Осенью (и не только)

(Песня, под которую писался фик: I was made for loving you — Tori Kelly)

Слэш

Осенью наблюдается забавная тенденция: ветер. Его порывы медленно, но верно обветривают губы Ивайзуми. У Ивайзуми наблюдается забавная тенденция: сердце. И его удары неуклонно и верно зашкаливают рядом с Ойкавой. У Ойкавы наблюдается забавная тенденция: забота о своей внешности. И она безапелляционно и верно требует с собой 24/7: гигиеничку, крем для рук, солнцезащитный крем и ещё огромное количество самых разнообразных баночек-скляночек, Ивайзуми в этом не разбирается, правда. Но, как оказалось, ему просто катастрофически необходима гигиеничка. Желательно — Ойкавы. Губы обветриваются. Ойкава протягивает ему стик и бурчит: — Ива-чан, купи уже себе свою! Ивайзуми неловко мажет по губам. — Почему ты вообще внезапно так озаботился своими губами? Хочется заворчать, мол, придурок, не своими я губами озаботился, ох не своими, но это очень небезопасно для сердца. Поэтому вместо этого он ворчит, мол: — Губы кровят и неприятно, уж лучше твоя гигиеничка, чем такое. Ойкава поддевает: — Меньшее из зол? Ивайзуми кивает и впихивает несчастную помаду ему обратно. Хотя не хочется. В детстве непрямые поцелуи были отвратительны одним фактом своего существования, сейчас же Ивайзуми благодарил природу за возможность воспользоваться фактом их существования. И за возможность воспользоваться гигиеничкой Ойкавы. Это же, вообще-то, неловко. Влюбленность. Когда иногда говоришь не то, что думаешь. Думаешь иногда не о том, что говоришь. Иногда не думаешь, когда говоришь. Иногда думаешь громче, чем говоришь. Иногда неловко молчишь на какие-то вопросы. Иногда разрешаешь уговорить себя на встречу с волейбольной командой у кого-то дома.

***

Очень бы, если честно, сейчас хотелось посидеть в тишине где-нибудь с Ойкавой. Уткнуться ему в шею, повести носом выше, под подбородок, выдохнуть щекотно, сцепить руки вокруг талии и так замереть. И чтобы Ойкава тоже замер. И не вырывался. И греться, греться, согревать друг друга. Как-нибудь обойти тот момент, где в аниме и манге с жанром «романтика» идут признания и разборки в своих чувствах. Ивайзуми в своих разобрался давно, сейчас он хочет только греться об Ойкаву. Дома у Матсукавы холодно, окна нараспашку, так что вся команда постепенно выкатилась из мёрзлой гостиной на залитую электрическим светом кухню, некоторые лениво кутаются в куртки, Ивайзуми нашел где-то плед, Ханамаки о чем-то говорит с Иссеем, Ойкава сидит рядом с Ивайзуми и зевает сонно. Хочется предложить поделиться пледом. Предложить: «Давай ко мне. У меня тут тепло. Я бы тебя обнял и не отпускал. Давай ко мне?», но лучше подождать, пока он сам начнет лезть со своим извечным «Ива-чан», не искать самому повода коснуться, не мельтешить и не выдавать бури в черепной коробке. На кухне очень светло, немного болят глаза, но очень спокойно. Ханамаки подаёт голос лениво: — Правда или действие? Ивайзуми решает подставить себя, найти повод для лишнего движения, может, покинуть объятья пледа и одолжить его Ойкаве с притворно-недовольным видом. — Действие. Ханамаки, возможно, удивлен этой инициативностью, но только растягивает губы в улыбке и просит: — Поцелуй ты его уже. Кажется, уши вспыхивают. Отнекиваться, если честно, не хочется, но можно немного подурить, потому что после этих слов скромной персоне Ивайзуми и не такой скромной — Ойкавы стало уделяться слишком много внимания. Ойкава облизывает губы, будто бы на пробу, закусывает нижнюю, наклоняет голову: — Ива-чан, так смущаешься меня целовать? Губы пересохли? — и, ужасно, зло и совершенно нечестно дразнит. — Одолжить гигиеничку? — возможно, даже не воспринимая это действие всерьёз. — Или я лучше? Не страшно целовать, страшно проморгать подкинутый любезно шанс и не поцеловать. Поэтому Ивайзуми качается немного вперёд, не выпуская из рук уголков пледа, закидывает руки на плечи Ойкавы, скрещивает немного и прижимается губами к его. Губы у Ойкавы тёплые и мягкие, и сам он тёплый, плечи сначала угловатые, а потом сглаживаются, и пока Ивайзуми, удивлённый немного собственной наглостью, чуть отстраняется и дышит растерянно в уже-не-поцелуй, Ойкава прикусывает и оттягивает немного его нижнюю губу, мельком касается языком верхней, а потом прижимается для еще одного поцелуя, но уже влажного, сплетает языки, кажется, улыбается с закрытыми глазами. До Ивайзуми доходит только сейчас, и он спешно закрывает свои, хмурит неосознанно брови. Ойкава на вкус как мятные леденцы, которые тот всё время грызет, обжигает дыханием и потом сразу же разрывает поцелуй, отшатывается немного назад. Кажется, кто-то сзади хлопает, Ханамаки, крайне довольный собой, улыбается, а Матсукава присвистывает, оперевшись на столешницу. Ивайзуми двигается назад, смущённо алеет, кажется, потому что лицу горячо-горячо, а во рту до сих пор привкус мятных леденцов. Пытается мстительности подпустить в голос и сменить поскорее тему: — Ойкава, правда или действие? — Правда, — «Я же не дурак», — сквозит в этом «правда». — Тебе хоть понравилось? — отвлечь всех от этого поцелуя не выходит, вопрос вырывается сам, будто бы шутливый, но сердце ёкает болезненно.

***

Весь следующий день, вечер, ночь, Ойкава в искреннем замешательстве. В таком искреннем и глубочайшем замешательстве он не прибывал, даже когда обнаружил в ванной велосипед. Или когда ему предложили отработать смену моделью ню. Или когда… В общем, сейчас он хмурил брови, кусал губы, бессмысленно крутил в руках ручку и щёлкал периодически выключателем настольной лампы. Ойкава не дурак, он знает, что некоторым мальчикам могут нравиться мальчики. Или девочкам — девочки. Но Ивайзуми не приравнять к другим парням. Он его друг. И, скорбно признавал Ойкава, ему и правда понравился этот поцелуй. Ивайзуми не то чтобы целовался хорошо, Ойкава вообще сомневался, что он умел. Просто с ним неожиданно было приятнее, чем с многими девчонками. Это обескураживало. Ойкава вздыхает тяжело на каждую тяжёлую мысль, будто бы пытаясь её сдуть. Вздыхал Ойкава так часто, что у него могла бы даже случиться гипервентиляция. Гипервентиляция тяжёлых лёгких из-за тяжёлых вздохов на тяжёлые мысли. Еще тяжёло было из-за Ивайзуми. Он ёжился, не просил одолжить гигиеничку и даже избегал Ойкаву. Это тоже обескураживало. Потому что любовь к лучшим друзьям просто так не получается. Ты с ней живёшь. Всё время. Дышишь ей. Притираешься к этой любви уже настолько, что перетекаешь, сливаешься, и уже не совсем понятно даже, как и когда эта любовь чудесным образом расцвела. Ойкаву ломает без Ивайзуми, хочется к нему. Поговорить. Рассказать. Поцеловать ещё раз. Но, Ивайзуми, кажется, не горит желанием видеть Ойкаву. Ойкава чувствует себя немного потерянным. Завалявшейся за комодом перчаткой, иеной в самом дальнем кармашке, безликим пунктом В по дороге из А в С. Он не уверен, как стоит справляться с этим состоянием и холодной спиралью, спутавшейся внутри с органами. Эта спираль сидит внутри, и думать ни о чём больше не выходит, потому что зудит и мешает. Это ужасное воскресенье. Это как когда боишься вдохнуть слишком глубоко и разорвать нарыв внутри, пустить по кровотоку, заразить органы и занести инфекцию в самое сердце, позволить заразе пропитать тебя полностью. Ойкаве неуютно. Он бы сейчас вообще предпочёл разбираться со всем по очереди. Сначала, например, с чувством потерянности. В порыве глупой безнадёжности пытается сделать себе лучше. Качает карты, просит телефон непрерывно определять его геолокацию. Недоумевает: почему если теперь его местоположение всегда известно, он все ещё чувствует себя таким потерянным? А может, Ивайзуми уже догадался, и ему неприятна любовь Ойкавы. От этой неожиданной и неприятной мысли отвязаться не выходит. Не выходит за ужином, не выходит ночью, а часа так в четыре утра, на сайте с советами от тревоги, между строчек, в блоке с тремя рекламами, он читает: «Потерял свой путь в жизни? Свяжись с Богом!» «Поисковые отряды». «Найду потерянное, верну любимую, приманю удачу. Потомственная гадалка». И из-за абсурдности всего этого немного хочется плакать. И Ойкава подрывается, натягивает в спешке кроссовки, ветровку, выскакивает на улицу в пижамных штанах и спотыкается к дому Ивайзуми. На улице ещё темно и немного душно, а может, кажется, что душно. Он тихо-тихо влетает в дом через чёрный вход, на цыпочках крадётся в комнату Ивайзуми и обнаруживает, что тот не спит. Мерит шагами комнату, глаза немного красные, но это скорее из-за недосыпа. Ойкава влетает в него, обнимает крепко. Ему сейчас легче. Ему сейчас уже не душно. Спираль растворяется, ничего после себя не оставив. Его затапливает терпким облегчением, и только сейчас можно разрешить себе втихую, всухую, расплакаться. Вздрогнуть пару раз плечами. Ивайзуми обнимает его удивлённо, и до Ойкавы доходит, что он, вообще-то, правда не спит. В четыре утра. Отстраняется и злится шёпотом: — Ты чего не спишь? — А ты? — Ивайзуми кипятится шёпотом в ответ. — О тебе думал, — вроде, язвит. Ивайзуми замолкает, напрягается руками, глазами, всей позой. Осторожно отбивает: — А я о тебе. Ойкава опять, кажется, нервничает, комната перестаёт казаться такой тёплой, он садится на кровать Ивайзуми: — И? Что надумал? — кажется, сейчас происходит что-то, чего он не до конца понимает. Игра с недомолвками и белыми пятнами в правилах, в которой ему никак нельзя проиграть. Ивайзуми, будто прощупывая, пальпируя разговор, осторожничает: — Да так. — Это из-за поцелуя? — разговор давит, давит, пульсирует и обещает Ойкаве мигрень, но сейчас он только подготавливает себя к тому, куда перетечёт вся эта игра. — Нет, думаю, это началось ещё раньше. Давно. Возможно, очень, — вслух не называет, и хорошо. Ойкава бы не хотел, чтобы его любовь так явно вытянули на свет. — Возможно, — отводит всё же взгляд. Тишиной заливает комнату, слышно, как за окном проезжает чья-то машина и ветер немного колышет занавески. Ивайзуми закрывает окно. Ойкава молчит, потом решается, зажмурив глаза, и вдавив ногти в угол матраса: — И что мы будем с этим делать? Если тебе со мной некомфортно, я всё понимаю, мы можем сделать вид, что ничего не было. И сейчас нет, — «Я говорю клише», — с ужасом осознаёт он. Потом чувство белых пятен с крайне важными ориентирами возвращается, потому что Ивайзуми юлит, и это превращается в странный, неуместный обмен любезностями. — Нет, всё хорошо, это тебе должно быть со мной некомфортно. — О. Нет, мне с тобой, как раз таки, слишком комфортно, — усмехается Ойкава. — Что? — Что? Что-то идет не так, и, раз нелепее уже некуда, Ойкава смотрит Ивайзуми в глаза, и утверждает, будто бы спрашивая: — Я тебя люблю. Ивайзуми расширяет глаза, качает головой, непонятно зачем, потом возражает: — Нет, это я тебя люблю. Ойкава охает. Ивайзуми зажимает рукой рот и, кажется, тоже. Они начинают одновременно: — Ты.? А потом они смеются, хихикают, немного истерично, но с безумнейшим облегчением. — Ужасно. — Бредово. — Что за чушь? — Это ты начал нести ахинею. — Я думал, ты догадался, после поцелуя. — Нет, это я думал, что ты догадался после поцелуя! — А я и не знал до поцелуя. — И тебя не напрягали просьбы с гигиеничкой? — Вообще нет. — Дурокава. — Кстати, Ива-чан? — после недолгого молчания. — Да? — Я всё же лучше гигиенички? — пытается не улыбаться. — Если я тебя люблю, это не значит, что ты неприкосновенен. Ойкава падает на подушки и раскидывает руки: — Я не против побыть прикосновенным. И они спят до самого-самого утра, и Ивайзуми имеет полное право уткнуться ему в шею, повести носом выше, под подбородок, выдохнуть щекотно, сцепить руки вокруг талии и так замереть. И чтобы Ойкава тоже замер. И не вырывался. И греться, греться, согревать друг друга.