My terrible life

Кухня была наполнена гипнотическим, почти медитативным звуком — ритмичным шумом воды. Горячая струя била в тарелку, вспенивая радужные пузыри, которые лопались, оставляя на стекле чистые, скрипящие дорожки. Бетти механически двигала губкой, её взгляд был прикован к белой пене в раковине, но мысли витали где-то далеко. В последнее время тишина стала для неё опасной территорией. В тишине мысли становились слишком громкими. И в центре всех мыслей был он. Эфпи. Тот, кто вытащил её из ада, кто стал стеной между ней и миром, кто заменил всё: семью, безопасность, прошлое. Она всегда смотрела на него снизу вверх — как на спасителя, как на опору, почти как на отца. Но что-то щёлкнуло, сместилось, как неправильно собранный пазл. Возможно, в ту ночь, когда он лёг рядом, и его дыхание смешалось с её. Или когда она ловила его взгляд, задержавшийся на ней на секунду дольше обычного. Теперь она видела мужчину. Ширину его плеч, когда он снимал куртку. Твёрдую линию челюсти, когда он о чём-то думал. Спокойную, уверенную силу в его движениях. И это осознание обжигало изнутри, как струя слишком горячей воды, к которой она невольно прикоснулась. Оно было тревожным, запретным и сладким одновременно. — Бетти, я дома! Его голос, грубоватый и привычный, врезался в её размышления. Она вздрогнула, и губка выскользнула из рук. Обернулась. Он стоял в дверном проёме, сбивая снег с плеч (или городскую пыль — она не разобрала). В его руке, зажатый между пальцев, как неловкий букет, был батончик шоколада. Не просто шоколада — кофейно-молочный. Её любимый. Тот, который она обмолвилась раз, что любит, месяц назад. — Держи, — он протянул его, простым жестом, будто передавал ключи или инструмент. Бетти вытерла руки о полотенце, ощущая, как сердце сделало нелепый, предательский толчок. Не из-за шоколада. Из-за того, что он запомнил. Из-за того, как его пальцы коснулись её ладони на мгновение, когда она взяла батончик. Прикосновение было быстрым, обыденным, но её кожа будто запомнила каждый градус его тепла. — Спасибо, Эфпи, — голос прозвучал тише, чем она хотела. — Не за что. Так, Бетти, — он уже поворачивался, его мысли уже там, у двери. — Мне нужно доехать в бар, по делам. Со мной будет Пенни. Имя упало между ними, как камень в гладкую поверхность воды. Пенни. Бетти видела её пару раз — яркая, громкая, с уверенным смехом и дерзким взглядом, который надолго задерживался на Эфпи. Старая Бетти, та, что смотрела на него как на отца, лишь кивнула бы. Новая Бетти, с этим колючим, новым чувством под рёбрами, заставила её спросить. Голос прозвучал ровно, но внутри всё сжалось. — Пенни? Она… твоя девушка? Эфпи на секунду замер, поправляя манжет. Его взгляд скользнул по её лицу, и ему хватило этой секунды, чтобы прочитать что-то. Что именно — она боялась думать. — Скорее, любовница, — ответил он откровенно, без тени смущения. Это был факт из его мира, жёсткого и прямолинейного. — Всё, давай. Не скучай. Он уже шёл к выходу, его силуэт заполнил дверной проём, а затем исчез в темноте прихожей. Хлопнула входная дверь. Тишина вернулась. Но теперь она была иной. Гул холодильника казался навязчивым, а тиканье часов на стене отмеряло что-то тягостное. Бетти медленно развернула батончик в руках. Фольга блестела под светом лампы. Кофейно-молочный. Сладкое доказательство его внимания и горькое напоминание о его реальной жизни. О Пенни. О «любовнице». Она опустила голову. Запах шоколада смешался с запахом моющего средства. Вода в раковине остыла. А где-то внутри, на месте тех тёплых, пугающих чувств, появилась первая, едва уловимая щепотка боли. И понимание, что стена, которую он построил вокруг неё, может также быть и стеной, отделяющей её от него самого. Бар «Белый змей» тонул в привычном полумраке, пропахшем пивом, сигаретным дымом и подпольной историей. Эфпи сидел у стойки, вращая в пальцах стакан с виски. Лёд уже растаял, превратив крепкий напиток в горьковатую воду. За стойкой, ловко перебирая бутылки, двигалась Тони. Она была живым контрастом унылому помещению: кожа цвета тёплого шоколата и пышная грива волос, выкрашенных в ядовито-розовый цвет – цвет, который она выбрала в тринадцать в знак протеста и с тех пор не меняла. Несмотря на юные семнадцать, в её движениях была уверенность взрослой женщины, а в тёмных, внимательных глазах – мудрость, нажитая не годами, а обстоятельствами. Она была тем, кого Эфпи, не по крови, а по праву, считал своей дочерью. Он подобрал её на улице, худую и злую, когда ей было семь. Вырастил. Выучил. Доверил этот бар, когда понял, что у неё стальные нервы и острый ум. Сейчас эти острые глаза изучали его с ног до головы. Она закончила расставлять бокалы и упёрлась руками в бёдра, тряхнув розовыми кудрями. — Старик, мне кажется, или тебе нравится Бетти. По-мужски, — заявила она прямо, без прелюдий. У неё была манера рубить правду-матку, которую он же в ней и воспитал. Эфпи даже не поднял на неё взгляд, продолжая смотреть на мутную жидкость в стакане. —Не говори глупостей, Тони. — Я серьёзно, — она перехватила его взгляд и не отпускала. — Вижу, как ты на неё пялишься. И шоколадку ей какую-то специальную таскаешь. Не на отцовское похоже. В его глазах мелькнуло раздражение. Не потому что она не права, а потому что слишком права. — Она мне в дочери годится, — пробормотал он, отводя взгляд. — Как и ты. Тони фыркнула, откровенно показывая своё неуважение к этому аргументу. —Брось. Мне-то ты как раз отцом и стал. А с ней что-то другое. Если тянет, то почему бы нет? Ей скоро восемнадцать. Легально всё. Или тебя что-то останавливает? Эфпи наконец отставил стакан. Звук был сухим и громким. Он повернулся к ней, и в его взгляде появилась та тяжесть, которую Тони видела только тогда, когда речь заходила о самом тёмном прошлом. — Да, — сказал он тихо. — Останавливает. Ты же знаешь, чья она дочь. Тони замерла, перестав играть с тряпкой для стёкол. Её лицо стало серьёзным. Она выросла в этом мире, слышала обрывки историй. Знала про Элис. — Это одна сторона, — продолжил Эфпи. Его голос стал низким, будто он говорил не с девчонкой, а с равным. — Знаешь, я когда на Бетти смотрю… я её, конечно, вижу. Но так же вижу и Хела. — Хела? — Тони нахмурилась. — Того тихоню? Он же всегда как мышь. — Сейчас — да. Мягкий. — Эфпи усмехнулся безрадостно. — А раньше? Элис его сломала. Выжала из него всё, что было мужского, живого. Загнала под каблук. Он для своей Полли — отец хороший. А для Бетти… — он замолчал, сжав челюсти. — Для Бетти он был пустым местом. Холодной стеной. Потому что её сумасшедшая мать так велела. Потому что она ненавидела своего же ребёнка с первого дня. И Бетти это помнит. В ней сидят оба этих призрака — ядовитая мать и отсутствующий отец. Тони медленно кивнула, в её глазах мелькнуло понимание. Она-то знала, что такое нести на себе груз чужого безумия. — А Элис… к ней как относилась? — спросила она, хотя догадывалась. — Элис? — Голос Эфпи налился такой концентрированной ненавистью, что Тони невольно отступила на шаг. Он не кричал. Он говорил тихо, и от этого было в тысячу раз страшнее. — Она всех ненавидит. Тебя, меня, Хела, весь этот богом забытый мир. И знаешь за что? Он встал, и его тень накрыла часть стойки. —Потому что она ебанутая, Тони. Не больная. Не несчастная. А клинически, абсолютно ебанутая. В ней нет логики, только чернота, которая пытается всё сожрать. Она смотрела на своего ребёнка и видела вещь. Потом — проблему. Потом — оружие. Она сломала Хела. Она чуть не сломала Бетти. И она оставила на них такие шрамы… — он резко провёл рукой по лицу. — Я каждый день эти шрамы вижу. В каждом её вздрагивании, в каждой ночной поту. Она — причина всего этого ада. И я… — он посмотрел прямо на Тони, и в его глазах горел огонь старой, неизбывной ярости, — я ненавижу её так, что это почти физическая боль. И пока я жив, я не дам этому яду, этому безумию, снова до неё добраться. Даже если для этого мне придётся самому держаться от неё в стороне. Он закончил и отвернулся, глядя в грязное окно. Тони молчала, переваривая. Она видела не просто злость. Она видела клятву. И видела боль, которую этот выбор ему причинял. Он ненавидел Элис не только за прошлое. Он ненавидел её за настоящее — за ту невидимую стену, которую её существование воздвигло между ним и Бетти. И Тони, его розововолосая, дерзкая дочь, впервые за долгое время увидела в своём непоколебимом отце человека, загнанного в ловушку собственных принциров и чужого безумия. В доме Эфпи царила непривычная, почти праздничная атмосфера. Не та, что от громких вечеринок, а тихая, женская – запах тонального крема, пудры и терпких духов. В гостиной, у большого зеркала, сидела Бетти, закутанная в банное полотенце поверх футболки. Перед ней, ловко расставляя баночки и кисточки на столике, хозяйничала Пенни. Пенни, несмотря на свои сорок с лишним, выглядела так, будто время для неё было лишь советчиком по стилю. У неё были тёмные, уложенные в небрежную, но идеальную волну волосы, глаза с лёгкими морщинками у уголков, которые выдавали привычку смеяться часто и искренне, и руки с ярким маникюром, двигавшиеся с уверенностью хирурга. Она была из того мира, который Бетти знала лишь по обрывкам – мир взрослых, уверенных в себе женщин. — Ну, солнышко, расслабься, — голос Пенни был низким, хрипловатым от сигарет, но тёплым, как плед. — Это же не допрос. Просто макияж. Богиня красоты должна иногда уделять себе внимание. Эфпи, бедолага, в этом не разбирается. Думает, что тушь для ресниц – это что-то из области высшей математики. Бетти неловко улыбнулась, пытаясь не дёргаться под прикосновениями мягкой кисти к её лицу. Она чувствовала себя немного глупо, но и… приятно. Это было внимание другого рода. Не отеческое, не защитное, а какое-то сестринское, наставническое. — Он… Эфпи… он говорил, что вы в баре, — осторожно начала Бетти, следя в зеркале, как искусные пальцы Пенни растушёвывают основу. — Ага, посидели, порешали дела, — легко ответила Пенни, не отрываясь от работы. Её взгляд был сосредоточенным, профессиональным. — Он тебя, кстати, на попечение мне оставил. Сказал, «развлеки дитятко, а то книжками зачитается». Я и решила – чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не ревело. А лучше всего тешатся девушки косметикой. Она подмигнула Бетти в зеркало. Бетти покраснела, но уже менее напряжённо. — Я… я не очень умею, — призналась она. — А кто с первого раза умел? Вот и я в твои годы всё лицо в синяки от теней разводила, мамаша ругалась, — Пенни засмеялась, и смех её был громким и заразительным. — Ничего, научишься. Главное – не бояться экспериментов. Вот, смотри, этот оттенок теней тебе идеально подходит. Подчеркнёт цвет глаз. Небесно-голубые у тебя, прямо как у… — она запнулась на секунду, но быстро нашлась, — …как у ясного неба. Редкие. Она работала уверенно, объясняя каждый шаг: как наносить базу, как подчеркнуть скулы, как сделать «лёгкий смоки» без эффекта «побитой морды». Бетти слушала, заворожённая. Это был целый новый язык, кодекс уверенности и красоты. — А ты… вы с Эфпи давно… — Бетти не знала, как закончить, и снова покраснела. Пенни усмехнулась, аккуратно подводя ей стрелку карандашом. —Знакомы? Давно. Лет десять, наверное. «Вместе» – это громко сказано. Мы взрослые люди, нам ярлыки не нужны. Нам хорошо – мы рядом. Станет скучно – разойдёмся без драм. Так проще. А ты к нему как? Привыкла уже к своему грозному телохранителю? — Он… он мне очень помог, — тихо сказала Бетти, глядя на свои руки. — О, поверь, я знаю, — в голосе Пенни появились нотки чего-то серьёзного, почти материнского. — Он про тебя только и говорит. «Бетти книжку прочла», «Бетти торт испекла», «Бетти кошмар приснился»… У меня уже ощущение, будто я тебя сто лет знаю. Она отодвинулась, оценивая работу. —Почти готово. Осталось только… — её взгляд упал на тонкий, едва заметный шрам над бровью Бетти, старый, полузабытый. Пенни на мгновение замерла. Её выражение лица сменилось с весёлого на внимательное, изучающее. Она не спросила «откуда». Она просто аккуратно, ещё более нежно, чем прежде, кистью с консилером прошлась по шраму, маскируя его. — Бывают шрамы, которые лучше не показывать миру, — тихо сказала она, больше себе, чем Бетти. — Пока ты не захочешь их показывать сама. Они помолчали. Пенни закончила, нанесла на губы Бетти блеск и встала, положив руки на бёдра. —Ну, вот! Готово! Глянь-ка! Она развернула Бетти к большому зеркалу. Та ахнула. В отражении смотрела на неё не девочка, а почти девушка. Глаза казались больше и глубже, скулы – выразительнее, губы – мягче. Она видела своё лицо, но улучшенное, подчёркнутое. Без вульгарности, с лёгкостью и элегантностью, которые привнесла рука Пенни. — Красота, — с удовлетворением констатировала Пенни, закуривая тонкую сигарету. — Теперь ты знаешь базовые приёмы. А главное, — она выдохнула дым в сторону, — запомни: макияж – это не маска, чтобы прятаться. Это способ себя показать. Какой ты хочешь быть сегодня: нежной, дерзкой, загадочной? Выбирай. И работай кистями. Бетти смотрела на своё отражение, касаясь кончиками пальцев незнакомой гладкости кожи на скулах. Впервые за долгое время она чувствовала не страх или растерянность, а лёгкость. И странную, новую связь с этой яркой, пахнущей дорогими духами женщиной, которая вдруг стала проводником в мир, где она, Бетти, могла быть не только жертвой или подопечной, но и просто девушкой. — Спасибо, Пенни, — прошептала она искренне. — Не за что, красотка, — Пенни улыбнулась, и в её улыбке была та самая взрослая, не осуждающая, а понимающая нежность. — Теперь идём пить чай. Или какао. Как у вас тут принято у хороших девочек. А то я со своим кофе и виски уже вся извелась.