You broke me first.

В темноте разум беспомощен, а логика всего лишь призрак. Стивен Кинг.

Я в темноте. Мне так холодно и ужасно невыносимо в ней находиться. Жуткая боль отдаётся в конечностях колкими уколами и холодными ударами. Я чувствую, как мои руки леденеют, а душа внутри трясется в поисках внешнего тепла. Я невольно хватаю губами холодный воздух, выпуская пар изо рта. Впускаю внутрь холод, и это делает ещё хуже. Ощущение, что осталось совсем немного до той миллисекунды, когда я окончательно замерзну, и мои губы предотвратят попытки нахождения тёплого воздуха уже навсегда. Не чувствую ног, они полностью онемели, и я не чувствую концы пальцев на руках, мне их не согнуть, чтобы прикоснуться к внутренней стороне ладони. Я не чувствую своих крыльев, но ощущаю, как их основание с каждой секундой отдается всё большей болью, вероятно, холод сделал своё дело и слишком сильно заморозил моё тело, настолько сильно, что в крылья перестало попадать тепло и тело их больше не принимает, а потому решает отказаться. Судя по всему, моё тело избавляется от них. Ужасное ощущение. Я вновь открываю глаза, понимая, что я не в силах сделать какую-либо физическую нагрузку кроме медленного открывания и закрывания век. Мне холодно и единственное, что делаю, дабы попытаться хотя бы на немного согреться и отложить свою кончину это попытаться обнять себя руками. Дрожащими холодными руками я пытаюсь не спеша обнять себя, оледеневшая кожа царапает кожу и, наверняка, если бы я была сейчас на Земле, у меня было бы обморожение, но я даже не знаю где я. И сейчас меня это мало волнует. Я чувствую, как вся начинаю дрожать, словно бы я осиновый лист, который вот-вот оторвется от своей ветки жизни. Мне холодно. Я дотягиваюсь, а после прикладываю правую замерзшую ладонь к левому замерзшему боку, а такую же замерзшую левую ладонь к такому же замерзшему правому боку. Это не помогает, тепло от меня уходит, испаряется каждую секунду, исчезает из моей души. И меня уже ничто не спасёт. Я поспешно ощущаю, что мои зубы стучат, а челюсть неприятно свело. И если я могла, я бы сейчас прокричала бы, подняла бы веки выше, попыталась бы найти выход или свет в этой непроглядно холодной тьме и делала бы всё, что было бы в моих силах, но я замерзаю. И слёзы, что образуются у меня в глазах из-за неизбежного летального исхода, замерзают, застывая и делая ещё больнее. Мне холодно. Мне больно. Я замерзаю, становлюсь живым льдом. И мне хочется спать. Мне очень хочется спать. И, кажется, это последний раз, когда я открыла свои веки. Я чувствую, как они тяжелеют, и чувствую, как тяжелеет моё тело. Ноющая боль у основания крыльев внезапно прекращается, и я точно знаю ответ почему. Горло пересохло, зубы перестали дрожать, как и я сама. Я сдалась. Я поддалась этой темноте и холоду легла в ноги. И я закрываю глаза, точно ощущая, как невольно наклоняюсь вбок. Легла в ноги. Буквально.

***

— То, что ты являешься её родственной душой, ещё не дает права решать за обоих, — это проносится молнией для моего слуха и железным клинком бьёт по ушам. Это говорит кто-то знакомый, тот, у кого голос слишком звонкий. Но это сразу же уходит на второй план. Я пытаюсь пошевелить хоть чем-то или втянуть воздуха, но это не выходит. Первое не выходит, потому что как только я стараюсь пошевелить пальцем правой руки, тело сразу начинает отдаваться жгучими импульсами, что в свою очередь причиняют невыносимую боль. Каждой чёртовой клеточкой своего собственного тела я ощущаю, что в него будто целятся из лука и попадают в самую цель, моё тело. Боль невероятная, будто мне сломали каждую гребанную кость. И внутри пусто. Словно вместе с покоем, царившем в здоровом, — ныне сломанном, — теле, забрали и душу, которой теперь попросту нет. Мне больно. Очень сильно больно. —Мне не нужна такая родственная душа. — Кто-то произносит, и мне кого-то жаль, но всё это снова уходит на второй план, когда я вновь начинаю слышать шум, из которого выбралась. Этот шум очень сильный и давит. Он как ветер, как грозовая туча в начале мая, которую никогда не любят и не ждут. Я не хочу туда вновь падать, я не хочу выпадать из полутьмы в обречённую темноту. Темноту для моей погибели. И тем не менее. Ещё пара секунд. — В любом случае, ты не имеешь пра… — Такая как она никогда не станет равной мне, помяни моё слово. Я падаю, как мне кажется, в темноту. Однако на смену темноты происходит вспышка.

***

Нужно ли мне становиться причиной разговоров? Нужно ли попадать под прицел чужих взглядов? Нужно ли мне быть предметом осуждения и ходячей сплетней? Ну и если достаточно понимать логику общества, то я в принципе могу ещё и стать шагающей завистью для кого-то, а мне нужно это? Определённо нет. Собственно, как я раньше и говорила, образ слишком открытый, даже не столько для других, сколько для меня. — Зачем такой открытый наряд? — с уст вдруг срывается и я тут же покачиваю головой, понимая, что сильно углубилась в рассмотрение своего нестандартного образа. Если я увлеклась на несколько минут рассматриванием себя, то, что будет с другими учениками, что видели меня обычно в оверсайз худи и никаких облегающих элементов? От такой мысли вновь передёргивает, а по коже невольно бегут мурашки совместно с холодком. Ресницы начинают подрагивать. Ужас. Глазами в зеркале выглядываю образ Мими. Она смотрит на меня в ответ и ласково улыбается. Девушка стоит в латексных шортах и откровенном топе, сделанным, судя по всему, из такого же материала. Спереди на её топе была шнуровка, оголяя её солнечное сплетение и ложбинку между грудей, предполагаю, что на спине топ выглядит аналогичным образом, только уже открывает вид на хрупкую спину девушки. Её образ выглядит ещё более откровенно, чем мой, но он ей подходит и по цвету и по фигуре. К тому же, она демон, ей разрешено носить такие вещи когда и где захочется. И я невольно скольжу по её телу вверх. Волосы элегантно располагаются на её тоненьких, миниатюрных плечиках, а на шее закреплен тонкий чокер, который просто прекрасно входит в этот образ. Украшение не только дополняет демонический стиль и показывает его натуру резкости и дерзости, он ещё и делает шею моей соседки очень тонкой, из-за чего она кажется ещё более хрупкой, чем обычно. Блестящие серебристые глаза Мими озорно разглядывают меня с толикой игривости на поверхности. А ещё губы расцвели самодовольной улыбкой, которую она хочет, видимо, подавить, закусывая нижнюю губу. У неё плохо это выходит. А мне становится жутко неловко. — Затем, рыбка, чтобы ты поразила всех, кто там будет. — Она произносит это более чем задорно, и я почему-то не весело вздыхаю. Мне будет тяжело находиться там второй раз, зная и чувствуя на себе несколько взглядов точно. Это не слишком приятно. — Хочу, чтобы тебя запомнили, как произведшею фурор Непризнанную.

***

И, в конце концов, я снова в темноте. Удивительно, что в этот раз я не чувствую холод и ощущаю все свои конечности. И вправду удивительно. Темнота окружает меня и укутывает в забвенно теплые объятья. А мне почему-то в них так хорошо… Я касаюсь пальцами рук внутренние части ладоней и горько выдыхаю, когда вдруг осознаю, что они даже теплее чем обычно. Не верю, что несколько секунд назад я просто утопала в холоде, забывая себя и смиряясь со своей смертью, которой, на удивление, не было. Это так непривычно, что я могу полностью наполнить свои лёгкие воздухом и даже не получить боль взамен на это действие. Как приятно чувствовать трепет крыльев, которые случайно раскрываются во всю длину. И я стряхиваю с них несуществующую или невидимую пыль, заставляя услышать шелест каждого пёрышка. Это приятно. Вновь какая-то детская радость заполняет душу, которая, кстати, больше не замораживается. Однако, довольствуясь ощущениями себя живой, я забываю о том, что транслировало мне моё сознание. Это было воспоминание, я его уже пережила. Это был тот самый момент, когда мы с Мими собирались на вечеринку в то самое ужасное место, вот, правда, я не смогу сказать, что происходило после этого воспоминания. Помню я стояла возле зеркала, зацепившись взглядом, рассматривала себя и свой образ, потому что он был довольно открытым и не подходил моему стилю. Помню, как через зеркало посмотрела на Мими, выражая своё недовольство. Помню, что подруга тоже была в не самом простом наряде, и она что-то рассказывала про какое-то перо, что оно якобы распознает родственных душ или что-то в этом роде. В демонице что-то изменилось, когда она забрала меня с библиотеки, идя в нашу комнату и безустанно прося прощения, она будто стала немного другой. Я это чувствовала нутром, но не по энергии. Вторую я теперь вообще не чувствую. Теперь в этой темноте становится некомфортно и одиноко. Я тяну руки к талии, обхватывая ладонями её с двух сторон. Чуть провожу вверх большими пальцами, проходясь по рёбрам и тяжело, глубоко вздыхаю. Крылья, раскинутые по сторонам, не сгибаясь, неумело опускаются на твёрдую холодную поверхность, где я нахожусь. Становится не по себе. Чувство одиночества смело напоминает, как мне было хорошо, когда я находилась в компании Мими. Хотя с другой стороны по прибытию сюда я была одна на протяжении двух месяцев. Кому как не мне привыкать? Я чувствую разлом чего-то в душе и прикрываю глаза. К моему носу подходит аромат коленного железа и тяжелый запах чего-то острого. Такой сильный, что в носу начинает неприятно саднить и колко щипать, а на глаза, закрытые под веками, пробираться слёзы. И прежде чем я успеваю открыть глаза и понять, что происходит, я слышу треск. Шумный, резкий треск чего-то толстого и явно огромного. А земля дрожит. Открываю глаза, которые моментально опущены на поверхность, где я сижу. Оранжевая полосочка, которой не было, освещает пространство совсем немного и веет жаром. Сильным жаром. А потом эта полосочка превращается в полоску, а после в толстую полоску. Она увеличивается, и я вижу, как взгляд скользит на щель, из которой выпрыгивает камушек. Он не коричневый, не тёмный или не серый, он лавового цвета, и тогда до меня доходит, что я снова в ловушке. Правда, теперь эта ловушка больше не похожа на ледяной холод и ужасную мерзлоту, но факт не изменяет. Это ловушка, а выберусь я из неё, судя по всему, только когда искупаюсь в поднимающейся лаве. Правда, если я в ней искупаюсь, мне придётся очень несладко, хотя кого я обманываю, я просто сжарюсь в ней. И, однако, плавать мне совсем не хочется, и потому я поднимаюсь на ноги, а с крыльями, на удивление, очень легко сегодня совладать, они прижимаются к моей спине без особых усилий. На мне длинное, кажется, легкое струящееся бежевое платье, которое уходит в пол, а ноги мои босые — это я чувствую. И ещё я чувствую, как земля начинает разогреваться, что означает о скором прибытии лавы наверх. Сердце пропускает пару ударов, когда я осознаю, что делать мне нечего. Некуда бежать, чтобы спрятаться, потому что, по сути, не знаю, где я сейчас нахожусь. Тут абсолютно тихо и это я замечаю только сейчас. Тихо и темно, а освещает только горячая жидкость, что скоро подойдет к моим стопам. Что делать? Летать-то я так и не научилась. Безысходность и незнание — не порок, когда у человека хорошо развиты интуиция и логика, ведь в таком случае что-то одно обязательно выручит. Жаль, что у меня они не настолько хорошо развиты. Единственный выход для меня — взлететь настолько высоко, чтобы понять, где потолок, если он здесь вообще есть, а то я сомневаюсь. В глубинах моей души начинает проявляться паника, когда я чувствую жар на концах крыльев и то, как они начинают колыхаться от поднимающегося в воздухе градуса. Я пытаюсь сделать два глубоких вдоха и глубоких выдоха, но попытки успокоиться и настроиться на спокойствие, чтобы думать разумно и рационально, исчезают, в тот самый момент, когда я начинаю чувствовать жар и пыл носом. Он неприятно щекочет носовую полость, из-за чего я безудержно чихаю, обжигаясь крыльями. Земля становится очень горячей и, мне кажется, ещё немного и мои стопы будут обожжены, а после покроются волдырями. Крылья словно по моему инстинкту самосохранения поднимают меня вверх, и я очень неумело пытаюсь парить. После первого неудачного взмаха я больно приземляюсь на колени, делая опору руками, чтобы не упасть в расщелину лицом. Вот только в отличие от моего лица, я ощущаю очень сильный жар на своём пальце. Будто я ошиблась расстоянием и неудачно прислонила утюжок к волосам, на самом деле, прислонив к пальцам, что держали локон. Больно до жути. И не теряя больше ни секунды, я выдергиваю палец, прижимая его к себе, и моментально отстраняюсь от расщелины, которая только что не сожгла мои волосы. Издаю стон, вновь резко раскрывая крылья во всю длину и делая резкий взмах, который на первый взгляд, кажется, мне удачным. По крайней мере, я не падаю. Указательный палец левой руки невероятно жжет и если у меня сейчас пойдут слёзы, это будет весьма оправдано и не без причины. Палец словно засунули в огонь, хотя на деле так и было. Боль, исходящая от него заслоняет моё подсознание и за счет этого, вероятно, я машу крыльями и не падаю. И удивительно, и непривычно, и больно. Крылья к таким долгим поворотам событий не готовы и их основание начинает ныть, поэтому мне кажется, что совсем недолго продержусь в воздухе. Однако, продержаться мне нужно как минимум до того момента, пока лава перестанет появляться, ибо вступить на поверхность я уже не могу, во-первых, она сильно горячая, а, во-вторых, в некоторых местах на неё уже начала выступать лава. Выглядит всё это намного хуже, страшнее и опаснее, чем я себе представляла пару минутами ранее. Я ведь долго не выдержу, а эта ловушка погубит меня так же, как и прошлая. И всё закончится только одним исходом: летальным. Я слышу грохот сверху и поднимаю голову, забывая на секунду о своем раненом пальце. Откуда исходит звук неясно, ведь там темнота. Но следующие слова, что отдаются эхом, я слышу отчетливо: — Люцифер, одумайся, — чей-то звонкий голос взмолился над Люцифером и тот яростно промычал что-то в ответ. — Она единственная, кто такой будет. — Я слышу громкий хлопок и от неожиданности опускаюсь сантиметров на десять ниже, после чего тихонько вскрикиваю, соприкоснувшись огненной лавой с концами крыльев, тут же поднимаясь выше на метр. Определённо непривычно летать. — Ты сам знаешь, куда тебя отправят, если ты захочешь разорвать с ней связь. Тем более если она кому-нибудь взболтнёт. — Я засажу ей эти слова так глубоко, что в случае чего она не проронит ни одного жалкого звука. — Судя по тону, Люцифер очень злится. — Притупи свою гордыню, жалкий принц. — Так же звонко, но уже с явной неприязнью в голосе и так громко, что у меня бегут мурашки. Я слышу усмешку. — С каких пор тебя стали привлекать такие девчонки, спаситель? — последнее слово звучало с явным упреком и неясным тоном. — Или тебе захотелось её спасти, чтобы использовать в своих целях, изменщик-Ади? — Если ты её потеряешь… — Мне будет всё равно. Я слышу снова грохот и пытаюсь всмотреться в темноту. Ничего. Хотя спустя пять секунд моего прищура я начинаю видеть, как что-то приближается и, возможно, это моё спасение, потому как голоса исходили оттуда. Это что-то огромное и серое, кажется, круглое и, кажется, это не спасение. По исходу двух следующих секунд я вижу, что это серое и круглое оказывается камнем, который довольно-таки большой по своему размеру. Я пытаюсь совладать с паникой, которая только возрастает из-за неподвижности и непокорности моих крыльев. Я словно застряла на одном месте, ожидая своей неминуемой смерти, смотря прямо на неё. Пара секунд меня разделяет от удара в огонь и в придачу прижатия камнем. — Ты просто станешь таким же, как твой отец, Люцифер, — произносит Ади, и я ожидаю удара, закрывая глаза. — Каким же? — Ещё пара секунд. — Живым мертвецом, не знающим любви. — Я чувствую, как воздух внизу начинает становиться менее горячим отчего мой взгляд падает туда. Лава застывает. А после, опомнившись, я поднимаю взгляд наверх. Пустота и сплошная темнота. Куда делся камень? За словами Ади следует долгое молчание, и в этот период я успеваю упасть на застывшую магму. Она застывает мгновенно? Иначе как объяснить то, что она уже не горячая, а теплая. Уверена, через пару минут она станет совсем холодной. Возможно, я разбила себе колени, потому что я чувствую, как от них исходят неприятные, колющие импульсы довольно часто. Как и от пальца, как и от основания крыльев и от самих крыльев. Ужасно, я чувствую себя истощенной. Вот зачем один из учителей просил меня научиться летать… Чтобы в случае чего я могла спасти себя и улететь от подобного неминуемого, потому что случаев как мой бывает мало. Если бы не непонятная мне сила, я бы сейчас лежала под камнем, а моё тело сжигалось в огниве лавы. Проще говоря: от меня не осталось бы и кусочка. Забавно. — Знаешь, как бы мне сейчас не хотелось это признавать, но он хотя бы сейчас не один, — я слышу громкий смех и только сейчас задаюсь вопросом: про кого они? — Ты про её мать-наседку, что ошивается рядом с ним? Ты же в курсе, что она не выживет при родах? — Смех после слов продолжается, и становиться только громче. Он неприятно бьёт эхом по ушам, и мне приходится их прикрыть. — Когда она родит и умрет, по итогу твой папаня всё равно останется один, разве что у него будет очередной наследник… или наследница. Будешь Люци-нянь или Люци-вытри-соплю, хотя погоди Люци… — Довольно. — Серьезный и холодный тон останавливает насмешки Ади и в какой-то степени я рада, потому что уши можно открыть. Почему мне кажется, что дело касается ме… — На твоём месте я бы уже давно убил эту несносную Реб… — Подслушиваешь мужские разговоры, девочка? — откуда-то позади меня доноситься этот игривый голос, который, кажется, с нотами презрения. Я моментально оборачиваюсь назад. Фигура в темном наряде, с алыми крыльями и огнём на ладони смотрит на меня. Моё тело покрывается мурашками, ладошки начинают потеть, уши и щёки гореть. Одновременно приходит стыд и страх, правда, второе намного сильнее и заставляет меня прижать крылья к себе. Всё ещё удивительно, насколько они податливые сегодня. Я смотрю на то, как на красных крыльях незнакомой особы сияют огоньки и то, как они блестят в темноте. Ощущение, словно они тоже освещают какую-то часть этого тёмного места. Они невероятные. Они переходят от тёмно-красных к сильно алым, которые практически горят, и это завораживает. Но мой взгляд переходит на изящную вытянутую ладонь. А с этой ладони на огонь, который исходит прямо из неё. Новый рой мурашек совсем невольно прогуливается по всем миллиметрам моей кожи, особенно чувствуется на шее. Как непривычно и совсем необыкновенно. Я, что, в сказке? Или умом тронулась? А может и то, и другое? — Прекрати так смотреть на мой огонь, как-никак я Кендра, а это моя стихия, ты должна знать об этом, Вики, — Она произносит это так устало и в то же время легко, что я не сразу осознаю весь поток её слов. Я хмурю брови. Стихия? Кендра? И откуда все знают моё имя? Внутри всё сковывается и вяжется в такой сильный и тугой узел, что мне хочется сесть куда-нибудь в угол, поджать к себе колени и не напрягать себя новой информацией. — Брось потерянность, ты видела книгу о стихиях и тебе моя душа тебе говорила прочесть их. К тому же, если ты захочешь углубиться в эту тему, то советую прочесть всё, что находится на той полке. Мы схожи с тобой, думаю поэтому, тебя, как меня затянет. И вправду невольно вспоминается тот самый момент, когда я встретила глазами книгу о стихиях, как провела пальцем по книгам, как дотрагивалась до неё. Это пугает. А ещё пугает, что она с абсолютным спокойствием говорит о нашем сходстве, хотя я вижу её впервые. У неё необычные глаза, один из них светиться алым, а другой будто потух. Это притягивает и придает загадочности и без того удивительной женщине. Её ресницы завиты, и я вижу их за счет яркого и полуяркого глаз. И я быстро пробегаюсь по её фигуре в полутьме. Она утончённая и вся в абсолютно тёмном костюме, кажется, латексном. Так сразу не увидишь, но если достаточно вглядеться в неё, то можно разглядеть треугольник, который оголяет её кожу, добавляя какой-то раскованности. Две из вершин геометрической фигуры останавливаются на половине ключиц, а третья спускается к груди, практически доходит до ложбинки меду грудей, но всё-таки лежит выше. И из-за этого взгляд ползёт ниже. Не сильно пышная грудь, чуть ниже еле видная в темноте, но тонкая талия, ещё ниже чуть широкие бёдра и дальше тонкие ноги. Я бы сказала, что не девушка, а мечта, если не была бы уверена, что она демоница, владеющая огнём. Я вновь прохожусь по неё взглядом, всё ещё стоя на коленях и руках. Девушка, у которой, кажется, рыжие волосы слишком уверенно стоит и с вызовом рассматривает меня. — …И падет Она перед Огнем Судьбы, Надеясь на спасенье Доверия… — Кендра тихо, задумчиво шепчет, будто произнесла сейчас какую-то тайну или нераскрытую загадку, которая словно клубок шерсти. Клубок из шерсти и ты пытаешься развязать его, чтобы, наконец-то, найти начало и конец у всей истории. Но этот клубок не так прост, чтобы просто его кинуть и он сам по себе развязался, его нужно собственноручно аккуратно развязывать. Она перекидывает взгляд с меня на свой огонь, а я вслед за ней смотрю туда же. Хотя внутри меня рождается пламя недоверия и настороженности, я всё же смотрю за её движениями. Она опускает вниз на пару сантиметров изящные пальцы, а если быть точнее, то только указательный и средний, будто готовясь сделать что-то грандиозное. И этот жест совсем не дает повода думать о том, что рыжеволосая особа может быть безопасной и достаточно аккуратной. Изнутри тянет к ней, а разум отстраняет, говорит, что это знакомство хорошим не закончится. С её пальцев соскакивает струйка огонька. Эта оранжевая струйка бежит так тонко, утончённо и до невозможности прямо, как будто если она не будет бежать по невидимой полосе, то обязательно потухнет. Огонёк играется и вздымается, однако, тут же притихает, словно это хорошо воспитанный домашний питомец, который выполняет абсолютно все команды своего хозяина беспрекословно. Полоса посверкивает и у основания кажется очень тёмной, словно магма. Этакая комбинация цветов, что выглядит завораживающе. Настолько завораживающе, что я не замечаю, как она стремительно движется ко мне. Делаю вдох и чувствую запах горелого, что щекочет нос. Этот огонь предательски быстро подбирается и, кажется, он обожжет меня, пока я словно зачарованная смотрю на него. И как бы прочитав мои мысли, я слышу самодовольное, спокойное женское восклицание: — О, нет! Тебе не стоит бояться моего огня, если ты родственная душа Люцифера. Мои глаза округляются, потому что, во-первых, быть родственной душой это обязательно произнесение имён и очертание их букв на коже, но в Вагоне ничего не произошло, когда он зло процедил мое имя, а это означает, что я не его душа. А во-вторых, я понимаю, что боли от огня мне не избежать, тем более, я не знаю, насколько будет сильной её поток и жар. И, в-третьих, я хочу коснуться кольца, которое обязано присутствовать на моём пальце, но вовремя осознаю, что его там нет по заслуге Люцифера. Как и шрама именем моей бывшей родственной души. Хотя с другой стороны в Вагоне перо поменяло цвет, как сказала Мими потому что… Ход моих мыслей останавливает огненная полоса, что на секунду останавливается в пару сантиметрах от меня, я чувствую укол изнутри. Тот момент я ещё вспомню, потому что от него всё дрожит внутри. А сейчас в моих ушах проносится очень тихий, практически молящий шепот, который отражается импульсом внутри: — Прошу, только ты не сваливайся на мою голову, Непризнанная… От этого импульса я нервно делаю глоток воздуха и задерживаю его в лёгких, пытаясь затушить пожар, который начинает полыхать внутри. Полыхать болью, беспрерывной, ноющей и огненной болью. Эта боль — это укол шипа, который остр и тонк, а потому двигается ровно и проникает слишком глубоко. Эта боль — это осколок драгоценной вазы, которую только недавно восстановили. И как больно этот осколок впивается во внутренности. Эта боль — это душегубительные саднящие царапины от беспощадных когтей разыгравшихся в душе котов. Это пожар в только что реконструированном музее. Это шипы роз, что с сильным ядом впиваются во внутренность. Обильная боль где-то возле сердца, куда мне так сильно хочется приложить ладонь, но я не могу. Снаружи ладони жжёт огнём, он их будто припечатал к уже остывшему обсидиану. И этот внешний пожар сжигает кожные покровы на руках, медленно и плавно переходя к моим предплечьям, а пожар, что внутри беспрерывно сжигает и заставляет меня отказаться от каких либо действий. Оба пожара меня убивают. Из-за одного я не смогу сделать что-либо, из-за другого — не могу вздохнуть. И один из пожаров со мной уже происходило. Один из них меня однажды уже погубил. Когда-то один из пожаров означал прекращение моего одиночества. Душевный пожар вдруг как-то при жизни заставил меня кружиться в петле родственных душ и бояться попасть мою душу в «нехорошие руки». Один огонь меня заставил бояться в этой жизни такого же, потому что отдавая и посвящая свою душу кому-то другому, кто будет иметь серьезную власть и будет решать, когда можно будет нанести тебе удар жжением или другим способом, используя связь не по назначению, можно будет утонуть в этом и, в конце концов, свихнуться. А после умереть от ужасного отношения, потому как найдя свою родственную душу однажды уже не отвяжешься дважды. — Что…? — Этот удивленный и подавленный голос доносится откуда-то издалека, потому что в моей голове лишь шум. В моей голове звуки, которые лишь усугубляют всю ситуацию. Этот шум становиться с каждой секундой всё отчётливее, и я невольно выдыхаю, выпуская кислород на огонь и шумно делаю новый вдох. Они кричат. Все они кричат. Так громко и пискляво. Так ужасно и душераздирающе. Так отчаянно и сильно. И так до одури больно их крики бьют по ушам. Словно это скрежет железа, оно так режет и добивает меня одновременно. Как же, мать твою, сложно. Огонь жжёт локти и колени, видимо, он решил быть не только на моих руках и не зацикливаться только на одном объекте обжигания, не удивлюсь, если это чёртово пламя вскоре дойдет до моих крыльев, которые вновь опускаются. Словно я была еретичкой, которая стояла на коленях, делая опору на руки, и склоняла голову перед католичкой, что от отвращения решила меня сжечь. Правда, боюсь, такое сравнение здесь неуместно, потому что я стою перед настоящим демоном. Именно таким демоном, которого описывали в земных книгах. Разве что она не имела рог, но, по-моему, у неё они просто невидимы. Я снова выдыхаю. Как это тяжело. Пытаюсь не показывать слабость или не кричать, хотя ясно понимаю, что в такой войне мне никто не поможет. В войне с огнём меня никто не спасёт. Это война меня уничтожит, просто убьёт, даже если не физически, так морально. Такая война не по мне, такая война мне ни по рангу, ни по душе, ни физически. Такая война закончится только моей предсмертной агонией, а это беспрерывная мука, и если я буду биться в конвульсиях, то всё будет, как минимум, правильно и на своих местах. Я не люблю делиться с кем-то болью и кричать о ней или молить о помощи, а потому я просто чувствую эти искры в глазах. Нет, огонь ещё до зениц не дошёл. Я просто чувствую эту солёную жидкость, которая сейчас совсем некстати. Она скапливается в уголке глаз, даже под закрытыми веками и сейчас мне хочется усмехнуться, но я определённо этого делать не буду, потому что мне мучительно больно, когда огонь доходит до моих стоп. А пожар изнутри становится совсем невыносимым. Мне хочется взвыть, но я не могу. Я давлю этот крик, который раздирает меня изнутри и щекочет меня снаружи. Я вновь выдыхаю молекулы воздуха в огонь и отчаянно пытаюсь вдохнуть новые, который вокруг меня практически не остается. Я жмурюсь от отчаяния и обиды, позволяя слезам упасть в огонь. И мне хочется сдаться. Так сильно упасть, обжечься и захлебнуться в слезах с агонией. Мне так сильно хочется сдаться, снова умереть в ловушке, не хочется выбраться отсюда, не хочется жить с двумя пожарами, да Шепфа, даже с одним не хочется. Однако, если один из них прекратит своё существование и смысл, то другой обязательно это возьмет. Эти два огня как кот и собака, вечно что-то не поделят, например, сегодня моё тело, завтра меня, послезавтра мой труп. И вдруг я вспоминаю одну важную вещь, от которой всё внутри замирает и заставляет меня посмотреть на одну вдруг ставшую мне важной вещь. Крылья.

***

 — Каждое ваше перо непрерывной связью соединено с другим, но это вы уже итак знайте, — Учитель говорит внятно и предельно понятно, а также настолько громко, что я не могу случайным образом углубиться в свои мысли и подумать о своих проблемах, которые меня окружают. — Ваши крылья — ваше оружие, но что будет, если, допустим, на них попадёт огонь? Кто-нибудь знает ответ? Я лениво оглядела учеников, всё ещё заостряя внимание на их крыльях, потому что попросту непривычно. Стараюсь не встретиться ни с кем взглядом, ибо грозит насмешкой или очередным издевательством. Шепфа, кем я стала после попадания сюда? Куда делась та самая уверенная в себе юная Уокер? Судя по всему, испарилась. В буквальном смысле причём. Удивительно. Нет ни одного ученика, который поднял бы руку или просто начал отвечать на вопрос, а потому я возвращаю взгляд на учителя, который, кажется, уставился на меня. А к моим щекам притекает кровь, и они пульсируют. Демон среднего возраста поднимает бровь, как бы удостоверяясь, а после громко отчетливо произносит: — По правде, я уже не надеялся, что в этом году ты дашь насладиться девочкам своим умением совмещать едкие гнусные фразы и достойные умные ответы на моих уроках, Люцифер. — Сердце пропускает удар, а в следующую секунду бьёт облегчением. Учитель говорил это парню, что сидел рядом со мной. — Даже не думай, что этот год обойдется без моей наглости, Геральд, — бархатный голос разрезает тишину, образовавшуюся в кабинете. Я впервые слышу, как он разговаривает. Парень, который сидел со мной обладает невероятным, чуть грубоватым, размеренным, уверенным и властным голосом. И пока я нахожусь в небольшом шоке и ступоре, ученики разворачиваются к нашей парте, устремляя взгляд на него. А моё сердце отчего-то переворачивается и замирает, будто случилось что-то страшное. Но ничего не произошло. — Крылья опаляются и меняют цвет, теряя блеск и своё совершенство. Крылья ангелов меняют цвет с белых на темные или серые, переставая быть мягкими и гладкими. Крылья демонов тоже меняют цвет, если они серые, то на темные, если они тёмные, то на абсолютно чёрные или коричневые, перья распушаются, и ты становишься похожим на мокрого ворона или голубя. Крылья людишек просто исчезают. — Последнее он сказал с хорошо выражающейся неприязнью, и отчего-то мне стало не по себе и неприятно. — Молодец, но зачёт за сам знаешь что, я тебе не поставлю. Ты не уточнил один момент: у Непризнанных появляются слуховые галлюцинации в виде криков, когда огонь на достаточно близком расстоянии или уже касается их. Мой сосед сжал ладонь, мирно лежавшую на парте, в кулак.

***

То есть мои крылья просто пропадут…? Как говорил Геральд на одном из первых уроках крылья очень легко воспламеняются, словно поставить несколько тоненьких палочек березы вместе и с помощью спички зажечь одну из всех, пламя сразу перейдет в нападение к другим, потому что ему будет мало всего лишь одной палочки. Так и происходит с оперением. Схожая тактика у огня примерно с волосами. Волосы, точно. Я уже не смогу их убрать и закрепить каким-нибудь лёгким, но спасающим их пучком. Это уже невозможно. Крики. Крики-крики-крики. Они возобновляются с каждой секундой и становятся невыносимыми. Становятся очень громкими. Становятся уничтожающими. В криках я слышу своё имя самыми разными сумасшедшими тонами. Они пугают очень сильно и, кажется, говорят о том, что мои крылья начинают полыхать. И вправду. Я чувствую, как сквозь каждое перо огонь пробирается на другое, чувствую как сильно жжет и испепеляет пламя меня. И от одной мысли, что я потеряю крылья, а за счёт этого не смогу выбраться отсюда, хочется плакать. Пару капель летят в огонь, я делаю мелкий вдох и тут же кашляю, воздуха не осталось. Прекрасно. Радует то, что внутренний огонь слегка приутих, отдавая, видимо, все силы внешнему. Я просто сгораю. А в последний раз мечтаю увидеть хоть что-нибудь, потому, всё ещё стараясь глотнуть хоть капельку не оставшегося кислорода, я распахиваю глаза, глядя размытостью на подбиравшейся к лицу огонь. Вот моя мука и моя смерть. Моя боль и моя участь. Моя ловушка и моя покорность. Хлопаю ресницами, которые начинают воспаляться и безудержно улыбаюсь, когда эти крики утихают, а по шее течет что-то горячее, но не горячее огня. Пожар обдает ключицы и это последний момент. Я последний раз открываю веки, застывая без кислорода и в следующий момент слышу какой-то возглас, но он приходит слишком поздно, когда я начинаю падать набок. Однако, я чувствую холодную воду и чьи-то руки. Очень холодную воду. Ледяную. Словно бы меня из жаркой парилки меня кинули в студёную воду, которая оказалась моментальным и спасением, и чем-то добивающим. Спасением потому что я больше не горю, а добивающим потому что из-за резкой смены температуры, моё давление скачет вниз, и я полностью готова упасть в обморок. Глаза томно закрываются, а я, наконец-то, могу спокойно вздохнуть, ощущая жар на спине, но не огненный, скорее теплый, от чьих-то касаний. Кажется, кто-то что-то мне шепчет, но это кажется чем-то очень-очень отдаленным, что не услышать с первого раза. Вскоре я чувствую легкое касание на своей щеке, оно отдаётся болью, но я не могу протестовать. Во мне больше нет сил. — Сена! Какая встреча! — Её голос, а далее смех бьёт по ушам. При этом он отдаётся эхом в голове и бьёт пульсациями. Это отвратительно и больно. В особенности, когда все голоса, что кричали в голове перестали это делать, а её голос был ещё громче, чем они. — Это не твоя душа, уходи, Кендра, ты уже мертва. — Этот спокойный и размерный голос успокаивал, но не давал углубиться в смысл слов. Я ничего не могу сделать. Сил нет, даже чтобы открыть глаза хоть на секунду. Да и к тому же оставшиеся силы уходят на невидимую оборону, которую, как кажется, держу даже не я, от какого-то предстоящего тяжкого удара. Хотя если разумно мыслить, как я могла держать оборону, если я даже не могу открыть глаза? Каким просто чёртовым образом? — Феникс, унеси из души Люцифера равную ему, а я разберусь с нежеланной гостьей. — Как скажешь. Я чувствую, как с щеки нарочито быстро ушло тепло, а в районе лопаток, неподалёку возле основания крыльев, наоборот, заметно прибавилось. Основания тут же взвыли и я зажмурилась — адреналин помог. Возле подколенных суставов тепло тоже увеличилось. Через секунду я почувствовала, как меня подняли, захотелось взвыть от накатившей сильной боли, и я определенно это сделала бы, если моё горло не было пересохшим. «Я приду к тебе во сне, только жди» — этот мелодичный женский, приятный и успокаивающий голосок пролился в моей голове словно бы моей мыслью. Но оказался моей колыбельной.

***

Слышу громкий щебет птицы, которая будто кричит мне в уши, однако, открывая глаза, убеждаюсь, что рядом нет никакой птицы, разве что какой-то ангел. Его я пытаюсь разглядеть сквозь помутневшее зрение и стараюсь распознать знакомые черты лица. В голове всё ещё эхом доносится крик птицы, что теперь кажется не таким ужасным, теперь это словно какая-то мелодия. И эта мелодия греет мою покалеченную душу. Эта мелодия такая легкая и простая, словно песня для какого-то восстановления, реабилитации или же выздоровления. В такт этой мелодии мне хочется закружиться, превозмогая боль, танцевать вместе с ней. Кружиться в ритме боли, вальсировать с партнером-убийцей, веселиться вместе со своей кончиной. Уголок моих губ слегка подрагивает, на самом деле, желая расплыться в полуулыбке и глаза невольно закрываются, чувствуя из-за мелодии лёгкую наступавшую на пятки сонливость. Хочется зевнуть, но губы не поддаются, а потому просто проваливаюсь в легкую, ненавязчивую, успокаивающую мелодию, которая до сих пор играет в моём подсознании.

***

— Почему ты её обманула? — Женщина в бело-голубом шелковом струящемся платье спрашивала тонким, тихим, мелодичным, но уверенным и отчетливым голосом, который выражал полное непонимание. Этот голос я уже слышала. Это тот самый гармоничный голос, который пробежал колыбелью в моей голове. — Ты про обман с моим огнём и родственной душой, дорогая? — Ехидный голос Кендры похож на шипении змеи, которая подбирается с каждым разом всё ближе и ближе. Рыжеволосая девушка смотрела на Сену с любопытством, упреком и неприкрытой хитростью. Она была похожа на лису, которая всё время что-то ищет во всех, у неё такой образ. — Кстати, я полагала, что она не такой крепкий орешек и будет кричать на первых секундах, к тому же, её отчего-то разрывало. — Поэтому ты решила её убить, — Константа факта была уверена сказана и не оспорима. Я сама на своей шкуре чувствовала, как меня обманули и старались убить. — Мне стало скучно, я подумала, почему бы не убить душу Люцифера? — Так невинно и весело, что мне с трудом остается быть не удивлённой. Она только что назвала меня душой Люцифера, а еще и так спокойно и открыто говорит о покушении на меня и чужую душу. Невероятно, но похоже, в отличие от меня Сена не столь удивлена. — Змея. — В несоответствие своим белоснежно-серебристым крыльям, которые я замечаю, к слову, только сейчас, она произносит сквозь зубы, с явной неприязнью. — Знаешь, Кендра, я вычислила тебя по твоим же словам, по твоему любимому, чему ты научила меня на моих же уроках тебе: Темные дела надо делать в темноте*. — Словно выжимая какой-то фрукт Сена произносит это с нарастающей злобой. Глаза её собеседницы загораются алым, огненным цветом, когда на концах длинных черных ногтей появляется небольшое пламя. Улыбка демоницы превращается в оскал и она делает два шага-вызова к ангелу. Та только поднимает голову вверх, забавляясь такой реакцией. На кончиках пальцев Сены появляются мокрые капельки прозрачной жидкости. — Уходи, пока я тебя не затопила, девочка.