Осенью (и не только)

Очень-очень маленький драббловый пре-слэш

Писалось под: Sweet Talk Radio — I’m Here

Соулмейт АУ, в которой твой соул слышит твои мысли о нём, когда ты на него смотришь. Этот ужас, к счастью, перестает работать, когда вы друг друга «находите». Цукишима с идеально ровной осанкой, закрытыми глазами и безумно усталым видом покачивается в синкансене. До дома ещё около сорока минут, людей, к счастью, всего ничего. Да, Ямагучи все же смог уговорить его поехать в Токио на выходные («Спасибо, Цукки!»), тем не менее, никто не отменял того факта, что надо каким-то образом ехать туда и обратно. Наушники сползают, и он раздраженно их поправляет. За окном уже разлиты сумерки и неспешно проплывают почти голые деревья, пролетают машины и здания. Звёзды высыпают на небе веснушками, самые яркие бликуют в окне. Высыпают, как шарики орбиз или кондитерская посыпка. Возможно, тихо отстукивают по небу, но Цукишима глушит эту нелогичную и подёрнутую налётом романтизма мысль. Как по заказу, солнце лениво выбралось из-за туч, от чего внутренности синкансена, вместе со всеми людьми и сумками, слоем легкого инея на окнах и налётом теплого дыхания внутри, стало похоже на морозильную камеру, а происходящее тут же, внутри, приобрело какой-то новый градус отмороженности. Невольно цепляясь взглядом за других пассажиров, он останавливает его на крайне взъерошенном парне. Чёрные волосы напоминают любовно уложенный лаком хаос, и Цукишима кривится, но потом залипает на его губы. Губы, нагло зажавшие между собой прекрасную, пышную, ароматную булочку. Невольно поймав себя на желании (вот прямо сейчас) найти и съесть булку, он поспешно отворачивается к окну. Вид не меняется, разве что кусты выглядят еще более бледно-желтыми. Голова раскалывалась, будто он спал рядом с орущей на все лады пожарной сигнализацией, сопел в набитом орангутангами классе или дремал в цирке, из разряда тех, где тебя сажают под самыми динамиками, не давая возможности сбежать или не слушать гогота зала, помноженного надвое. Он подумал, что сейчас бы мог уснуть вообще везде. Цукишима не видит расширившихся глаз взъерошенного парня и забывает о нём, но не о булке, когда внезапно: — Кто из вас, чёрт подери, думает о выпечке, глядя на меня? — будто отсекая каждое слово от другого знаком вопроса, выплевывает он, округлив глаза и особенно выделив «меня». И Цукишиму накрывает. «О нет, нет, нет! — молит он судьбу. — Только не это ходячее недоразумение!». Нет, правда, этот парень выглядел как, ну, проблемы. (Как потом оказалось, Цукишима не сильно ошибся.) Голос ходячего недоразумения уже гремит что-то о обзывательствах, осматривая пассажиров. Парней. Когда он скользит взглядом по лицу Цукишимы, тот подавляет желание скривиться при вспыхнувшем в голове «красавчик». Он всем оценки даёт, едва увидев? «Он» затыкается и, нагло улыбаясь, развязно приземляется на сидение рядом с Цукишимой. Цукишима, в свою очередь, строит ничего не подозревающую мину, вроде извините-чем-я-могу-вам-помочь или нет-простите-мы-закрыты. Последний раз он прибегал к этому приему в пятнадцать лет, когда пришлось отказывать в просьбе посидеть с чьим-то ребёнком. Если сейчас не прокатит, он обзаведется ребёнком будто бы сам, и будет обречен на... что-то страшное. — Итак... — и Кей обреченно роняет голову. Снимает наушники, всем видом своим источая недовольство, — ваши родители случайно не пекари? Кей захлебывается воздухом и готовится было разразиться тирадой о нахальных незнакомцах, но незнакомец тут же смеётся (на удивление красиво. Цукишима надеется, что эта мысль до него не дошла из-за уже нашедшегося соулмейта) и извиняется: — Я Куроо Тецуро. Мои родители тоже не пекари, но одного моего знакомого — да. У них чудная кафешка. С булочками. Вкусными. Погнали? — Погнали, — с губ сам собой срывается ответ, повторяющий вопрос и Цукишима мысленно хлопает себя по лбу. В реальности же — представляется. — Я, кстати, Цукишима. Кей. — Будешь Цукки, — и он наклонил голову, будто бы чтобы рассмотреть в отражении в окне реакцию с другой стороны тоже. Цукишима возмущенно опять захлебывается воздухом и готовится всё же разразиться тирадой о чужом нахальстве. Солнце ныряет обратно в облака с тем самым извиняющимся видом, даря возможность наконец опять отвернуться к окну.