бог воздаст

сколько я тебе должен ночей и дней, одному только боже с небес видней. и мы не в друг друге нашли дома, но замкнётся порочным кругом наш недомай. закавычится в строчки почтовый индекс. и оставят бессрочно за старый плинтус меня сгнивать.

Пульсировало в висках — то ли виски со льдом, то ли нервно. И палец застыл прямо над экраном, вторая рука недостянула шарф с ноющей уже который год — он делал отличный массаж своими длинными вечно ледяными щупальцами — шеи. Гудел холодильник и трещала старая лампочка в прихожей, превращая тёмно-синее пространство недокрашенных стен в гротескное подобие склепа. Упасть бы тут прямо, под ноги несуществующему призраку, застывшему навечно под — так и — не снятой с гвоздика фотографией; взмолиться, или же умереть на месте, вопрошая последним словом: «Зачем же ты снова ко мне пришёл?» Это было похоже на глупую шутку, но Николаю было не до смеха, и ладонь дрожала, как если бы он пил не просыхая эти два чёртовых года. Он пил, справедливости ради, но только по субботам. Календарь показывал четверг, а хотелось напиться. Родной горел, как новогодняя блядская ёлка, вырвиглазно зелёной точкой слева внизу пустующей аватарки. Ника просил, так долго просил: поставь. Что тебе стоит. Ты ведь красивый, тебя ведь легче найти будет, ради меня, Серёж. Серёжа всегда говорил, что пусть красоту видят Ника, их пропитанный пылью плюшевый ёж и мама, а остальные — неважно; теперь красоты нет, теперь красота погребена на Стрельниковском, под богом и боком прабабки. Красоту съели черви. Красоту размыли петербургские дожди. Красоту забрала, скальпом отодрав, старуха смерть. Кому теперь, Серёж, твоя красота нужна — если о тебе и вспомнить больше бывает нечего. Привет. 23:12 Хотелось спросить так много, хотелось позвонить, накричать, удалить приложение; хватило Романова на простое и незамысловатое. Как будто не было этих двух — восьми — лет, как будто не отвык писать первым, как будто это ублюдское фиолетовое сердце около — надо поменять-поменять-поменять — Родного не резало наживую тупой пилой. Одна галочка. Две. Синие. Печатает. У Николая сердце билось быстрее, чем бежали точки под именем. Он так и стоял среди прихожей в одном ботинке, шарфом в левой руке и спущенным до локтей пальто. Секунда. Вторая. Быть того не может, не может, не может.

Привет :) Кто это? 23:14

Кто ты, чёрт возьми. Я — твой мужчина, тот, кто любил тебя до самой смерти и ещё слишком долго после, тот, кого ты так бессердечно оставил гнить в пустой квартире в северной столице, где нет ни-че-го, что не напоминало бы о тебе. Я — Николай. Я — тот, кто тебя ненавидит сильнее всего на свете, но всё ещё зачем-то живёт тобой, будто ты ещё способен вернуться. А ты — кто? Николай. 23:14 Ника, Ники, Коленька — твой Николай. Резалось, кололось где-то под диафрагмой, мешая дышать, натягивало нервы до холодного пота, кричать так хотелось. Пальцы свело судорогой, и непонятно было, что писать дальше. «Откуда ты взялся»? «Какого чёрта»? «Это какой-то розыгрыш»?

Приятно, Сергей :) 23:15

Точно розыгрыш. Николай выронил телефон из рук на паркет, сам чуть не упал следом. Набатом ударило по вискам столь знакомое, запрещённое из всех источников, перечёркнутое сотней шрамов на сердце имя, набитое под тем же сердцем фигурными скобками абстрактного рисунка, который он оставил на полях его конспекта, когда они впервые сели рядом. Сомнение, предательское, кроваво-красного цвета буквами, проскочило где-то в дальнем углу черепной коробки: а вдруг всё-таки он. Быть такого не может, это нонсенс, это сказки — Николаю совсем не было сказочно.

А всё-таки кто вы? У меня нет знакомых Николаев :) 23:17 Какая-то реклама? 23:19 Ошиблись номером?.. 23:23

Я не мог ошибиться его номером. А Николай смотрел в экран, как на икону богоматери, будто во всплывающих сообщениях мог прочесть смысл бренной жизни на этой земле. Смотрел и не мог понять, кто же он, вот так обездвиженный, глядящий с высоты своих почти двух метров на пол, не в силах просто поднять с него смартфон, как если бы он был тяжелее неба, такой. Атлант не выдержал, и Николай не выдерживал тоже. Ответа так и не находилось. Хотелось кричать, не дождавшись даже ответа на звонок: «Я твой, я всё ещё люблю тебя, я так скучал, я тебя ненавижу, чтобы ты сдох!» — а Серёжа и так сдох. Отвратительно. Возможно, потому что без Серёжи Николай не мог быть кем-то, но мог — вот так просто — никем не быть. Я так больше не могу, Серёж. 23:24 Вернись. 23:24 Пожалуйста. 23:25

Вы в порядке? 23:25

У вас что-то случилось? 23:25

Ты случился. Ты. Ты чёрт возьми. Кто тебя просил сука кто. 23:25

Простите, я вас не понимаю :( 23:26

Ты меня не помнишь. 23:26 Действительно кто я такой чтобы т ы меня помнил. 23:26

Я вас не знаю, простите. Вы перепутали меня с кем-то. 23:37

Серёжа, зачем ты мне врёшь, я знаю что ты умер, я тебя хоронил, я сука тебя в лоб мёртвого целовал, я два года сука езжу по выходным пыль с твоей могилы стираю, ты зачем надо мной издеваешься. 23:38 Я знал что ты меня с того света достанешь, но мне не смешно, Серёж, не смешно, перестань. 23:38 Николай ударился затылком о стену, закусывая ребро ладони. Больно было. Больней, чем на кладбище, чем с бутылкой в теперь только его кровати, чем на встречах одногруппников, на которые он больше не приезжал, чем под гнётом соболезнующих взглядов, шлейфом тянущимся за ним в рабочих коридорах. Так больно, словно рана, которую должна была залечить блядушница-время, никогда не переставала кровоточить. Этой кровью бы выписать ему проклятье на надгробии, да только какая ему-то теперь была уже разница. Он был мёртв. Он не мог строчить смс-ки из-под земли. Он выедал Николаю сердце шесть лет, но он не был настолько жесток, чтобы отомстить из могилы. Не за что было ему мстить. Из них двоих Романов был тот, кто любил безвозмездно, кто ни взгляда себе не позволил, кто всегда приходил и не собирался уходить никогда. Серёжа бросил его здесь одного, Серёжа не сдержал обещание вечности, Серёжа нагло ухмылялся ему из гроба — видишь, я смог тебя удивить, — но Серёжа не тот, кто был способен на такое. Он был просто человеком, как бы сильно Николай не считал его богом. Но он печатал. Всё ещё. Продолжал, сколько бы раз Николай не обновлял приложение. Не привиделось. Это какая-то шутка? 23:38 Розыгрыш? 23:39

Я только сегодня купил эту сим-карту, и я подумал, что вы, может, из управления моей новой работы, или кто-то из моих старых контактов, но вы, похоже, ошиблись. 23:40

Романов снова, сильнее прежнего, ударил затылком стену — дурак. О боже. Жизнь не скупа на жестокие совпадения, и если это — одно из них, то Николай готов был подписывать любую капитуляцию.

Мне очень жаль, что с вашим братом (?) случилось что-то страшное, я правда соболезную. И мне очень жаль, что так произошло, я не хотел бередить ваши раны, просто это нелепая случайность. Я могу вам как-то помочь? Я бы очень хотел вам помочь. Вы точно в порядке? 23:40 Вы из Петербурга, судя по номеру? Я тоже. Если вам нужна помощь, то у меня есть машина и в принципе свободен вечер. Ночь 23:41 Я живу на Васильевском, если вас беспокоят мосты 23:41 Николай? 23:42 Я вижу, вы читаете, и это может быть странно, но я хотел бы помочь вам, честное слово. Если не нужно — скажите, просто вам сейчас плохо в какой-то мере из-за меня, и мне хочется как-то загладить это. Я честно не маньяк :) 23:43 Теперь вы думаете, что я маньяк 23:43

Ни секундой больше. Не успев даже осознать решение, Романов заблокировал аккаунт — вот так просто. Так долго хранил, как самое дорогое, перечитывал, искал подоплёки и скрытые смыслы, будто Серёжа знал, чувствовал и намекал. Так долго оберегал, как если бы эти чёртовы сообщения были сам Серёжа, как если бы удаление означало развод последних мостов. Так долго. Николаю не нужна помощь. Николаю не нужна жизнь.

***

Сергей Трубецкой всегда был непроходимым идиотом — и смерть ему досталась идиотская. Сергей Трубецкой всегда горел идеями, искрился и зажигал не то оптимизмом, не то язвительностью, — и умереть ему пришлось в огне. Сергей Трубецкой всегда был тем, кого Николай любил безоговорочно и полностью, с каждой дуростью и всеми замашками псевдоинтеллигента, — и этой любви суждено было гнить на дне грудной клетки рудиментом запертой и забытой жизни до в нормальной жизни после. Не было у Николая нормальной жизни, только сухой непроветренный воздух квартиры на завтрак и тринадцать отчётливых гудков автоответчика — потом номер отключили. Мама, папа, кто угодно обратился — сначала страницу в соцсетях превратили в мемориал, после удалили почту. Романов и не думал обращаться за этим. Каждая пропадающая в прошлом частичка Сергея не делала ни капельки легче. Казалось только, что это гнусное предательство — не ждать, что однажды он вернётся и попросит пароль от старого профиля. А Николай помнил. Все пароли и логины, до последней запятой. Свои поделил напополам с могильной плитой, а эти и выбросить бы хотел куда подальше, да вплелись они третьей нитью нуклеотидов в днк. Он снова бесцельно листал его страницу, где под предательски родным именем сияло грубое, беспощадное ничего. Не заходил — будто бы никогда. Не был вчера онлайн, не был онлайн месяц назад, два тоже не был. Он уже два года вообще не был. Одна за одной записи, от Пестеля — близкого друга семьи, от Кондратия Фёдоровича — коллеги по цеху, от родителей и тех людей, о существовании которых в жизни Трубецкого Николай даже не знал. Школьные друзья, ребята, с которыми в универе на волейбол ходил, соседи по бывшей квартире, — все писали. «Сегодня тебе бы исполнилось тридцать». «Уже год, как тебя нет с нами. Скорбим». «Так жаль планету, на которой больше нет тебя. Ты был лучом света в нашей тьме, так пусть же сейчас ты оказался звездой над нашими головами». Николаю не было тошно от мысли, почему им всем было плевать на Серёжу, пока он ещё был жив, — им не было плевать. Они были друзьями, списывались, созванивались, да даже если и нет, кому из нас не наплевать друг на друга, пока мы не спим в одной постели. Николаю было тошно от мысли, что им стало наплевать на Серёжу, когда он умер. Почему ему не было плевать? Почему он не перестал любить? Почему он так и не перестал дышать воздухом, который сохранял в себе невесомое чувство присутствия Трубецкого, и теперь задыхался? Почему они смогли, а он нет? Как это — пережить? Как это — смириться? Как?

Вам стало лучше? 08:23

Уведомление закрывало аватарку и имя, но у Романова не хватило сил смахнуть шторку. Он написал зачем-то рано утром, разблокировав чат, просто и безвкусно «простите», а потом не ждал. Совсем не ждал. Не-тот-Сергей написал всё равно и почти сразу. А у Николая ёкнуло сердце, ведь он так и не смог переименовать контакт. Да какой же ты мне родной, не-Серёжа. А вы думаете, мне может быть лучше? 15:34

Я думаю, вы одиноки и вам не помешает кофе :) 15:36

Это намёк на то, что я совсем плох, или на встречу? 15:36

Я думаю, что для вас было бы лучше хоть раз со мной встретиться, чтобы понять, что я не ваш Сергей. Тогда бы у нас, возможно, получилось бы даже общаться :) Если вы конечно хотите! 15:37

Ему и не нужно было встречаться с не-Серёжей, чтобы понимать. Серёжа никогда не ставил эти дурацкие смайлики. Возможно, привычка официозничать и ставить точки пошла от него. Возможно, эти невыплеснутые в переписках эмоции и были тем, что съедало Романова с головой — у них последние полгода только и было, что эти переписки. Командировки-перелёты-работа. «Привет»-«Купить картошки?»-«Ложись, я сегодня поздно, сладких». И в ту ночь было, глупое совсем, аляписто-некрасивое: «Задержал Сашка, я вернусь ночью, может, завтра, не жди. Люблю. Прости за утро, что тебе в качестве извинений купить?» В ту ночь Серёжа горел дотла в квартире под Люберцами. Той, куда так легко было заезжать на ночь сильно уставшим с выездной работы, той, которую они так и не смогли продать, той, где проводка так сильно нуждалась в замене, а соседи — в казни через повешение за то, что не спасли уснувшего солдатским сном трудоголика. Говорил ему Николай не перерабатывать. Говорил ему Николай забыть про чёртову хатку из комнаты, ванной и подобия балкона. Говорил ему Николай писать, если сильно устанет — я бы тебя забирал. К чёрту. Я уже извинился за недопонимание. Я понимаю, что вы — не он. 15:40

Послушайте, я в своё время тоже потерял брата, я могу понять, как вам тяжело 15:41 Его имя, правда, было слишком необычным, чтобы вот так совпало :) Возможно, с этим мне повезло 15:42

Сергей Трубецкой был моим мужем, а не братом. 15:42 Кому ты врёшь, он был тебе красивым дополнением к интерьеру, иконкой без аватарки и остывшим недопитым кофе, оставленным на столешнице. Кому — себе? Себе врать незачем. Это ложь, что вы не любили, но ложь также и то, что вы не устали.

Простите 15:43

Всё в порядке 15:43 Возможно, мне ещё рано встречаться с кем-то, понимаете?:) 15:44

***

У не-Серёжи оказался удивительно красивый нос, но совершенно несовременная причёска. Трубецкой бы возмутился. Возмутился, ругнулся под нос и дал визитку любимого барбершопа. Он протянул сходу стакан с недвусмысленным Николай, сказал, что выбирал на свой вкус и надеялся на одобрение. И улыбнулся. Казалось, никто на свете так не улыбался — спокойно и нешироко, как застывший изгиб губ на античной скульптуре, но с лёгким оттенком искрящейся любознательности. И даже противное липкое ощущение сочувствия во взгляде меркло на фоне этой улыбки. А Романов так устал от сочувствия. — Вы не похожи на себя с фотографии, — не-Серёжа выбирал не самые обычные способы начать разговор. — Почему? — На ней вы грустный, но пытаетесь казаться радостным. А сейчас вы просто грустный. — Я постарел. — Да бросьте, я не дал бы вам больше тридцати пяти. — Двадцать девять. Не-Серёжа только кивнул с лёгкой усмешкой, не спеша глотнул кофе и мотнул плечами — такой невозмутимый, как адвокат в заведомо выигрышном деле. Только в этой стране адвокаты очень редко выигрывают. Николай хотел посидеть пятнадцать минут, сослаться на дела — сердце лечить, дорогой, сердце и покалеченный мозг, где каждая извилина загибалась на одном лишь нём, — и уйти, но не-Серёжа перехватил своё пальто и предложил прогуляться таким тоном, будто звал под венец и одновременно с тем приглашал утопиться в Неве. Это было глупой затеей — приходить сюда, но глядя на не-Серёжу Романов отчётливо понимал, как ему не хватало таких глупых затей. У них с Серёжей такого отродясь не бывало. Всё было настолько неприлично ровно, что встреча с человеком, забравшим по (не)счастливой случайности номер Трубецкого, казалась театром абсурда и невообразимым приключением. Позволить ему купить себе кофе, идти слева — подальше от парапета — и ненароком касаться локтями; жить. Как обычные люди делают. Кофе оказался слишком сладким, но Николай только поблагодарил и допил примерно до середины, пока они медленно шагали навстречу машинам по направлению Петропавловки. С каким-то сиропом и чересчур много молока. Но, может, это Романов неудачно привык к чёрному без сахара. — Не против, если закурю? — Если поделишься. Не-Серёжа курил отвратительно сладкие тонкие сигареты с вишней, но Николай никак не мог перестать облизывать губы, даже когда привкус фильтра перестал чувствоваться совсем. Трубецкой целовался с ощущением крепкого Мальборо. Не-Серёжа рассказывал про брата — старшего, и от вопроса об этом его покорёжило. О том, как погиб младший, — сложно не догадаться было — Николай не спрашивал. Про работу новую в Яндексе говорил, про любовь к инди-драмам, про страстные чувства к Петербургу и желание однажды встретить рассвет на одной из его жестяных крыш. Не-Серёжу было сложно остановить, а Николай молчал и прятал непонятную самому себе улыбку в пластиковую крышку, морщась от приторности остывшего кофе. — Ненавижу эту песню, — зачем-то сообщил не-Серёжа, подмахивая головой в такт гитарным аккордам очередного певца в арке Генштаба. — И за какие такие грехи? — разминая уставшие от непривычно долгой ходьбы лодыжки, равнодушно поинтересовался Николай. Тем не менее, ему было интересно — искренне. — На будильнике соседа стояла? — Нет, просто я устал от шуток про причал и рыбу. — Ты вроде не Андрей. — Я апостол. Романов с заметной усмешкой окинул не-Серёжу оценивающим взглядом. — Передавай Иисусу привет. — Нет, — он заулыбался снова. — Апостол — это фамилия. — Какой ужас. — Муравьёв-Апостол, если точнее. — Боже, ещё и двойная. — А ты, небось, Петров какой-нибудь? — Романов, — Николай позволил над собой поиздеваться ровно секунду. Удовлетворение от едких нот в голосе Муравьёва приносило необъяснимую радость. — Одно и то же, считай, — Апостол двигался будто в такт музыке, покачиваясь с пятки на носок и переводя взгляд с Романова на гитариста и обратно. — Замашки у тебя тоже императорские? — Да, с удовольствием тебя повешу. — Какой ты жестокий. — Noblesse oblige.* Осанку не-Серёжа держал статно, на пальцах носил незамысловатые кольца, пальто имел без катышков, а расстояние от края штанины до первого люверса ботинок будто отмерил линейкой. Но причёска у него была, всё-таки, ужасная. Ещё и поправлял он её двумя пальцами. Катастрофа. По второму стакану кофе покупал уже Николай. Выговорить муравьёвское «латте-на-кокосовом-молоке-с-сиропом-солёная-карамель-и-пряное-манго-и-корицы-сверху-двойную-порцию-пожалуйста» он не смог, поэтому просто отдал карточку и попросил взять себе американо в самом большом объёме. Не-Серёжа посмотрел на него, как на врага народа. Николаю хотелось только кофе и не возвращаться домой.

***

Когда Николай понял, что Муравьёва в его жизни стало слишком много, первым порывом было удалить к чёрту мессенджер и заблокировать номер телефона, вторым — засмеяться истерически, не то от облегчения, не то от нервов. Романова не хватало. Вот так просто. Не было в нём сил одновременно поддерживать в себе работоспособность и сохранять спокойствие от этих абсолютно невозможных дедовских смайликов. Двоеточие-скобка. Двоеточие-две скобки. Грустный смайлик. Весёлый. Боже. Почему в Конституцию не внесли запрет на такие смайлики — Николай бы первый проголосовал «за». Называть Апостола по имени у Николая не хватало ни сил, ни духа. Эти шесть букв — к чёрту их, к чёрту, к чёрту, — были непреложным обетом лишь одному человеку во вселенной, они прочно и неотрывно принадлежали только ему, и услышать это имя ощущалось как спуск курка. Произнести — выстрел в свою же голову. Апостолу, казалось, на это было, в целом, плевать. Он желал доброго утра и спокойной ночи, он отвечал гифками и звал его не иначе, как Никой, он встречал его со стаканом американо после работы в пятницу и забирал час свободного времени на разговор у парковки, в холодные вечера — в салоне романовского Шевроле. Он забавно грел руки и не скупился на улыбки, он отказывался идти в парикмахерскую и пил только колу без сахара, он брал еду с собой в пластиковых контейнерах и называл их судочками на манер родного Тульчина. Он читал вслух стихи Мандельштама и отказывался слушать прочтение Николаем Бродского — Полно, сударь, таким тоном только в кабаках истории под табак разбазаривать. Он курил с завидной манерностью и имел необъяснимую привычку спрашивать, в порядке ли Николай, каждый раз новым способом. Он звонил иногда в неприлично поздний час, чтобы спросить очередную глупость, и казалось, будто его практически детская непосредственность была своего рода протестом против сложившихся социальных норм. Ему было, как и Романову, двадцать девять, но вся его боль только добавила света его улыбке, а в глазах ещё можно было разглядеть огонёк. Может, это Николай умер слишком рано. — Может, бросишь? — говорил ему Паша на перекуре, сбрасывая пепел на голубей под карнизом. — Курить? — Убиваться, — вздыхал, на часы поглядывая. Перерыв кончался. От Миши не было сообщений. — У тебя жизнь, Коль. Только с ним ты ей не поделишься. Минздрав не предупреждал, что любить мёртвых — такой неподъёмный гештальт. Минздрав вообще почему-то о важном никогда не предупреждал. Николаю всё чаще приходило в голову, что он сходил с ума. С ним не разговаривал Трубецкой, не мерещились образы, не снились кошмары; но ему меньше и меньше верилось в это ужасное слово любить. Он носил её не орденом на груди, но терновым венцом, и его Голгофой, похоже, была квартира на Восемнадцатой линии Васильевского острова с видом на двор и соседское окно с кактусом. В этой квартире пахло вишнёвыми сигаретами и освежителем воздуха «морской бриз», к каждой стене кнопками прикреплённые висели фотографии, а балкон впитал атмосферу свежесваренного кофе и гитарного проигрыша по расстроенным струнам. Оказаться там было случайностью — довезти и быть приглашённым на чай. Остаться на ночь. Так начинаются отношения, но Николай давно не видел начал.

***

Они поцеловались возле холодильника муравьёвской квартиры поздним вечером, когда Апостол полез искать сыр на закуску к вину, а Николай — искать было не нужно — его губы. Сладкое послевкусие фильтра смешивалось с терпким и тёплым: Муравьёв целовался так же ярко, как жил. Руки на боках, спине, шее, под футболкой, в спутанных волосах. Руки мягкие, но крепкие, тянувшиеся, отпускать не желавшие. Руки, совсем другие, но правильные. — О чём ты думаешь? — спросил сбивчиво Апостол, улыбаясь в его губы и не пытаясь уже отдышаться. Правильный вопрос был о ком. Исключительно о тебе. Вместо ответа Николай вжал его в стену всем телом, выцеловывая автографы на бледной шее. Здесь был Ника. И здесь был. И тут. И даже на ключицах. Это не было как-то по детски и на пьяную голову: штопор лежал рядом с непочатой бутылкой, сыр так и не был найден, а гормоны не били в голову. Это было слишком по-взрослому и с отвратительным привкусом боли — до него Николай целовался только с одним. Взрослая любовь отличалась критерием выбора. Не галочкой напротив имени и не подписью в ЗАГСе, но осознанной готовностью перешагнуть через порог, повесить пальто на крючок, оставить ботинки ровно на полке для обуви и переступить все скрипящие половицы, чтобы сесть на диван рядом молча и знать, что ждали. Чёткой уверенностью, что назавтра не захочется заблокировать давно уже переименованный контакт. Беспрекословной степенью решительности в обещании, что целуя тебя, я буду думать только о тебе. Апостол всё понимал. Про Сергея, про клеймо смерти на чувстве любви, про вырезанное на всех петербургских мостовых: здесь были мы, — где «мы» не о нём совершенно. Понимал — и знал, всё же, что и после смерти тоже бывает любовь. — Я поставил аватарку в вотсаппе, — вместо всего говорил он, отпивая не из своей кружки и уже не морщась от горечи. — Я уже видел.

***

В Шевроле Николая пахло вишней и табаком. Выходи. 20:54

Я сегодня пораньше, подъезжай к кофейне за углом :) 20:55

Муравьёв снова держал в руках стаканчики с кофе, для Ники и Сержа, Муравьёв забирался на переднее пассажирское сначала головой, чтобы первым делом смазанно поцеловать в щёку, Муравьёв переключал радио на Ретро и подпевал каждой из песен. От дороги не отвлекаясь, краем глаза Николай следил за активной жестикуляцией Апостола, что снова рассказывал, как брат Матвей невыносимо по-снобски воспитывал своего пса. И он чувствовал привычное тёплое «люблю» длинными щупальцами на шее. Теперь мягко. Нежно. С оттенком умиротворения. Будто Трубецкой откуда-то из послесмертия ему шептал на ухо: «будь непременно счастлив, и если это с ним, то иди, я тебя не держу». Будто Трубецкой выводил отросшим по обыкновению ногтем на его позвонках: «у меня не было выбора, а у тебя есть». Будто Трубецкой взмывал, как воскресший на третий день, в небеса за их спинами, вознося вместе с тем простое, но столь важное: «я тебя любил, а он — любит». Это было благословение, но Николаю казалось даже, словно он бы и без этого позволил Серёже держать себя за руку.

сколько должен мне ты недель и лет, разведённые нами мосты порвут билет и отправят в далёкий путь тебя идти, и оставят твоё «прости» в моей горсти. заплачу за такси домой тройной тариф. буду жить без тебя, родной, а ты гори. и я буду здесь.