О физалисе и прочих драгоценностях

Ветер жался к моей спине, словно котенок. «Весенние ночи — самые холодные», — говорил отец и разжигал костер вокруг цветущих яблонь. Отца нет уже девять лет, деревья срубили, а ночи так и остались холодными в начале апреля. Мне нужно было двигаться бесшумно и быстро, а несколько слоев одежды изрядно мешали. Алек высунул острую мордочку из мешка, понюхал воздух и спрятался: такая погода была ему не по душе. Мне не нравилось носить его в сумке, словно царевича, расчёсывать шёрстку и беречь от дождя, но Алек превращался очень редко, и человеческого в нем почти не осталось. В компании странного парня меня быстрее запомнят, а, значит, быстрее найдут и повесят. Крошечный лис же помогал мне воровать и жульничать; добывал припасы, но сам ел очень мало. По правде сказать, я иногда скучала за Алеком как человеком. За его руками, губами, голосом… Но несколько лет в тюрьме его уничтожили. Я смывала кровь и грязь с избитого тела, а он вздрагивал, при каждом касании, и шептал: «после пламени, после пламени»… Десятки, сотни раз. Я сожгла этот город. Пусть он никогда не узнает, кто это сделал. Пусть верит, что заклинание сработало, и никто, никто не скажет ему правду. Ведь после пламени только пепел. Но с тех пор прошло уже два года, и Алека я больше не видела. Иногда я говорю ему: «ей, дружище, подай мне хоть какой-нибудь знак. А то вдруг я просто карликовую лису в мешке таскаю, совсем не тебя». Он высовывает морду, фыркает. Вот и весь наш разговор. Сейчас же мне и этого не хотелось. На небе — ни звёздочки. Луна дрожит, почти невидимая за тучами. Идеальное время для преступлений. За это дело мне обещали тридцать золотых — маленькое состояние, если жить такой скромной жизнью, как моя. Пробраться в дом, стащить статуэтку и подбросить парочку улик: локон волос там, отпечаток женской туфельки тут. Делов-то. Раньше я бралась за такие дела с опаской: слишком лёгкие, поэтому слишком мутные. После такого найти свою душу на дне реки — проще простого. У меня был Алек, дом с яблонями и старый отец, за которым, в случае чего, некому ухаживать. Несколько лет назад все развалилось, кирпичик за кирпичиком, и я отпустила себя. Когда я подошла к нужному дому, тучи стали ещё гуще, ветер утих. Сегодня мне везло. Алек сонно заворочался в мешке. Я была здесь неделю назад под видом торговки пряностями, осмотрела все входы и выходы: обычное поместье мелкой знати, пышное и нелепое. Как правило, все деньги тратят на пирушки для знати повыше, и на внешний фасад, так что на охрану ничего не остаётся, что уже говорить о защитных чарах. Я обошла дом, стараясь смотреть не только по сторонам, но и под ноги: земля от весенних дождей разбухла и чвакала при малейшем неосторожном движении. Я взобралась на подоконник, обмотала ноги непромокаемой тканью и замерла. Дом дышал размерено и тихо — так дышат только спящие, которых ничего не тревожит. Внутри меня что-то сжималось и дергалось в предвкушении. «Алек, ей, Алек, будь там умницей», — прошептала я невесть зачем, и сразу почувствовала себя очень глупо. Больше медлить было нельзя. В комнате давно никто не жил: из углов тянуло холодом и сыростью. Тяжёлые занавески пахли пылью. Лисенок юркнул из мешка мне на руки, ткнулся мокрым носом в ладони. Я позволила себе на мгновение представить, что однажды Алек вернётся. Он спрыгнул с моих ладоней до того, как я сказала: «ищи». В этой комнате статуэтки не оказалось, как и в следующей. Заказчик дал точные указания: крайняя комната в левом крыле, статуэтка из оникса, какая-то богиня с белым волчьим лицом. Я перерыла каждый угол по несколько раз, обшарила книжные полки, деревянные комоды и бельевые шкафы. Тщетно. Луна на мгновение показала свой правый бок и скрылась за тучами. Меня окутывала бессильная злоба. Я всегда считала себя хорошей воровкой, так и было, но стоило чему-то не заладиться хоть раз — я готова была клясть себя до конца жизни. И браться за самые абсурдные, дурно пахнущие дела, чтобы доказать обратное. Весенние ночи — самые коварные в году. Они играют с тенями и звуками, словно кошки. В соседней комнате дважды тявкнула лиса, скрипнула половица. Я смалодушничала, побежала туда, проклиная своего напарника. Перед делом я обещала жареную курицу, большую и сочную, для нас двоих, но теперь он получит только косточки. Ох, Алек, попадись мне под горячую руку… Комнату заливал белый холодный свет, хотя шторы были плотно задернуты, а небо — черным. На журнальном столике, с изящной небрежностью, стояла богиня. Ее гладкое тело сверкало, а лицо из слоновой кости насмехалось и скалилось. Я пыталась не смотреть на нее, отвернуться, бежать, но не могла. Что-то захватило мои ноги и делало уверенные широкие шаги. В такой передряге мне ещё не доводилось бывать, даже когда загребли Алека. Я смотрела из безопасного места, как его уводят, и заставляла себя мыслить трезво. Его не спасти, если броситься следом. Его не спасти, если попытаться прикончить вооруженный конвой. Его не спасти, если взять всю вину на себя. В любом из случаев, нас повесят рядом. Теперь же я понимала только одно: меня, меня не спасти. Фигурка была теплой и помещалась в зажатом кулаке. Я не слышала, как упало мое тело, а из горла хлынула кровь. Лисенок появился в дверном проёме, залаял, и ко мне вернулись все звуки. В один момент стало нестерпимо больно и холодно. — Алек, подойди сюда. Такая штука, я умираю. Пожалуйста… — губы были сухими, словно пергамент. — Дай посмотреть на тебя ещё хоть раз. Стань… Лисенок подошёл близко-близко, принялся слизывать кровь с моего лица. В черных блестящих глазках не было ни капли человеческого. Когда боль утихла, осталась лишь тьма. Правду говорят, весенние ночи — самые холодные. 02.04.18