О физалисе и прочих драгоценностях

Букет физалиса казался тускло-оранжевым в неверном вечернем свете. Маленькие уродливые человечки несли мое платье в скрюченных пальцах. «Королева», – так они называли меня, моргали прозрачными глазами. Фонарики физалиса светились, словно крошечные солнца на далекой холодной планете. Мы шли через степь, и жухлая трава цеплялась за платье. Клянусь, я видела между листьями и кореньями чьи-то бурые мертвые пальцы – длинные когти блестели в последних лучах солнца. Мне не было страшно. Осанка была гордой, а сердце билось ровно, хотя шла я на смерть. Скоро опустится ночь, но не такая, как на далекой холодной планете: безграничная густая чернота упадет на землю и погасит фонарики – один за другим. Сначала сгинут мои слуги – карлики с деревянной кожей и золоченными сердцами. Они присягнули служить всем королевам, что придут в этот мир, и ревностно сдерживали обещание сотни лет. Они не умирают, но их легко убить извечной тьмой. Я слышу, как колотятся их сердечки, пальцы мусолят шелк поминального платья, и молюсь, чтобы физалиса хватило. Если сгинут они, мне не долго останется. Как шарнирная кукла застыну посреди степи – не сдвинешь. А потом тьма поглотит и меня. Я никогда не видела себя в зеркале или стоячей воде – такова традиция. Но все шептались, что королева ужасно прекрасная. Интересно, что последним заберет степь – мои горящие глаза или венок из шиповника и боярышника? А если дойду… Такого не бывало ни разу, и думать зря. Каждая королева рождена на смерть, как велит обычай. На далекой холодной планете другие законы. Первый фонарик вспыхивает белым – мгновение – и гаснет. Под ноги сыпется пепел. Я опускаю глаза, вижу, что босая – маленькие грязные ноги исчезают в траве. Ночь падает внезапно: небо вдали пылало багровым и серебряным, потом аметистовым, но теперь – бесконечно черное, как смола. Я – крошечная точка света на пороге тьмы. Я не боюсь. Жаль только: не увижу, за мгновение до смерти, родное сердцу лицо, никто не коснется моего молодого тела. Оно все еще юное? Горячее?.. Нельзя останавливаться, нельзя мешкать, но я… Королева никогда себе не принадлежала. Ею любовались, ее боялись и любили сотни, тысячи других. – Вассалы, скажите, какого цвета мои глаза? – спрашиваю и заливаюсь смехом. «Такая красивая и такая жестокая», – говорил мой народ. Откуда им знать? Карлики слепо моргают, молчат. О, мы никогда не видели цвета ваших глаз, но знаем, что голос королевы – ядовитый смог, пожарище вражеского царства. – Почему вы даете ослепить себя? А потом служите той, что стала причиной вашего горя? Знаю, на далекой холодной планете нет таких жестоких законов. Но мой народ суеверный и дикий, как требует того наполненая чудовищами земля. Мы убиваем слабых в колыбели, избавляемся от старых и немощных: они легкая добыча для степных духов. – Моя королева, – говорит слуга, и голос его тонет в пронзительном крике – один за другим, быстро–быстро, гаснут фонарики физалиса. Становится холодно и тихо. Я – жертва, чтобы не болел скот, чтобы плодоносили деревья и колосились поля, чтобы казна была полной, а народ – довольным. Я не хочу умирать. Приближается тьма, тянут худую, покрытую золотом и жемчугами, руку. Она заберет меня – всех забирает. Пепел под ногами превращается в драгоценные камни – острые грани режут босые ступни, словно тысяча кинжалов. Когда мне было пять, у меня была мама и дом на окраине – там всегда пахло молоком и диким жасмином; были друзья, с которыми можно возиться в траве, собирать переспелые сливы. И в семь лет это все было, а затем – пропало. А, может, то лишь сон, дикие видения, наколдованные темной холодной степью? Я – королева, всегда ею была. За ноги цепляются слуги. Я слышу, как гудят в деревянных телах горячие сердца. Они тоже станут пеплом. – Сними свои одеяния и ложись в траву,– шепчет мне тьма. Ее голос – глубокий колодец в древнем лесу, замерзшая в полете птица, последний вдох обреченного на смерть. Я закрываю глаза, вижу лицо – острые размашистые линии, покрытые инеем губы. Трава накрывает меня грубым полотном. На далекой холодной планете нет таких степей, где каждое растение живет и умирает тысячи раз, прежде чем высвободить коренья и выпить чье–то дрожащее, горячее… Я не хочу умирать! На моих веках трепещут образы – ласковое лицо матери, ее смех, словно песня маленьких серебряных колокольчиков. Я собираю цветы ловкими пальцами, и ветер бросает в лицо волосы – черные, блестящие на солнце. – Видишь? – вьется тьма вокруг. Шумит степь, в траве кричат перепелки. Мне хочется сплести самый красивый венок, и я отхожу все дальше и дальше, пока чьи–то руки – грубые, горячие – не зажимают мой рот. Детский крик такой тихий. Как и детские слезы. – Они сотворили с тобой великое зло, – выводят на моем теле ледяные губы. – Это ложь! – хочется крикнуть, но рот обмотала трава. Я – королева! Я – жертва. Но мне совсем не хочется умирать. С двух сторон надо мной склоняются карлики – в извечной тьме их слепые глаза сияют прозрачными стекляшками. «Они твои слуги», – говорили мне, кололись улыбками. Это больше не похоже на правду. Уродливые человечки с золоченными сердцами – мои стражи; за их спинами огромные мешки. – Они заплатят? – не унимается тьма, облизывает острые клыки. Ее осыпанные жемчугами руки тянут что–то блестящее и серебряное. Зеркало! Я – не просто королева. Я из плоти и крови, смуглая и юная. Мои губы не красные, как ягоды боярышника, а глаза не сияют, словно тысяча солнц. Я не хочу умирать… Как только это тело обернется пеплом, карлики соберут каменья и золото, полные наплечные мешки, и вернутся в мое королевство. А я останусь здесь, злым безымянным духом, о которых и не слышали на далекой холодной планете. Вырываюсь из пут, кричу так, что тьма отступает. Хватаю ртом воздух, а руками – моих верных слуг, вассалов королевы, обреченной на гибель. Их шеи ломаются, как сухая осиновая ветвь. Трава цепкими пальцами ловит пустые головы. Я оставляю там платье, венок и вуаль. Собираю в пригоршни драгоценные камни и иду вперед, через степь. На далекой холодной планете рождается солнце. Пора проведать матерь.