My terrible life

Комната была погружена в густой, почти осязаемый мрак, который не столько виделся, сколько ощущался кожей — тяжёлый и безвоздушный. В этой темноте резко, как удар ножом, вонзился собственный крик Бетти, вырвав её из липких объятий сна. Она вскочила, спина мгновенно покрылась ледяным потом. В ушах ещё звенел металлический привкус того, что ей вливали в горло, а в мышцах память о грубом прижатии к шершавой стене. Воздух свистел в лёгких короткими, прерывистыми рывками. Дверь с грохотом распахнулась, ворвав в склеп комнаты полосу жёлтого света из коридора. В этом свете, словно материализовавшийся из самой её потребности в защите, возник силуэт Эфпи. Неясный, резкий, с поднятой битой — не просто предмет, а продолжение готовности стать щитом. Свет очертил его напряжённые плечи, жёсткую линию скул. — Что? Кто?.. Бетти, ты чего кричишь? — его голос, обычно спокойный или ироничный, сейчас был сбит, натянут на лезвие тревоги. — Прости… Эфпи… — слова вылетали хрипло, обжигая горло. — Мне приснился… кошмар. Бита опустилась, её конец с глухим стуком упёрся в пол. Силуэт смягчился, утратил боевую готовность, превратившись просто в мужчину у кровати девушки, которую трясёт крупной дрожью. Он сел на край, пружины матраца тихо застонали. Без слов, сильными и в то же время бесконечно осторожными руками он притянул её к себе. Бетти уткнулась лицом в ткань его футболки, вдыхая знакомый запах мыла, кожи и чего-то своего, эфпиного — запах настоящего, безопасного сейчас. Дрожь постепенно начала отступать, отливая от конечностей, сменяясь тяжёлой, почти болезненной слабостью. — Уже месяц прошёл, а ты всё ещё кричишь, — прошептал он, и его губы коснулись её волос. В этом не было упрёка, только усталая, разделённая боль. — Мне просто страшно, — призналась она в ткань его одежды, голос детски-маленький. — Всё в порядке. Всё уже позади. Его поцелуй в макушку был как печать, как заверение. Он хотел встать, дать ей пространство, но её рука, холодная и цепкая, вдруг впилась в его запястье. — Не уходи. По… поспи со мной. — Просьба, вырванная из самой глубины, из того тёмного угла души, где всё ещё прятался ребёнок, прижатый к стене. Мгновение тишины. Поток света из двери резал комнату пополам. —Ладно, — просто сказал Эфпи. Он скинул ботинки, лёг рядом, поверх одеяла, создавая не сокровенную близость, а защитный барьер. Комната снова погрузилась в темноту, когда он потянулся и щёлкнул выключателем. Теперь только слух и осязание. Ровное дыхание Эфпи рядом. Тепло, исходящее от его тела через слой ткани. Бетти лежала на спине, глядя в потолок, который постепенно проступал из мрака. Страх отступал, но на смену ему приходило другое — острое, щемящее чувство. Оно жило в том, как его рука лежала рядом с её, почти касаясь. В том, как легко она дышала теперь, зная, что он здесь. В памяти всплывали его смех, его взгляды, задерживающиеся на ней чуть дольше необходимого, эта бессловесная готовность врываться в её ночные кошмары с битой в руках. И она знала. Не умом, а каждой клеткой, каждым затихающим ударом сердца — это было взаимно. Эта тишина между ними была не пустой. Она была насыщенной, густой, как мёд, как предрассветный воздух. В ней звучало всё несказанное. Эфпи прикрыл глаза, делая вид, что засыпает, но его мизинец, казалось, случайно, коснулся её мизинца. И они так и лежали, в тёмной комнате, плечом к плечу, пальцы едва соприкасаясь, в тишине, которая была громче любых слов. Сцена: Наблюдение из Тени Ночь была не просто тёмной, а густой, словно чернила. Луна, холодная и острая, как лезвие бритвы, пряталась за рваными облаками, лишь изредка бросая на землю призрачные серебряные блики. В одном из таких бликов, в тени старого вяза напротив дома, замерла Элис. Она не стояла — она была воплощённой напряжённостью. Пальцы, впившиеся в грубую кору дерева, были белыми от силы хватки. Её глаза, широко открытые, не отражали лунный свет — они, казалось, поглощали его, превращая в собственное, тлеющее пламя. Взгляд, жёсткий и неотрывный, был прикован к окну на втором этаже, где только что погас свет. Она видела всё. Видела, как Эфпи ворвался в комнату, как его поза говорила о готовности убить ради неё. Видела, как он обнял Бетти, как его жест был одновременно и сильным, и невыносимо нежным. Видела, как он лёг рядом, как её рука потянулась к нему в темноте. Эта картина прожигала её изнутри, как кислота. — Умничка, Бетти… Умничка, — прошипела она в пустоту, и её голос был похож на скрежет камней. В нём не было той фальшивой слащавости из кошмара Бетти — только чистая, выдержанная годами ярость. — Пользуйся его защитой. Грейся в его внимании. Всё твоё счастье — украденное. Моё. Облако проползло, открыв луну полностью. Её лицо осветилось мертвенным светом. На нём не было и тени былой привязанности, только гримаса ненависти, исказившая черты. — Жаль, — голос упал до ледяного, опасного шёпота, — что я не задушила тебя тогда, в колыбели. Спасла бы всем кучу проблем. Особенно ему. Она говорила не в пустоту. Она обращалась к призраку прошлого, к тени той маленькой девочки, которой больше не существовало. Её глаза горели алым отблеском нездоровой страсти. Она уже строила планы в голове, прокручивая сценарии мести, где Бетти снова будет беспомощной, а Эфпи… Эфпи поймёт, кого он на самом деле потерял. — Я уничтожу тебя, Бетти. По кусочкам. Начиная с этого уютного мирка, который ты себе построила. В этот момент холодный, тихий, абсолютно лишённый эмоций голос раздался у неё за самым ухом. Он прозвучал так внезапно, будто возник из самой ночной мглы. — Если ты попробуешь навредить Бетти, я уничтожу тебя, Элис. Элис вздрогнула всем телом, как от удара током. Её ногти вонзились в кору глубже. Адреналин ударил в виски. Она медленно, с почти механической скованностью, развернулась. Из глубокой тени, откуда, казалось, не мог скрываться ни один живой человек, вышел Хел. Он не приближался — он просто материализовался, став частью пейзажа. Лунный свет скользнул по его высоким скулам, спрятал глаза в темноте, но не смог скрыть абсолютного, леденящего спокойствия на его лице. В его руках не было биты, не было видимого оружия. Он сам был оружием. Его поза была расслабленной, но в этой расслабленности таилась смертоносная готовность, куда более пугающая, чем любая агрессия. Они смотрели друг на друга: пламя ярости встретилось с бездной холода. — Хел, — его имя сорвалось с её губ хриплым выдохом. Не испуг, нет. Недоверие. Вызов. Он не ответил на приветствие. Просто смотрел. Его молчание было тяжелее любых слов. В нём звучало обещание, и Элис поняла его с первого взгляда. Это не была угроза в её стиле — горячая, эмоциональная. Это был приговор, произнесённый тихим, неоспоримым тоном. Прикоснись к ней — и ты перестанешь существовать. Элис замерла. Ярость внутри неё кипела, но её сковывал этот ледяной, всевидящий взгляд. В воздухе повисло напряжение, острое, как запах озона перед грозой. Два мира, два вида тьмы столкнулись в ночном саду: её — хаотичная, пожирающая, и его — абсолютная, безмолвная и неумолимая. Секунда. Две. Потом Хел, не меняя выражения лица, сделал едва заметный шаг назад, снова сливаясь с тенью. Он исчез так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь тишину и предостережение, витавшее в воздухе. Элис осталась одна, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Её глаза всё ещё горели, но теперь в них, помимо ярости, появилась новая, осторожная злоба.