Яблоко раздора
17 октября 2020 г., 20:15
— Вот теперь ты уверен какой формы губы Ёнбока? — Джисон положил подбородок на поставленные на стол руки, усевшись напротив Чанбина.
Проклятые палочки перестали цеплять еду, выдавая волнение с потрохами. С другой стороны, можно тянуть время, в десятый раз пытаясь подцепить ломтик бекона, и не смотреть на внезапно объявившегося соседа.
— Ты прав.
— Конечно, я прав: ты столько времени изучал его губы, что теперь по памяти можешь восстановить их форму до каждого миллиметра! — ржёт Джисон, одновременно подталкивая к себе тарелку с пирожным, которое Чанбин был не против отдать, только бы Хан заткнулся ненадолго.
— Нет. Ты прав со своими сосисками. Всё, тема закрыта.
— И на вкус тоже как сосиски? — не сдаётся Джисон, даже пирожное оставляет на пол пути.
— По сути, любые губы можно сравнить с сосисками, потому что мясо под кожей, — Хёнджин, в нахлобученной по самые густые брови шапке, опустил на стол поднос, переполненный тарелками с салатами самых разных видов, и выдвинул стул.
— Твои точно как сосиски, — выдаёт Джисон, наблюдая некоторое время за тем, как во рту Хвана пропадает еда.
Тот давится и хватается за стакан с водой.
— Мои, надеюсь, ты не захочешь проверять на вкус и форму? — ставит стакан и смотрит исподлобья.
— Не надейся: ты слишком ядовитый и заносчивый — тебя попробуешь и отравишься, — Джисон, откинувшись на мягкую спинку стула, скрестил руки на груди и отвернулся.
— Нет, я мягкий и сладкий.
Хан не обращает внимания, смотрит через плечо Чанбина и хмыкает.
— Смотри, там Феликс, и он ест сосиску. Осторожно: зрелище восемнадцать плюс.
Бин резко оборачивается и сразу жалеет о своей импульсивности — напуганный внезапностью Феликс давится откусанным кусочком и закашливается. Бан Чан, сидящий рядом, похлопывает его по спине.
Чанбин возвращается к своей еде, теряя остатки аппетита.
— Ты, кстати, его теперь игноришь, что ли? Мог бы сесть к ним — там же было место.
— Я не игнорирую. Просто я ему ещё ничего не объяснил насчёт этих поцелуев.
Джисон цокает языком и закатывает глаза, показывая своё неодобрение, берёт пирожное, но до рта не доносит.
— Погоди-ка, у вас вчера ничего не было? Я что, зря терпел истерику Хёнджина, нежелающего делиться кроватью, несмотря на то, что моя была занята Чаном? — он в открытую проигнорировал злобный взгляд Хвана. — Мы же оставили вас одних в номере!
— Не понимаю о чём ты.
И Чанбин, не обращая внимания на возмущения Джисона, оставил еду и направился прямо к столику позади, к Феликсу, схватившемуся за стакан с какао, чтобы побыстрей проглотить остатки с трудом пережёванной в короткие сроки еды.
— Ёнбок, мне нужно тебе сказать кое-что.
Феликс кивнул, не отрывая взгляда от вазочки с искусственными цветами посредине стола.
— А это не может подождать? — вмешался Чан. — Дай поесть человеку.
— Это быстро. Феликс, то, что было вчера… это было ошибкой.
— Ошибкой? — Феликс сглотнул и поднял взгляд, ставший неестественно ярким на побледневшем лице.
— Да. Я был немного не в себе, увлёкся, и сделал то, что не должен был. Извини, мне нельзя было соглашаться на эти глупости.
— Глупости? — повторяет эхом, продолжая ослеплять дрожащим взглядом.
— Да. То, что начиналось, как нелепость, перешло все границы. Извини, пожалуйста, такого больше не повторится.
— Тебе не за что извиняться, хён, — Феликс поднимает голову и улыбается ласково, но голос какой-то странный, глухой, будто доносится сквозь стену. — Я всё понимаю.
Чанбин кивает, и грузными шагами, будто тело отягчилось прибавившим в весе сердцем, вышел из столовой.
— Ну-ка, стой! — Чан догоняет, дожёвывая на ходу схваченный со стола тост. — Ты что, серьёзно только что отшил его?
— Именно так.
Чан перестаёт жевать и выкидывает остатки ломтика хлеба в ближайшую мусорку.
— А теперь подробно объясни какого чёрта.
— Я чуть не раздел его.
— Ну и? Феликс вряд ли был бы против.
— Зато я против. Я мог бы воспользоваться им, а что дальше? Я не уверен, что что-то чувствую к нему и не хочу делать больно, заставив думать, что меня в нём интересует только тело.
— То есть ты думаешь, что это не влюблённость, а просто желание секса?
— Да, — ответил Чанбин, а в голове противоположное слово.
Чан смотрел тяжёлым испепеляющим взглядом, но вдруг просветлел.
— Окей, я понял, — он хлопнул Бина по плечу и направился обратно в столовую.
— Ты уверен, что понял? — Чанбин хватает его за руку, останавливая.
— Конечно, — пугающе спокойно отвечает Чан. — Ты теперь будешь садится на расстоянии от Феликса и лучше всего там, где его не видно, перестанешь кормить его с рук, перестанешь брать его в партнёры в играх, больше не будешь валять с ним дурака и кривляться, — перечислял Чан, загибая пальцы. — Не будешь брать его одежду, не будешь покупать еду и разные милые вещички, перестанешь взаимодействовать с ним на сцене и на других мероприятиях, будешь скромней в комплиментах, больше не будешь говорить с ним по душам, лёжа в объятьях друг друга… так, что там ещё? — он задумчиво посмотрел на оставшийся не согнутым мизинец. — Правильно ведь говорю?
Чанбин с каждым загнутым пальцем чувствовал, что земля всё быстрей стремится сбежать из-под ног. Почему-то он не подумал, что отказ от близости с Феликсом закономерно ведёт за собой отказ от всех этих бытовых мелочей, которые настолько привычны, что составляют бо́льшую часть жизни.
— Да, всё правильно, — он будто со стороны слышит свой тихий безэмоциональный голос.
Нет, не правильно: ни один день не будет полноценно прожитым без проявления внимания к Ёнбоку — невозможно ведь игнорировать ярко светящее солнце в погожий день. Только если выколоть себе глаза, ободрать кожу и вырезать уши, но, поскольку калечить он себя не собирается, придётся узнать какого это — сократить жизнь, вырезав из неё всё лишнее, способное навредить обоим.
━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━
— Ура, фотосессия в летней одежде, когда на улице плюс пять! — Чонин радостно хлопал в ладоши, первым вылезая из минивэна. — Ура, я мёрзну уже при одних мыслях об этой холодрыге! — вторил ему Хёнджин с приклеенной улыбкой на лице. — Ведите себя, как профессионалы, — Ли Ноу с серьёзным лицом вылез следом. — Ну так я очень профессионально радуюсь холоду, — Хёнджин отвёл взгляд и спрятал подбородок в воротнике куртки. Следующим вышел Джисон, по глаза укутанный в шарф, и в расстёгнутом пуховике выбежал Феликс, будто и не чувствующий холода, из-за которого у всех вырывается пар во время речи. Чан расставил руки и ноги, упершись в дверной проём минивэна, и взвыл, сетуя на жару на улице, из-за которой он не хочет вылезать из холодного салона машины, но его безжалостно выпихнул Чанбин, спустившийся вниз вместе со спокойным Сынмином. Ребят встретил дружелюбный стафф, вручили каждому по набору грелок и провели в гримёрные, по пути объявляя распределение на юниты для совместных фото. — Австралийский народ не мёрзнет: в наших венах течёт горячая кровь, согретая солнцем Сиднея! — бодрился Чан, которому пришлось идти на крышу первым вместе с Феликсом. Ёнбок повторял его боевые жесты, скача рядом вприпрыжку. Хёнджин тащит Чанбина следом, говоря, что ему нужно обследовать обстановку, чтобы прикинуть в голове лучшие позы, а раз они следующие, то идти нужно сейчас, дабы не терять время зря. И пока Хван рядом безостановочно тараторил, рассказывая свои идеи для наилучших снимков, Со наблюдал за Феликсом, одетым в короткие хлопковые шорты, футболку и тонкий блейзер и мёрз с ним на пару. Было бы проще, если б он мог мёрзнуть за Ёнбока, забрать весь окружающий его холод, но он может только смотреть и пытаться согреть этого ребёнка взглядом. Однако последнее — сложная задача, ведь Феликс слишком часто поворачивается в его сторону и пусть вряд ли замечает, поскольку сосредоточен на фотосессии, используя весь свой шарм соблазнительного мальчика, всё равно приходится отводить взгляд, чтобы не напрягать ненароком. Хёнджин долго злился на Чанбина, поскольку тот не смог изменить мрачно-задумчивого выражения лица, и вижуалу пришлось подстраиваться под эту ауру тумана в сумраке, жертвуя своей наилучшей вызывающе-соблазнительной экспрессией. Непрофессионально, но на протяжении всей фотосессии Бин не мог выкинуть из головы момент, когда австралийский юнит закончил свою часть, и малыш Ёнбок принялся яростно растирать покрасневшие заледеневшие ладошки — так хотелось взять эти маленькие ледышки в свои ладони и согреть, но за Чанбина это сделал Чан, сюсюкая при этом, будто с собственным ребёнком. Оставшееся время до групповых съёмок он досидел в гримёрной, развернув стул в угол комнаты и воткнув в уши наушники, чтобы не слышать, как остальные играют в гоу-стоп, и не выделять среди общего гогота один единственный знакомый до каждой ноты звонкий смех. Они делают всё, чтобы не дать Феликсу забыться в грустных мыслях, — нужно быть благодарным за это. А вот быть благодарным Чонину за то, что наглый мелкий ради того, чтобы согреть себя и Феликса, укутал обоих в свой огромный красный шарф, не получается: сердце разрывается стоит только подумать о том, что шарф заставляет Феликса прижиматься чуть ли не в плотную к другому человеку. А ещё охреневший Джисон, обнявший Феликса со спины и засунувший руки в карманы его длинного пуховика. Фотограф тоже сговорился устроить испытание нервной системе Чанбина и снизить градус настроения до нуля: заставил Феликса обнимать стоявшего впереди Хёнджина. Поэтому на обратной дороге, когда все на радостях возвращения домой голосили дифирамбы теплу замкнутого пространства, Со сидел, уткнувшись носом в окно, смотрел на силуэты домов, чёрные на фоне заката, и оплакивал настроение, упавшее ниже закатившегося солнца. Он остался один в общежитии, когда все остальные, отозвавшиеся на предложение Чана сбежать в сауну и прогреть всё то, что замёрзло, покинули здание, и громкие голоса затихли за окном. Чанбин продолжал мёрзнуть, несмотря на включённый обогреватель, завернулся в одеяло и попытался заснуть, но сон не шёл: мозг не желал успокаиваться и по кругу гонял все воспоминания, связанные с солнышком-Ёнбоком, наиболее популярное из которых было самым постыдным — пару дней назад, когда они ещё были в каком-то из многочисленных американских отелей, Феликс умудрился заснуть на его кровати, Хёнджин с Ханом куда-то делись и будить спящего ребёнка было некому, а спал он так безмятежно, словно белокурый ангелок, заснувший на облаке пуховой подушки, и самому беспокоить его сон казалось страшным грехом, поэтому он просто сидел рядом, любовался ангельской красотой и слушал тихое сопение, а потом, как-то совершенно незаметно для приличия и совести, наклонился, зависнув совсем близко над лицом, и в следующий миг коснулся губ, оказавшихся яблочными на вкус — словно попробовал запретный плод, не спросив разрешения, и теперь должен быть изгнан из рая. Сколько не пытался понять почему тогда это сделал, так и не смог. Удавалось заглушить воспоминания и спокойно смотреть на яблоки, но вырвалось в этом дурацком споре с Джисоном. А после тех жадных откровенных поцелуев он вообще не мог перестать думать о губах Феликса: даже сегодня на фотосессии, пусть Ёнбок всегда был на большом расстоянии, Чанбин каким-то чёртом смог разглядеть насколько потрескались его губы из-за мороза — хотелось подойти и помазать чем-нибудь смягчающим, запретить облизывать сухие губы, чтобы не вредить им, а если не сможет, занять его язык своим, дабы не забывался. Пугает то, что все мысли так или иначе вели к придумыванию причин прикоснуться к губам Ёнбока, даже те, которые начинались с безобидного желания помочь и позаботиться. Просто малыш хорош в танцах любых — от самой хардовой хореографии до танцев губ и языка. И где таких умелых создают: вряд ли на небесах — так затуманить разум, дразня запретным яблочным плодом, может только самый настоящий демон-искуситель. Который вирусом пробрался в организм, заполнил каждую клетку, каждую мысль, подняв температуру и вызвав дрожь. Без Ликса холодно, без Ликса болит голова, без Ликса руки мёрзнут, не способные согреться прикосновениями. И в горле першит, словно там застряли все невысказанные слова, которые Феликс должен был услышать. И так хочется забыться, заснуть хотя бы на часок, чтобы перестать чувствовать, что потерял что-то важное, лишился какой-то жизненно необходимой части тела, утратил себя. Нужно было пойти вместе со всеми в сауну, а теперь, кажется, он простудился…━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━
Чан-хён советовал для начала выбрать тактику деликатного игнора: уйти в тень и не светить, чтобы заблудившийся путник замёрз и жаждал тепла и света, но сердце подсказывало, что именно сейчас про план стоит забыть — Чанбин-хён не отвечает на звонки ни одного из мемберов. Все уверены, что он просто крепко уснул или заблудился в самых дебрях мира творчества, поэтому и в ус не дуют, но у Феликса на душе как-то не спокойно и лучше перебздеть, чем сидеть и мучиться на рандеву с тревогой. В общежитии он не стал включать свет, стараясь ничем не выдавать своё присутствие, — проскользнул в комнату Чанбина, только чтобы посмотреть там ли он и что делает, но услышанное тяжёлое сиплое дыхание заставило остаться. Включив настенное бра, ненавязчиво осветившее половину комнаты, Феликс опустился на колени рядом с кроватью хёна, лежащего на животе и обнимающего подушку. Румянец на щеках, влажная встрёпанная чёлка, пот на лбу, шее, взмокшая у горловины футболка — плохо. Мягко дотронувшись до лба — горячий — Ёнбок поднялся и выбежал в сторону кухни за лекарствами. Самое сложное — разбудить и заставить выпить весь стакан с растворённым порошком. — Хён, пожалуйста, выпей лекарство, — попросил негромко, как только тяжёлые ресницы перестали растерянно хлопать, а взгляд, пусть и мутный, болезненно блестящий, стал более-менее осмысленным. — Если не выпьешь, придётся вызвать скорую. Чанбин поморщился, медленно перевернулся на спину и смог привстать с помощью Феликса, положившего ладонь под шею. — Гадость, — прохрипел, когда стакан опустел. — Зато помогает, — Ёнбок медленно опустил голову Чанбина и снова поднялся на ноги, чтобы отнести стакан. Горячие пальцы вцепились в его запястье. — Не уходи. Мне плохо, — Чанбин закрыл глаза и продолжил шёпотом. — Плохо без тебя. Ёнбок, не дыша, медленно опустился на колени, положил схваченную ладонь рядом с подушкой, и Чанбин тут же переместил руку, чтобы крепко ухватиться за неё. — Я всегда с тобой, — шепчет, думая, что хён уже крепко спит, судя по сопению, но замечает, как тот еле заметно улыбается сквозь дрёму.━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━
Болезненный жар покинул тело, но он чувствовал себя вымотанным, будто не спал всю ночь. Вздремнуть бы ещё пару часиков — в таком состоянии переться куда-то там по расписанию будет тем ещё подвигом. А лучше пусть Ёнбок вернёт свою целительную ладошку, а не будет отсиживаться рядом мышкой. — Эй, свинолик, — кто-то бесцеремонно хлопает по щеке. — Ты живой? Скажи нет — я буду рад. Перед глазами — тень от нахмуренного лица Хёнджина, нависшего сверху, и никакого намёка на солнечного ребёнка, исцелившего заботой и теплом. — Ты что тут делаешь? — Жду прихода старухи с косой по твою душу, — Хван выпрямляется и садится на полу, скрестив руки. — Она, к сожалению, запаздывает. — И долго ждёшь? — С момента знакомства с тобой. Надавать бы ему оплеух этому хамлу, но сейчас важней узнать другое. — Ты тут всю ночь сидел? — Ага, — по кислому лицу Хёнджина очевидно, как он недоволен такому времяпрепровождению, подарившему синяки под глазами и помятый вид. — Ты так кашлял, что всё равно не дал бы спать. Тело мигом придавило тяжестью осознания. Действительно, а чего он хотел: чтобы Ёнбок ломал себя, великодушно отдавая всё своё время тому, кто намекнул, что такая жертва бессмысленна? Пусть это так похоже на Феликса, но надо смотреть в глаза реальным фактам, а не ожиданиям. Теперь точно не встать: тело вновь ломит и во рту привкус горечи. — Блин, хоть бы спасибо сказал, — кряхтит с пола Хёнджин, потягиваясь. — Я тут своим здоровьем ради тебя жертвую, а ты… — Спасибо, — перебивает его Чанбин, припечатывая твёрдо и бесспорно, чтоб не придрался и свалил поскорей. Кожей ощущает прищуренный сканирующий взгляд Хвана, но от дальнейших комментариев спасает Чан, ввалившийся в комнату с тонкой папкой под мышкой. — Тут, это, — дефицит красноречия в речи лидера — плохой признак. — Сценарий к завтрашнему шоу подкорректировать надо. — О, — поспешивший свалить Хёнджин — ещё один очевидный намёк на приближающуюся катастрофу. — Что там со сценарием? — Чанбин неловко поднимается, садясь на кровати и подкладывая под спину подушку. — Ты вообще не читал? — Не успел. Чан чешет макушку и жуёт щёку. Мнёт в руках уголок папки, которую, не выдержав, Чанбин вырывает из его рук. — Пятая страница, — тихо вздыхает Чан, выжидает, когда Со прочтёт, и продолжает, мешая отдаться разъедающими кислотой чувствам. — Ты же при нынешнем раскладе не согласишься? Да и неправильно это будет: Феликсу будет больно. — Ты ждёшь, чтобы я выбрал замену? Чан кивает с энтузиазмом, обрадованный, что всё поняли за него: — Никто не соглашается добровольно и добровольно на су-е-фа тоже не хотят, так что это единственный выход. Бин смотрит в ослепляющую до боли в глазах белизну страницы, покрытой едкими чёрными словами, и сжимает до бумажного хруста край листа. — Тогда ты, — выдаёт расслабленно, будто просто воздух выдыхает, хотя на самом деле испускает дух. — И тебе это хорошо подходит: Стэй обрадуются, что хоть где-то ты спишь. — Ты уверен? — Чан принимает папку, но не хочет принимать жертву, в которую Чанбин превращает свои чувства, вопящие о несправедливости и уже заранее переживающие отчаянное желание получить то, чем не имеет права обладать. — Эта роль изначально идеально подходила тебе: ты ведь больше всех любишь поспать и постоянно опаздываешь. — Хёнджина тоже трудно разбудить, выберите тогда его, — пожимает плечами Чанбин, изучая свои просвечивающие сквозь побледневшую кожу ладоней капилляры. — Ты же не только Феликса калечишь своим решением, — вздыхает Чан. — Я спрашивал твоего мнения? — Чанбин поднимает взгляд, пригвождающий непреклонностью. — Для этого и существуют друзья: чтобы выражать мнение, которое не всегда хочет слышать и может принять тот, о ком они заботятся, — даже пригвождённый, Чан смотрит открыто и несгибаемо. — Я не могу заставить тебя, но хотя бы попробуй ещё раз всё обдумать: не заходи слишком далеко, потом сложно будет вернуться, и не факт, что к твоему возвращению тебя всё ещё будут ждать. Дверь в комнату закрывается, оставляя Чанбина одного в коробке комнаты, замурованной от солнечного света плотными занавесками. От накатившего полумрака возвращается сонливость. Встать бы и отодвинуть шторы, но он знает, что за ними его ожидают только тяжёлые свинцовые облака.
