SAAS (SausageAppleAppleSausage)

      Знал ведь, что в глазах потемнеет, знал же, что некуда будет деть дрожащие руки, знал же, что будет задыхаться из-за желания рвать и метать, протестуя против происходящего, — знал и готовился, но нет, не смог продолжать улыбаться на камеру, когда губы Ликса, цвета спелого румяного яблока, касались бледной щеки играющего роль Белоснежки Чана, лежащего в импровизированном из двух стульев «гробу». По сценарию, он должен был «проснуться» только после третьей попытки, но ведущие подстрекали целовать в губы, вытягивая из Ёнбока все оттенки смущения, и невозможно видеть Ликса таким: неловким из-за переходящего границы двусмысленности скиншипа, робким и нерешительным, что нравится всем, вызывает желание подразнить, умилиться, заставить продолжать — но не с тем, не с Чаном и ни с кем другим, кроме.       Чанбин стоял дальше всех, и обзор у него был довольно щадящий, но такое великодушие не помогло и лишь пробудило внутреннего мазохиста: подойти поближе, разглядеть, насладиться уколами игл ревности и сойти с ума от охватывающего безумия, текущего по венам. Безумия сожаления, отчаянья и желания занять чужое место.       Поэтому так обрадовался, что очень (не)кстати начался приступ зверского кашля, из-за которого пришлось уйти со съёмочной площадки.       Заботливые лапки протягивают таблетки и бутылку с водой. Чанбин берёт и то, и другое. А что дальше — обе руки ведь заняты?       Пока он соображает, Феликс осторожно протягивает руку, забирает бутылку и услужливо держит, пока Чанбин разбирается с коробкой и блистером, а затем подаёт обратно и исчезает так же внезапно, как появился рядом.       Ёнбок делает всё, чтобы не досаждать лишний раз, но при этом продолжать помогать и оберегать. Словно настоящее солнышко, которое неустанно трудится, чтобы согревать и поддерживать жизнь, несмотря на то, любят его или безразличны.       Почему Чанбин не может так же?       Со съёмок он ушёл добровольно, боясь, что снова сорвёт всё очередным приступом и задержит всех сверх меры. Хотя по большей части попросту был не уверен, что сможет держать себя в руках, не проявлять ярких эмоций-маячков и не пытаться всеми силами привлечь внимание Феликса.       Виноват, что заболел, виноват, что задержал съёмки, виноват, что сделал больно Ёнбоку, виноват, что потерял силу воли, призванную поддерживать уверенность в принятых решениях. Единственное решение, что он может принять — обнять крепко, вжать в себя, чтобы согреться наконец, и заодно не подпустить никого к солнышку, что должно обогревать только его планету. Но — не может: нельзя украсть солнце и присвоить его себе, он ещё не настолько сошёл с ума. Поэтому пока обнимает подушку, украденную с бархатного дивана в комнате ожидания, и утыкается в неё лицом.       Разбудил запах острых специй. Чанбин стянул с головы чью-то футболку, которую какой-то умник повесил на него то ли поиздевавшись, то ли позаботившись, чтобы не докучал свет люминесцентных ярких ламп. Всё, что лежало на столе, — остывшее, даже кофе.       — Сволочи, — процеживает Чанбин.       Чонин, сидящий напротив и поцеживающий через трубочку молоко, виновато улыбается и отодвигается на другой край дивана под защиту мирной территории, а именно под бок Феликсу, уткнувшегося в телефон.       Потыкав палочками в остывший рамён, даже запах которого был холодным, Со убедился, что есть не особо то и хочет.       — Тебя покормить или сам справишься? — откуда-то с пола поднимается Минхо, глаза которого горят недоброй заботой.       — Оно остывшее.       — Ешь. Ты болеешь — больному организму нужно хорошо и много кушать.       — Я не буду есть холодное.       — Если не поешь сейчас, в следующий раз сможешь только через шесть часов — у нас не будет времени.       — Без разницы.       В сузившихся глазах Минхо — угрожающая забота. Чанбин и пискнуть не успел, как его бёдра оседлали, а ко рту приставили палочки с лапшой. Краем глаза Со заметил, что Феликс поднял голову.       Минхо тут же оказался на полу вместе с перевёрнутой тарелкой рамёна, растёкшегося по рубашке на животе. Ёнбок и Чонин подорвались помогать, нарвав салфеток от рулона.       — Воу-воу-воу! — Джисон, из другого угла комнаты заметивший акт агрессии, встал на пути Чанбина, намереваясь остановить и упрекнуть, но оказался грубо отпихнутым плечом.       Улица встретила ленивым небом, моросью прорывающимся на лицо и кофту. Слабо ощутимо, но раздражающе. Как и всё вокруг, всё минутами ранее, вчерашнее и будущее.       Стоял, стараясь ни о чём не думать, и больше концентрировался на ощущениях тела, впитывающего прохладную влагу и отдающего тепло. До того момента, как на плечи лёг чей-то мягкий пуховик.       — Почему ты продолжаешь делать это, несмотря на то, что я отшил тебя? — Чанбину не нужно видеть, кто стоит рядом: по ощущению и по цветочному аромату нет сомнений. — Это же больно.       — Больно заботится о том, кто тебе дорог?       — Больно знать, что на твои чувства не ответят.       — Но ведь друзья точно так же заботятся друг о друге, — Ёнбок звучал растерянно, будто совсем не понимал того, что ему говорят. — Ты не должен чувствовать себя обязанным, это никак не связано с моими чувствами. Не важно кто ты мне — ты одинаково дорог.       — Но разве тебе не больно?       — Больно. Но только потому, что вижу, как больно тебе, — в его глаза будто попала морось с неба.       — Вернись в здание.       — Нет смысла: всё равно скоро выходить.       В доказательство — тяжёлая рука Бан Чана, опустившаяся на плечи и вцепившаяся в ухо, чтобы больно потрепать.       — Опять косячишь? — и не добро, и не зло поинтересовался лидер. — Скажи спасибо, что я отмазал твою задницу от мести Ли Ноу — он специально для тебя заваривал кипятком рамён и собрался тащить в машину и вряд ли для того, чтобы кормить тебя им.       Вышедший следом Минхо смерил недобрым взглядом и продолжал смотреть, пока Джисон не запихнул его в машину.       Чанбин дождался, чтобы войти сразу после Ёнбока, но в салоне как-то потемнело сразу после того, как Ликса утянули к себе на сиденье Сынмин и Чонин.       — Может, отдашь пуховик Ёнбоку, я твою куртку принёс, — Хёнджин, с кем пришлось соседствовать, протянул скомканный комок гладкой слегка переливающейся чёрной ткани.       Ненадолго задержавшись пальцами на полах пуховика, будто через тактильный контакт пытаясь впитать память о владельце, Чанбин отдал её Джисону, чтобы тот вернул кому надо, а свою куртку надевать не стал. Зачем, если от всепоглащающего холода внутри может спасти только одно-единственное солнце и всё, что только ему принадлежит?       — Капец, — Хван раздражает своим умением говорить и очевидным словесным поносом, несмотря на то, что его тотально игнорят. — Прошло уже как двадцать минут, а ты ни разу не пристал ко мне. Ты что, принял обет скромности? Закодировался от проявлений идиотизма и бестактности?       — Помолчи, — вот совсем не хотелось слушать сейчас чьи-то бредни.       Но у Хёнджина были свои планы, один из которых — определённо вывести из себя, иначе зачем он цепко схватил за плечо приблизил лицо почти вплотную.       — Что, только сейчас дошло, что вся твоя любовь к скиншипу — это на самом деле попытка восполнить нехватку прикосновений к одному-единственному? — шёпотом опалил ухо— И теперь осознал наконец, чего именно тебе не хватает? Понял, что больше никто не нужен?       Чанбин выдержал ехидный прищур в упор.       — У тебя есть шанс замолчать по-хорошему добровольно, — предупредил железным голосом.       — У тебя есть только одна возможность заставить меня заткнуться, — Хёнджин положил голову ему на плечо и тыкнул пальцем в щёку, — это признать, что я прав.       — Прекрати.       — Будешь оправдываться, что это из-за того, что болеешь, что устал и не в настроении, — длинный палец рисует круги на щеке, переходит на подбородок, задевая край губ. — Конечно, у тебя нет настроения, но только потому, что ты попросту понял, что тебе не нужен никто, когда у тебя нет одного-единственного. Заодно наказываешь себя и стараешься не дать лишнего повода сделать ему больно. Ну же, признай, — палец стучит по губам. — Без Ёнбок-и тяжко. Ёнбок-и — всё, что тебе нужно. Легче не станет, пока не признаешь это.       Зато Чанбин был уверен, что легче станет, если выместить все свернувшиеся в узел чувства на того, кто совсем охренел лезть не в своё дело.       — Я предупреждал, чтобы ты заткнулся, — перехватив руку Хёнджина, Со за эту же руку выдернул его с места, поймал поперёк талии и вытолкнул в проход.       На такой грохот и возню мигом обратили внимание все и, несмотря на заверения Хвана, что упал сам, принялись бурно выражать возмущение и отчитывать. Джисон, сидящий спереди, встал с места и долбанул шапкой по голове, перегнувшись через сиденье. Минхо, помогший подняться Хёнджину, заворковал над ним, увидев свежий синяк на скуле. Из-за образовавшегося шапито пришлось даже остановить машину, и Чан, заявившийся с первых рядов, включил режим строгого отца:       — Выйди из машины. Сейчас же.       Примерно на это Чанбин и рассчитывал, ещё когда увидел в окне ленту серой, как чешуя несвежей рыбы, реки.       Именно сейчас ему действительно никто не был нужен. Для откровения самому себе нужна тишина и отсутствие помех.       Минивэн, выплюнув его, двинулся дальше, но Чанбин не заметил, как спустя метров тридцать остановился вновь.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

      Он целенаправленно забрёл куда-то в самые дебри парка, где людей нет и стоит одинокая никому не нужная скамейка с облупившейся краской на посеревшем дереве досок.       Спину скрывают плотно прижавшиеся друг к другу ели, перед глазами — широкое пространство низины, плавно скатывающейся в мякоть бесцветной лениво текущей воды, повторяющей такое же никакое небо. Прекрасно, именно такой ничем не отвлекающий мысли пейзаж ему и нужен был.       Хотел разобраться в себе, понять, почему не может подавить ревность, но какими путями не шёл, какие цепочки и лестницы не выстраивал, всё не мог прийти к нужному ответу, вместо этого возвращаясь на середину пути, и смотрел вниз — туда, где оставлял затухать своё солнце.       Неправильно, так неправильно: солнце должно быть сверху, над головой. Но над головой — закрашенное серым небо. Может, поэтому так одиноко, холодно и гложет чувство потери.       Разум не справился с ревностью, а ревность унизила все побуждения из лучших чувств, благодаря которым он был уверен в принятом решении оставить Феликса на расстоянии, не дать ему подойти ближе к возможности разбиться о реальность, несоответсвующей мечте.       Но получилось, что всё зря: Ёнбок даже на расстоянии умудряется добровольно калечиться и продолжать идти с открытыми ранами. Может, ошибка была в том, что Чанбин решил всё за Феликса, не посчитавшись с его мнением и недооценив выносливость?       Или же ошибка в том, что он позволил выиграть ревности в конфликте с разумом?       И всё равно он что-то упускает.       Что-то, что давно маячит в голове не словами, а отголосками чувств, скрывается в солнечной улыбке другого человека, связывает ревность и отчаянье, барахтается в океане холодной пустоты, блуждает в глухом тёмном лесу непонимания, сквозит намёками в словах мемберов. Что-то, что может дать только присутствие Феликса, знание, что ему комфортно, что его ничего не беспокоит, что он всё так же радуется жизни.       Чанбин приписывает недостающий элемент вине, что не оправдал поведением твёрдость своего решения, из-за чего теперь мучается, а Ёнбок замечает и впитывает, переживает за него, переживает вместе с ним.       Как остановить это? Может ли он в-одиночку справиться? Кажется, что, если и дальше не получится ничего сделать — он просто растворится, станет таким же блёклым, холодным и прозрачным, как вода в реке.       Если растворяться, то только в Ёнбоке. Быть единственным, обладать самым прекрасным, а для этого нужна храбрость. Храбрость перестать игнорировать пропажу, храбрость посмотреть в лицо своему страху и справиться с ним, храбрость быть собой.       Но этой храбрости нет. Есть только усталость, ручьями текущая по щекам, и жгущее глаза отвращение к себе, что не справился и продолжает не справляться, отчего всё видимое мутнеет и становится сплошным блёкло-серым пятном.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

      Сердце колошматилось в груди. Феликс так и стоял позади в нескольких шагах от скамейки, не в силах решить, что будет правильно: отдать куртку и уйти, чтобы не мешать, ведь хён неспроста забрался в такую безлюдную даль, или же попытаться поговорить, помочь разобраться в себе. Решать нужно быстро, пока Чанбин совсем не замёрз, он ведь и так болеет, и ведь ни за что не вернётся в тепло в ближайшее время, даже если совсем окоченеет.       Вдох, чтобы обойти скамейку и не пугать своим внезапным появлением из-за спины.       Но протянутую аккуратно сложенную куртку хён не берёт, вместо этого притягивает к себе и утыкается лбом в живот, комкая в кулаках ткань пуховика Феликса. Ёнбок высчитывает секунды и кладёт ладони на изредка вздрагивающие плечи, гладит по макушке.       — Ты такой тёплый, — Чанбин шепчет сдавленным голосом и сжимает руки вокруг его талии.       Улыбнувшись, Феликс более свободно проводит ладонями: дарить тепло — это то, что у него получается лучше всего — истинный врождённый дар. Он чувствовал себя таким бесполезным, когда хён специально избегал возможности проявить эту способность, игнорировал заботу, предпочитая оставаться в холоде.       А всё потому, что боялся безвозмездно забирать это тепло.       — Ты тоже скоро согреешься, — не боится произнести Ёнбок, чувствуя, что даже слова излучают тепло. — Только не отпускай. Это не тот случай, когда можно согреться в одиночку.       Пальцы Чанбина сжимаются на спине, крепко смяв пуховик, а плечи дрожат сильней.       — Прости, прости меня.       Он отстраняется, чтобы натянуть куртку, и Феликс садится рядом, наблюдая ненавязчиво.       Как объяснить хёну, что солнце никто не заставляет светить, что бескорыстно светить для него — не обязанность, а радость? Как объяснить, что если избегать этого света, можно замёрзнуть, заболеть, ослабить организм и перестать радоваться жизни? Как объяснить, если он не хочет слушать?       — За что ты извиняешься? — Феликс смотрит на любимый профиль.       — За то, что не могу без тебя, — сглотнув, Чанбин смотрит на реку и закусывает губу.       — Мы становимся сильней, когда можем положиться на других, а другие могут положиться на нас. Ты должен извиняться только за то, что не давал помочь тебе.       — Ты не понимаешь, Ликс…       — Так объясни.       Чанбин протяжно выдыхает, прячет лицо в ладонях, массирует переносицу и натягивает капюшон.       — Я не просто хочу, чтобы ты был рядом, — говорит изнутри своего импровизированного убежища. — Мне нужно, чтобы ты разделял со мной всё: не только прогулки, беседы, время, радость, боль, но и тело. Я хочу всего тебя. Чтобы твоё тепло было моим теплом. Чтобы ты принадлежал только мне. Чтобы был полностью моим. Я боюсь, что тебе придётся отдать слишком много, а я не смогу восполнить всё то, что забрал.       — Но я хочу, — Феликс пододвигается ближе и берёт за сухую ладонь. — Хочу отдать тебе всего себя. Даже больше, чем получить что-то взамен. Пожалуйста, позволь мне сделать это, я буду только счастлив.       — Даже если придётся лечь под меня?       — Я очень сильно этого хочу, — довольный, что не отталкивают, Ёнбок опирается на крепкое плечо, роняя на него голову.       Чабин выдыхает рвано и остаётся только наклониться, потянуться к желанным губам.       Последний миллиметр, но — не даёт, отстраняется.       — Извини, мы на улице, — робко, а не строго.       — Здесь никого нет, — внимательно оглядевшись, Феликс возвращается обратно. — Всего пять секунд, ну пожалуйста.       — Я болею.       — У меня крепкий иммунитет.       Чанбин выдерживает умоляющий взгляд, оставаясь при своём мнении:       — Нет, не здесь. Потерпишь до комнаты?       Выбора нет — придётся смириться.       Заметив, как Феликс поник, Чанбин треплет его за щёку и смеётся тихонько. Как и раньше — согрето, добродушно. Хён — прежний, и хочется улыбаться в три раза ярче, заботиться в три раза больше, не отходить ни на шаг.       Пока ехали в такси он постепенно осознавал, что до сбывшейся мечты осталось совсем ничего — вот она, уже в руках и скоро можно будет попробовать её на вкус. Жить в ней, ощущать и наслаждаться. И делить только с хёном, а не с вот этими одуревшими от запаха счастья бабочками в животе.       И — Чанбин обещал — обещал поцелуй! Поцелуй!       Испугавшись, что губы окажутся сухими, Феликс тут же облизнулся и дотронулся пальцем до губ — тёплые, мягкие.       А если хёну не понравится, и он сбежит, как тогда, при споре? Не факт ведь, что в тот раз он ушёл, потому что испугался, что зайдёт слишком далеко, — могло быть что-то ещё, что-то отталкивающее.       Нужно очень постараться.       — Прекрати, — Чанбин пальцем высвобождает губу, которую Ликс неосознанно кусал, уйдя в тревожные мысли. — Мне тоже тяжело ждать.       Его палец остаётся на губах, и Феликс мягко прикусывает самый кончик. Чанбин тут же убирает руку и опускает взгляд.       — Ты не боишься, что фанаты будут обсуждать нас? — может, это его действительно волнует, а может просто хочет отвлечь внимание.       — Да они и так уже обсуждают, — Ёнбок весело ухмыляется.       — В смысле? — Чанбин поднимает встревоженный взгляд. — Что обсуждают?       — Да всякое, — ухмылка переквалифицировывается в неловкую усмешку.       — Что «всякое»?       — Ну вот всякое, — Феликсу внезапно понравилась обивка на потолке салона. — Вообще. Разное.       Косится односекундно, и снова отводит взгляд, заметив, что хён раздражён.       Чуть-чуть подразнить ведь не смертельно?       — Ну, ты снизу реже, чем я, но бывает, — ангельски улыбнувшись, выдал Феликс.       — Твою мать, Ликс! — в эмоциональном вскрике больше сконфуженности, чем злости. — Не читай такие обсуждения, — больше похоже на смущённый бубнёж под нос.       Машина подъехала к общежитию, и Феликс почувствовал себя обманутым. Конечно, никто и не говорил про отель или другие места, где никто никому не будет мешать, однако в общежитии, если хочешь жить — не разойтись.       — Хён, ты обещал, — он цепляется за рукав идущего впереди Чанбина.       — Я помню, — не смотрит в ответ — вот точно попытается сбежать.       — Но мы будем мешать остальным!       Резко останавливается и притягивает к себе, прошептав на ухо:       — Если будем тихими — не помешаем.       Лукавый взгляд и довольная усмешка. Демоны, демоны, демоны. Хён хочет обеспечить плавное развитие отношений или довести его до нервного срыва? Второе вполне уже обеспечено, учитывая, что бабочки-мутанты, прогрызшие себе путь из живота, вновь заполняют тело, грызя нервы.       Ещё чуть-чуть.

━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

      Смех в гостиной оборвался как только они зашли. Чанбин не обратил внимания на многозначительное молчание и ехидные улыбки, а Феликс застрял, приклеенный смущением. Пришлось вернуться и побыстрей утащить за локоть в свою комнату, чтоб никто не успел разглядеть слегка покрасневшие щёки этого ребёнка.       Ёнбок, будто потерявший способность двигаться без его помощи, опять застыл, но на этот раз недалеко от двери.       — Иди сюда, — Чанбин похлопал по матрасу рядом с собой, и Феликс двинулся послушным котёнком, не глядя.       Сел на краюшек кровати, на расстоянии от Чанбина, положил лапки на свои колени, сцепив пальцы в крепкий замок. Не моргая уставился в пол и лишь дёргающийся кадык выдавал в нём живого человека, а не статую.       Он действительно смущён или же даёт ему возможность контролировать всё?       — Я могу поцеловать тебя? — спросил Бин, дотронувшись до ладошки.       Сглатывает и коротко кивает.       Дотронулся до мягких губ бережно, будто проверяя на хрупкость — такие нежные, сладковатые на вкус. Отстранился, чтобы проверить, в порядке ли Феликс, потому что даже дыхания не слышит, и потонул в блестящих, как звёзды внутри вселенной радужки, глаз.       Положив руку на его щеку, прикоснулся вновь, на этот раз задержавшись подольше. Ёнбок не торопил и ничем не выдавал себя, предоставляя время привыкнуть. Скользя рукой по внешней стороне его бедра, Чанбин продолжил более напористо, овладев верхней губой и перейдя на нижнюю. Феликс потёрся о его щеку носиком, выражая одобрение, и в следующий раз наконец ответил, также неспеша и наслаждаясь моментом.       Грань между тёплыми невесомыми поцелуями и дальнейшей бездной быстро стёрлась, так же внезапно, как в море исчезает берег под ногами. Почувствовав пропажу этой опоры, Чанбин переместил руки на шею, под линию подбородка, и слегка лизнул губу Феликса. Тот горячо выдохнул в приоткрытый рот, и оказавшись притянутым вплотную за спину, позволил себе обнять за плечи, и затем неизвестно когда, но где-то во время первого глубоко поцелуя, пересел на бёдра, сорвав первый несдержанный стон.       Как только поцелуи стали более влажными, а сдерживаться стало практически невозможно, Феликс повалил его спиной на матрас, расположившись сверху. Пока Чанбин ворошил короткие волосы на его затылке, спускался ладонями по спине до поясницы и возвращался обратно, Ёнбок не скромничал, забрался руками под кофту, слегка задрав её. Его ладони так приятно гладили кожу, что невозможно было запретить ему и заставить убрать руки. Даже несмотря на то, что температура между ними растёт всё выше и выше, достигая точки, которую не может выдерживать человек, — и неудивительно, так и должно быть, когда приближаешься к солнцу. А когда держишь солнце в руках и чувствуешь его опаляющие прикосновения, единственное, что ты можешь — сгорать.       Обняв крепко, Феликс перевернулся на бок и потянул за собой дальше, чтобы оказаться снизу, но Чанбин удержал его, оставшись лежать на боку.       — Нет, — сказал категорично, пусть и сипло.       Тяжесть тела Ёнбока, лежащего на нём, напоминала об ответственности, поэтому нельзя было забываться и позволять Феликсу всё, что тот хочет, и если младший будет снизу, это напомнит о том, насколько далеко он готов зайти, сделает его слабей и доступней. Однако, лёжа на боку, Феликс всё равно придумал как помучить его: переплёл ноги, закинув одну на бедро. Это можно было позволить, но до тех пор, пока его нога не задела пах. Чанбин рыкнул сквозь поцелуй, сомкнув зубы.       — Прости, прости, прости, — тут же отстранился, почувствовав солоновато-металлический привкус.       Феликс открыл лихорадочно блестящие глаза, слизнул выступившую капельку крови, неотрывно глядя на губы Чанбина, и потянул обратно за шею:       — Всё в порядке, давай продолжим.       — Нет, на сегодня хватит, — Чанбин взъерошивает ему волосы и гладит по щеке. — Я схожу за антисептиком.       Вернувшись, он сразу заметил, что Феликс расстегнул пару верхних пуговиц рубашки — на зло ему. Обиделся, что не позволил больше, и решил отомстить, и вполне успешно: как только прокушенная губа получила должный уход, взгляд тут же упал вниз, на неприкрытые расстёгнутым воротником ключицы.       — Я в ванную, — сразу после встречи взглядами бросил Чанбин и выбежал в ту же секунду.       Пусть он ведёт себя достаточно эгоистично, лишая Феликса всего, что тот имеет полное право получить, зато это поможет не совершать прежних ошибок и не чувствовать себя владельцем роскошной игрушки.       И Ёнбок, несмотря ни на что, понимает: застёгивает рубашку на все пуговицы и кутается в половину одеяла, засыпая, вжавшись спиной в стену. Чанбин ложится рядом, заворачивает полностью в одеяло, будто создавая дополнительный панцирь, и притягивает укутанного к себе. Теперь он будет защищать Ёнбока, возвращая всё тепло и заботу троекратно. Потому что наконец может признать, что всё это время нёс в себе не оружие, а любовь.

━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

      Проснувшись утром под противную мелодию чьего-то оставленного на верхнем ярусе двухэтажной кровати будильника, Чанбин первым делом ощутил мурашки, морозом пробежавшие по спине, и холод, прошедшийся по затёкшим в неудобной позе рукам. Он засыпал рядом с Феликсом, обнимая его, а сейчас один, — было бы сложно перебраться через него, не разбудив. Значит, вероятней всего…       Вероятней всего не думать и вырубить наконец доводящий до скрежета нервов противный писк сверху.       Выползя за дверь, он заметил приклеенный на огрызок скотча листок клетчатой бумаги, и тревожность как рукой сняло. Кто бы не был этим придурком, написавшим на листе «Голубятня — вход воспрещён», но он определённо спас от гибели пару десятков нервных клеток Чанбина, опасающегося, что солнечный день ему только приснился.       Местом обитания любимого солнышка оказалась кухня, пропитанная не только светом и теплом обладателя солнечного дара, но и запахами только что приготовленной яичницы.       — О, я только хотел идти будить тебя, — улыбка Ёнбока ярче, чем сто солнц.       Невозможно не улыбнуться в ответ.       — У нас на завтрак яичница с сосисками и яблоко, — объявляет Феликс, вытирая руки о кухонное полотенце.       Чанбин смотрит на стол с подготовленными тарелками и на сковородку: сосиски, разрезанные таким образом, чтобы можно было свернуть в сердечко, начинка которого — яичница, и прыскает со смеху — только Феликс мог додуматься до такой неловкости.       — Тебе не нравится?       О нет, он почти что обидел своего солнечного ребёнка.       — Нет, мне очень нравится. Это мило, — вполне искренне отвечает. — Вот только я не вижу яблока.       Самого ненавистного и любимого фрукта на свете.       — Оно здесь, — Феликс улыбается капельку плутовски.       — Где?       — Здесь, — стучит пальцем по губам и сразу тянется за поцелуем.       — Знаешь, я бы не отказался от яблочной диеты, — Чанбин смеётся, обнимая за талию своё чудо в кухонном фартуке.       Яблочную диету и солнечные ванны каждый день, чтобы оставаться здоровым, счастливым и навсегда забыть о холоде. Теперь он уверен, что именно так и только так будет правильно.