минервой было страшно. Люси пропускает завтраки, обеды и ужины, лишь бы не видеть их лица и как минимум не терзать себя ещё и этим. Он взрослый парень — уже давно подобрал правильные слова. А она ещё успеет найти свои, тогда и подойдёт. Ей хватает того, что они всё ещё помогают, значит и не обижены так сильно, разве что где-то в глубине души.       Приятная новость в придачу — сегодня ночью выпустили новый закон, по которому их, как террористическую организацию, угрожающую миру, будут судить. Скорее всего даже без их присутствия. Чёрт, и как этому помочь? Снова разбираться с этим дерьмом собственными же руками. Только вот сказать о Зерефе тоже ничего нельзя — к ним ещё и клевету приплетут. Неофициально, конечно, все об этом знают, только вот в общий доступ…       Блять, блять, блять! Почему же это так сложно…       Наверное, поэтому её очередная речь кажется совершенно другой в этот раз — слишком трепетная, нужная. Всем ним, как ей, так и другим.       Поэтому все и радуются так, обнимаясь и прижимаясь, когда Хартфилия выходит на сцену, улыбаясь тоже по-особенному. Речь в этот раз тоже не готовила, потому что неискренность в такой момент — худшее, что может произойти. — Эти дни были нелёгкими для всех нас. И я искренне благодарна вам всем за то, что вы стоите здесь со мной, потому что это значит, что несмотря на все препятствия, мы всё равно идём к нашей цели. Мы знаем, что то, что произошло тогда, во время протестов — не обычное совпадение и уверены, что те люди, которые ответственны за это, скоро понесут своё наказание. Хотя бы потому, что мы не дадим нашим товарищам остаться просто именами в памяти здесь присутствующих. — Но я знаю, что нас так просто не сломить. И это не простое обещание, это наглядный пример того, что не всё так просто — мы здесь, и у нас уже не выгнать. О, нет, они связались не с теми людьми. Надо будет, мы выйдем на сто таких протестов, мы собственноручно разберём их дома на обломки и покажем, что они сотворили с миром! Мы добьёмся справедливости любой ценой! Потому что мы — …       Выстрел. Люси тут же падает наземь и только прикрывает голову руками, надеясь, что следующий не придётся по ней. Тишина. Затем ещё один. Крупный калибр, стреляет снайпер. А может и не один.       Она хватает рядом лежащий микрофон и, присаживаясь, тут же жестами показывает людям падать вниз. — Расходитесь с открытых поверхностей! Прячьтесь, люди с нашей организации помогут!..       Пуля пролетает совсем рядом и её спасает лишь то, что Хартфилия путается в шнуре микрофона, снова падая. Твою ж мать, ни дня без какого-то!..       Хартфилия встаёт, чтобы оценить ситуацию, надеется, что третий раз в неё целить уж точно не будут и только ловит обеспокоенный взгляд Каны, которая выходит из-за кулис. Выстрел. Её на землю стаскивает Драгнил, непонятно откуда взявшийся, она кряхтит-ругается и говорит слезть, намекая, что стреляли вообще не в её сторону. Рядом слышится странный грохот. У неё кровь в жилах застывает.       Блондинка кидается обратно на землю, ловит на себе обеспокоеный взгляд своего мужчины, тут же хватая подругу за ладонь. Блять, блять, блять!       Хартфилия пытается оторвать свою майку, действительно старается разорвать ткань и только давится в слезах осознания, глядя на то, как быстро истекает кровью Альберона. Она лежит молча, смотрит в чистейшее небо и только иногда моргает, даже слёзы, и те текут как-то слишком уж незаметно. А у Люси руки трясутся, да так, что она только и пытается задавить эту рану, чувствует, как под пальцами всё пульсирует и живёт, давит на кровотечение и искренне верит в то, что это поможет его остановить. Всё вокруг теряет свою важность. — А у нас… есть чего выпить? — она тут же мечется к её лицу, аккуратно убирает лишние пряди и пытается не замечать следы крови, которую сама же и оставляет. — Всё будет хорошо, милая, я сейчас принесу. Только надо тебя спасти, — слова рвутся сами собой, они льются нескончаемым потоком и звучат как-то уж слишком беззвучно вообще, чтобы быть хоть чем-то. Обе не вникают и не понимают особо смысл, — Помнишь тот ром? Который ты хотела купить ещё три года назад. Я куплю его, только, пожалуйста, не бросай меня. — У нас даже нечего выпить… и что это за контора…       На губах Каны улыбка: вымученная-уставшая; настоящая. Нацу рядом всё же рвёт свою, пытается замотать раненое место и даёт Люси возможность ухватить её за ладони. — Мы купим всю выпивку в городе, Кана, пожалуйста. — Даже нечего выпить… merda…       Она целует пальцы, вытирает чистой кожей кровь с её, бледнеющих рук, всё время поглядывает на этот спокойный взгляд и повторяет про себя «Господи, молю, пусть она выживет! Это всего лишь рана, от такого же не умирают!». Бесконечный поток мыслей не даёт сосредоточиться на том, что происходит, она не слышит ни криков, ни исчезнувших людей, ничего, она только ищет пальцами пульс чужой, судорожно-страшно, дышит так прерывисто и понимает, что впадает в панику, когда не может почувствовать удара её сердца.       Рядом пролетает ещё один снаряд, от которого она спасается крепкими объятиями Каны и бесконечными просьбами остаться с ней, когда на лице не остаётся следов, где не было бы её пальцев и когда Нацу искренне пытается хоть как-то успокоить. Люси ничего не чувствует и не понимает, она пытается прощупать что же не так, искренне поглядывает на лёгкое кровотечение и действительно не улавливает того момента, когда и почему так произошло. — Пожалуйста…       Драгнил времени зря не теряет, он хватает брыкающуюся Хартфилию и только оттаскивает в сторону, поудобнее утраивая её под своей рукой. Она как в прострации — смотрит на свои ладони, покрытые кровью, и не знает совсем, что ей делать. Кану ведь можно спасти — надо просто вернуться и всё будет хорошо.       Трава под ногами, такая зелёная и яркая, становится ближе, а они оба падают наземь, оставляя кровь на маленьких стебельках. Нацу рядом шипит и материться, ругается и даже плачет немного, а она всё смотрит и смотрит на кровь, что так нелепо застыла на её пальцах. Следующий порыв за плечо — чёрные волосы Грея и тихая ругань, знакомая, такая до одури отрезвляющая. — Хартфилия, проснись! Давай, раздупляйся! — её аккуратно бьют по щекам и она действительно приходит в себя на пару секунд, пытаясь оценить ситуацию: они под почти что прямым обстрелом, прячутся за каким-то куском техники и могут в любой момент понять, что такое «проходящая сквозь объекты пуля». Так сказать, на личном опыте.       Нацу прострелили руку. Грей снова ругается по чём свет стоит. — Ты умеешь накладывать жгут? Неизвестно сколько нам здесь торчать, а твой товарищ вполне может умереть. — Грей, если я умру, то Люси не будет служить для тебя жилеткой для слёз. — Кто бы говорил, дубина. — Он не умрёт! — её голос дрожит, а мужчины тут же замолкают, извиняясь. — С Нацу всё будет хорошо. С ним всё будет… хорошо. — Люси, конечно со мной всё будет хорошо, мы ведь рядом. — Как мило, — даже раненым, ему хватает сил хорошенько приложить Фулбастеру по голове. — Я умею. Мне нужна тряпка. Или ткань какая. — Милая, рви сколько хочешь. Ты одна из нас всех здесь с целыми руками, хочу тебе напомнить, — она только кивает шатену, прекрасно это понимая.       Да уж, ситуация не из лучших. Снизу, там где никто не сидел, пролетает сквозная, и это только помогает ей лучше оторвать ткань с футболки и без того уже почти что раздетого Драгнила. Руки всё ещё трясутся, а стрельба никак не прекращается, но она знает, что хотя бы так у них всех есть шансы выжить. Как минимум так.       Она наматывает эти несчастные клочки ткани, пытаясь не видеть то, как кривится мужчина и как ему больно, чувствует эту дрожь и то, как она не попадает тканью на ткань, полоской на полоску. В голове ругает саму же себя, понимая, что даже слёзы не вытрет. Нацу словно знает и ощущает на уровне скорее нереальном, аккуратно проводя пальцами свободной руки по её щекам. Она прислоняется к нему целиком, извиняется и молит о чём-то неизвестном, оставляя тысячи поцелуев по всему лицу, он и сам прижимает к себе и шепчет какие-то успокоения на ухо. Рядом всё ещё матерится Грей.       Стрельба не прекращается ещё двадцать три минуты, держа их в страхе и не давая сдвинуться с места хоть на пару метров.       Когда они приходят в лагерь — всё ещё хуже, чем было. Одновременно с тем и лучше. Они в абсолютной тишине, наблюдают за тем, насколько же объединяются люди и с каким трепетом ценят то, что выжили в этой стрельбе. До мурашек. Жаль только Люси особо не замечает.       Трупы они снова считать боятся. Озвучивать цифры — уж тем более. — Мне надо помыться, — Грей на её тихую мольбу даже не фыркает, только ободряюще проводит рукой по плечу или спине, говоря, чтобы она немного подождала его здесь.       К Джувии она приезжает ещё через двадцать минут, когда видит, что Драгнила забрали медики. — Люси, ты как? Я всё знаю, не стоит переживать. — Эрза и Кана… Прямо у меня на глазах, — та и не слышит словно, встревожено обнимает, проводит руками по голове и только оставляет аккуратный поцелуй на лбу. — Всё хорошо, крошка. Ты, наверное, хочешь принять душ? Или лучше набрать тебе ванную? Можем попить чаю, — она берёт её лицо в свои ладони, чистые и нежные, заглядывая прямо в эти стеклянные глаза, — Я с тобой, малыш. — Да, я хочу помыться. Душ. — Пошли, я помогу тебе, — Люси только отрицательно мотает головой, тихо-тихо шепча «Сама», — Принесу одежду.       Она стаскивает с себя вещи слишком долго, мучительно заглядывает в зеркало, видя всю себя: окровавленную, грязную, потрёпанную; все шрамы сейчас сияют уж слишком ярко на её теле. Под каплями воды действительно спокойней, что ли. Включает слишком горячую воду, отчего кровь на её пальцах, на её руках, на запястьях и на ногах, вся она только остаётся и прилипает аж к душе, сияет бордовым на фоне порозовевшей от температуры кожи. С её волос тоже капают эти дурацкие цвета, отвлекая.       Сколько она стоит вот так вот под потоком мыслей и терзаний, ей неизвестно. Из себя выводит тихий стук в дверь и такое же тихое «Люси?» по ту сторону. Не отвечает — давится слезами. Блондинка обхватывает себя руками, трёт и трёт эти несчастные узоры на своей коже, понимая, что вряд ли уже когда-нибудь сможет их вымыть изнутри: приелись слишком уж тесно. — Я тебе помогу, — Джувия особо не лезет, находит шампунь и только не боится намочить свою одежду, мягко перебирая ей волосы. Лёгкий массаж головы действительно успокаивает, а сама Хартфилия и не замечает, как слёзы и ярость переходят в грусть, совсем ненавясчивую, но такую удушающую. — Тебе Грей рассказал? — Да, он звонил. У них всё уже хорошо, не переживай, — она молчит ещё пару секунд, аккуратно смывая пену с женской головы, — С Нацу тоже. — Наверное, стоит вернуться. Им нужна моя помощь. — Они справляются. У тебя есть столько времени, сколько тебе надо. Ты молодец.       Руки Джувии баюкают и успокаивают, так что Хартфилия даёт себе слабину и только тонет в нежных объятьях, чувствуя, как она смывает с неё кровь и грязь, что прилипли за эти дни, за вечность, что покоится за её плечами. — Всё хорошо, Люси. Я с тобой. С тобой всё хорошо.       Спустя ещё кучу времени в пространстве и своих же мыслях, она находит себя одетой и более менее… живой, когда она видит радостного Адриана, несущегося ей навстречу. Локсар стоит рядом, придерживая за спину, а она даёт себе возможность подхватить его, поднимая высоко-высоко, аж до потолка, кружа вокруг. — Тётя Люси! Я так соскучился! — парнишка цепляется за неё своими руками и оставляет пару детских чмоков на щеках, вызывая женский смех. — А мама скоро приедет?       Сложно обьяснить почему она начинает плакать и только покрепче прижимает ребёнка к себе. ***       В их импровизированном госпитале для Нацу — темно. Это первое, что успевает понять Люси, когда заходит туда. А ещё там уютно: странно, конечно, думать о таком, но, тем не менее, эта мысль крутится и не даёт покоя, подмечая собой приятно щекочущую ноги траву, легкий свет старой-старой керосиновой лампы на столе и приятные отблески бумаги вокруг. Эта палатка скорее напоминает собой ту из «Гарри Поттера», где Гарри с Гермионой танцуют вальс под музыку из радио, никак не ту, что стоит рядом с другой, где обсуждаются вещи более серьёзные-насущные.       Идёт аккуратно, теряется ступнями в высокой траве парка и дрожит-дорожит сердцем, не в силах сдерживать эмоции.       Чёрт, она себе сейчас губы сгрызёт, если не больше. — Как ты? — говорит шёпотом, тихо-тихо присаживается на край его кровати и тут же бережно сжимает пальцы правой руки, стыдливо опуская взгляд куда-то на его шею.       Нацу аж дёргается от прикосновений, в неверии пытаясь разглядеть её силуэт. — Лю, это ты? — она кивает. — Я тебя разбудила?       Облегчённый вздох мужчины. Он расслабленно откидывается обратно на подушки, зевает и спокойно прикрывает глаза, позволяя ей поудобней взять его пальцы: да уж, вот что-что, а пальцы мнёт она просто божественно, как и волосы перебирает. — Нет, здесь просто темно до жути, не вижу нихрена, — походу, не всё так уж и плохо. Она мягко улыбается, кивает зачем-то и мнётся в словах-мыслях, действительно начиная перебирать мужские пальцы и гладить его ладонь. Нацу лежит в этой тишине их импровизированного госпиталя для одного, слышит, как фоновые звуки ходьбы-суеты вперемешку с серьёзными решениями там, в другой части их лагеря, превращаются в однотонные звуки абриса-задника.       Какое-то… странное ощущение.       Такое, с подхуйцой. — Грей приходил. Ну, как сказать, ебал мне мозг своими остроумными шутками. Знала бы ты какие молитвы я придумывал, чтобы он ушёл, — блондинка тихо прыскает, всё ещё нервно играется с рукой мужчины и закусывает губы, боясь глянуть ему в глаза. Конечно боится, рука ведь одна осталась. — И что же заставило его уйти? — Моя угроза начать выполнять его шутки при нём же.       Люси молчит, перебирает в голове варианты и пытаясь перебить свои же мысли о том, что она натворила. — Только не говори, что он шутил про дрочку… — А ты в нём сомневалась?       Люси протягивает смешливое «Господи», прикрывает глаза с попыткой сдержать улыбку на губах и выдыхает, слыша тихий-бархатистый смех Драгнила.       Он живой — это главное. — Вообще, ещё было парочку про то, что я даже скопировать его нормально не могу, типа раз ранят, то пусть сразу в правую руку, чего уж там мелочиться, были бы как братья близнецы.       Люси улыбается, ей улыбаются в ответ. Он что-то шепчет самими лишь губами, пытается донести-сказать, но при этом не силится сделать это вслух, надеется, что прочтёт и не прочтёт одновременно.       А потом Драгнил улыбается расслаблено, словно и не было ничего. Кажется, в движениях губами — комплимент-признание.       Они сидят в этой тишине, оба боятся придвинутся ближе, нуждаясь в этом, и оба наслаждаются невесомыми-близкими прикосновениями друг к другу. Снаружи становится как-то более шумно, ругаются: эту кашу будет расхлёбывать Люси, ням-ням; потом, где-то через час, когда насидится с Драгнилом, уж точно не сейчас. — Прости, что бросила тебя там. Ты ведь пытался меня спасти, а я… я словно отключилась, а потом ещё и уехала, когда была тебе нужна, — Люси выпаливает это на одном дыхании, так быстро-быстро, словно совсем у них нет времени для этого разговора; она бежит мыслями-словами, не может остановиться и душится в собственных слезах, безмолвных, прозрачных, они горят золотом её боли-сострадания на щеках и падают бриллиантами раскаяния на мужскую руку. Теперь одну, — Какая же я дура, Нацу… Прости меня, прости. — Лю, тебе незачем извинятся, ты мне жизнь спасла, — она отмахивается, хочет сказать пару аргументов против, мол, это он её спасти пытался, а не она, да и… А в итоге только падает на него сквозь это кряхтение снизу и обнимает крепко-цепко, чувствуя легкие поглаживания по спине и тёплое дыхание ей в затылок. — Сильно болит? — Не, мне вкололи какой-то сильный обезбол, так что я ещё около часа вообще не буду ничего чувствовать. Хоть кипятком поливай.       Она отстраняется совсем немного, щекочет его шею волосами, отливающими золотом в свете керосиновой лампы в углу, оставляет пару поцелуев в нос-лоб. — Говоришь, около часа? — у неё в глазах такие искры, что ему и страшно становится. Люси спрашивает скорее недоверчиво, прощупывая; сомневается. — Смотря для чего ты спрашиваешь, она, знаешь ли, может резко заболеть в случае чего. — В твоих же интересах, чтобы она не болела подольше, Драгнил, — она хитро улыбается, по животному как-то, щурит глаза и только плавно проводит языком по губам, — Тем более, что я немного подумала и поняла, что простила тебя.       Брошено так легко, что Нацу охуевает даже немного, будто проверяя: шутит? Но она так уверено садится ему куда-то на бёдра, так самодовольно проводит руками по торсу и так нежно поглаживает пальцами скулы, что в один момент к нему всё же доходит, что именно она хочет сделать. — Вряд ли я смогу когда-нибудь простить себя, что полюбил тебя так поздно.       Нет, ну ради такого дела у него хоть и два часа ничего болеть не будет. — Зато не правую оторвало, и на том спасибо, — он со своей же шутки смеётся. — Ты поаккуратней, а то собьёшь мне весь настрой.       И Нацу действительно закрывает свой рот, не медля обхватывая талию Хартфилии одной рукой и пробираясь ею под футболку. Их поцелуи какие-то уж слишком рванные и настойчивые, они не боятся особо лишних посетителей и только неистово жмутся друг к другу. Это откровение, не меньше.       Движения его нежные и трепетные, такие, что и представить себе сложно, что за последние несколько дней он чуть было не потерял её уже дважды. Она об этом и не думает, боится. Люси снимает с них одежды сама, медленно и давая волю насладиться этим моментом, чтобы фантазия пририсовывала какие-о свои полосы-мазки и дарила это самое мгновение неизведанности, одновременно с этим сильно и не тянет, прекрасно понимая, что они и так с этим затянули. Момента правильнее не найти, красивее — тоже.       Это их боль и их спасение, в щекотке пальцев на её груди и обрывистом дыхании где-то у шеи, в ласковых ладонях на торсе и спешном избавлении от ремня. Хартфилия не стесняется своей умелости, наоборот старается, когда приливает в поцелуе и водит пальцами по его шее, по ключицам, виляет на его бёдрах и ловит тяжелые вдохи-выдохи ртом, проводя по мужским плечам; напряжены, оба. Она иногда шепчет его имя, то растачивая буквы, то, наоборот, повторяя его часто-часто и без остановки, пока не хватит дыхания и не придётся остановится в громком всхлипе. Он же рисует чудаковытые узоры вначале на её спине пальцами, потом языком на груди и ключицах, словно она — скульптура в руке художника.       Когда уже не в силу, Люси искренне пытается не спешить, но только как-то слишком уж резво натягивает резинку (только боги знают откуда она там взялась) и садится на него во всех смыслах, выпуская этот котёл эмоций, собравшихся в них за это долгое время. Нацу и сам постанывает от удовольствия, пока она сияет в его глазах этим нежным образом из фантазий и мечт. Люси не боится говорить грязные вещи, хихикая иногда, он только искренне с этого смеётся, подкидывая фраз через две парочку и от себя. Их дыхание сплетается вместе, как и разгорячившиеся тела, как и это облегчение на душе, как и ещё десятки вещей, покоришься на душе в этот момент.       Люси, кажется, даже пару раз стонет протяжно, не боясь кого-то привлечь, так что Нацу не сдерживается в выражениях и комплиментах, заставляя её краснеть аж до ушей. Когда терпеть эту сладость становится невыносимо и их почти что одинаково накрывает волна наслаждения, она только смешно поджимает пальцы на ногах, опираясь руками на грудь Драгнила и ловя его взгляд: трепетный, восторженный, с таким диким счастьем, что она только снова и снова наклоняется поближе за поцелуем, хоть одним, хоть двумя. Потом отодвигается, заставляя его приставать, чтобы притронуться к губам, а потом тут же отпихивает его обратно на кровать, и по новой. Такая у них игра — дурачиться и смеяться, пока он не повалит её набок, обнимая покрепче и пытаясь запомнить её такой — в их первый момент единения.       Нацу тихо сопит на кровати и только морщит нос как-то смешно-смешно, с этой детской наивностью на лучшее, ей хватает сил только на то, чтобы оставить на нём короткий поцелуй и, бесшумно одевшись, выйти ко всем остальным. Она находит их в палатке для заседаний, их меньше на четыре, но смотреть на пустынные стулья становится невыносимо. Слишком больно и обидно видеть такую картину, слишком ей не может терпеться. Из высших только Грей с Джувией да она сама, остальные — какие-то энтузиасты, Стинг с Минервой и ещё знакомые знакомых. Не хочется сейчас думать о том, можно ли им доверять или нет, потому что Люси банально плачет. Она вытирает слёзы время от времени и этим самым достаточно говорит о скорби, чтобы не молчать вообще. Никто не осмеливается спросить что же им делать дальше. — Я думаю все понимают, что тот самый переломный момент настал. Я не буду долго тянуть время и говорить о статистике, так как она вряд ли поможет нам всем хоть на шаг приблизиться к тому, почему мы здесь собрались.       Она присаживается на своё место, боясь даже взглянуть на стул посреди стола — он принадлежал Эрзе. Отвлечённая смертью Каны, она ведь даже и Нацу не сказала, выпав из реальности. Её тихий голос дрожит и смешивается с такой же тихой болью остальных. Этого им вполне хватает. — В этой игре ставки стали слишком высоки. Поэтому и мы поставим на кон то, что будет не менее ценно.       Джувия прикрывает ладонями рот, стараясь не нарушить атмосферу своим вскриком. Грей рядом только прижимает её к себе, не давая её в обиду; хотя бы пряча от жестокого осознания правды. — Кажется, нам пора поставить ультиматум. Ультиматум, ценою в наши жизни.