Look Me In The Eye & Tell Me You Won't Go

Сокджин вздыхает, расшифровывая последние графики, над которыми работал Намджун, и заменяя небрежный почерк аккуратными, разборчивыми записями. Он откидывается назад, любуясь своей работой. Для того, кто занимался «варварскими процедурами», как всегда говорил Намджун, Сокджина не перестает удивлять, что между ними именно у него безупречный почерк, и что при всей его аккуратности почерк Намджуна выглядит так, что скребки курицы выглядели бы, как тисненый шрифт свадебного приглашения на его фоне. Он кладет все карты обратно в папку, оглядывается по сторонам и на мгновение любуется своей неотложкой — что-то из шедевра Сондхайма*, думает он: прекрасный, неистовый, организованный хаос. В одном углу Солар вправляет кости двум пациентам (обе женщины, 24 и 21 год, родные сестры, которые отказались разлучаться, несмотря на то, что им обоим было крайне необходимо вправить вывихнутые плечи после автомобильной аварии). Раздается треск, несколько вскриков, а затем вздохи облегчения. Слышно, как Солар возится с различными повязками, как медсестры уточняют дозировки, спешат за шприцами, перчатками, другим оборудованием. В другом конце палаты врачи-травматологи вытаскивают осколки стекла из пациента, которого они любовно называют мистером Дикобразом: мужчина, 38 лет, лунатик, выпрыгнувший из окна пятого этажа в мусорный контейнер, наполненный винными бутылками из ближайшего винно-водочного магазинчика. Накачанный болеутоляющими, Дикобраз сейчас распевает песню, пока они снуют над ним, вытаскивая как можно больше крошечных кусочков. Мечтай, мечтай, мечтай, когда я хочу тебя, — поет Дикобраз. В моих объятиях, когда я захочу тебя, все, что мне нужно делать — это мечтать. И, конечно, Сокджин приберег лучшее напоследок: объекты его привязанности, две звезды, вокруг которых вращались все его фантазии в душе за последний месяц или около того. Чонгук зашивает рану мужчине, попавшему в аварию на параплане (21 год, к сожалению, аллергия на пенициллин), и в это время его собираются везти в реанимацию из-за многочисленных поврежденных органов и сломанных костей. Сокджин наблюдает за тем, как он крепко фиксирует кожу, ставит скобы, бежит в сторону каталки, а медсестры пытаются поддерживать стабильный пульс, все они стараются идти как можно быстрее — словно марширующий оркестр в ускоренной версии, оркестр неотложной помощи. Позади него Тэхён разговаривает с маленькой пациенткой (девочка, 5 лет), которая съела несколько наперстков, а затем ее вырвало, в результате чего произошло небольшое повреждение слизистой оболочки пищевода, что потребовало введения обезболивающих средств, антибиотиков и антацидов. Несмотря на боль, она категорически отказывалась отдавать коробку с канцелярскими кнопками, которую держала в заднем кармане. Мама ругала ее до потери сознания, ее голос разносился по всей больнице, пока не появился Тэхён, и девочка замолчала при виде него (не то чтобы Сокджин мог винить ее в этом), почти сразу же отказавшись от своей маленькой коробочки с боеприпасами. Теперь он проверяет дозировку и развлекает ее маленьким плюшевым зайчиком, говоря: «Меня зовут зайчик Куки, и я не люблю принимать ванну». Сокджин вздыхает, вспоминая одну из фраз из любимого фильма его мамы: Ничто не возникает из ничего. Ничто и никогда не могло возникнуть, поэтому где-то в юности или детстве я должен был сделать что-то хорошее. А был ли я хорошим? Он знает, что еще многое предстоит сделать, что до сих пор он был на принимающей стороне в этом любовном безумии. Накануне вечером, после того, как они наконец вылезли из ванны, съели ужин, который он снова разогрел, а Чонгук и Тэхён надели пальто и отправились домой, он потягивал вино и думал о странных приступах ревности, которые одолевали его при мысли о том, что Тэхён и Чонгук живут вместе, что они могут держаться за руки, целоваться или смотреть кино, когда захотят. Сокджин не ревнивец — никогда им не был — и все же его не покидают вопросы: почему у него нет такой открытости с ними? Почему он не может быть тем самым человеком, которого можно заставить купить пиццу или допить пиво, или о чем там они постоянно ссорятся? В отношениях с Намджуном он всегда был самым инициативным, тем, кто постоянно прикасался, обнимал, целовал. Теперь же он оказался в отдалении — луна на орбите двух светящихся планет. Хотя инстинкт подсказывал ему, что нужно держаться тверже, ограничивать их трехстороннюю любовь — как он и делал, в какой-то степени, в групповом чате — сейчас, наблюдая за работой всей своей жизни, он понял, что, возможно, это не выход. Может быть, как фройляйн Мария из любимого фильма его мамы, ему нужно было не убегать, а погрузиться глубже: перестать играть роли (кто объект, а кто субъект) и просто позволить себе глубже влюбиться в них обоих, иногда быть вместе, а также позволить им быть порознь иногда. В конце концов, решение дается ему легко, как ответ после сложного математического задания на экзамене: Выпьем кофе после работы? *** — Блять. — Намджун отодвигает в сторону зонд, когда пульс пациента начинает падать. Пациент — мужчина, 76 лет, с врожденной аневризмой в вентральной части теменной доли — в остальном здоров, но аневризма была обнаружена поздно, и им пришлось действовать с особой осторожностью из-за возраста и сужения сосудов из-за анемии. Они находятся здесь уже почти двенадцать часов, работают медленно, осторожно. Одна из медсестер хватает реанимационный набор. Намджун кивает. — Уровень заряда 60. — Разряд. Все сидящие за столом отходят, подняв руки вверх — руки Чимина все в крови, после того, как он помогал устанавливать стент для замены лопнувшего сосуда. Его движения, словно бабочки, легкие и уверенные, он аккуратно вставлял стент, стараясь не повредить окружающие ткани, пока Намджун удерживал все вокруг с помощью специальных щипцов. Давление пациента продолжает падать, пульс замедляется. Только не снова, думает Чимин, вздрагивая, когда металлические лопатки ударяют по коже пациента, электрический разряд проходит по всему телу, как рябь на воде. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… только не снова. Намджун качает головой и смотрит на монитор. — Введите эпинефрин. Анестезиолог кивает, медленно вводя прозрачную жидкость из ампулы в капельницу пациента. В операционной царит тишина — дыхание затаено, надеясь, желая, чтобы аппараты что-то показали, запикали, хоть что-то. — Чимин, — говорит Намджун, кивая ему. — Приготовься снова поработать со стентом, отрегулируй положение в боковом направлении на случай, если разряд вызвал нарушения. Чимин бросает на него растерянный взгляд. Он вдруг вспомнил первую операцию, которую они делали вместе: тот роковой день, когда они встретились, день, когда он обнаружил одновременно жгучую ненависть и неугасимое влечение к Ким Намджуну — властному и мягкому, пугающему и сострадательному. Сейчас, как и тогда, инструкции Намджуна застают его врасплох — пока нет оснований полагать, что пациент поправится, возраст против них — но он все равно следует указаниям и берет стент, готовый вернуться к работе. — Он выкарабкается, — говорит Намджун, не встречаясь с ним взглядом, но беря в руки щипцы. Чимин медленно выдыхает, ткань маски задевает пот на его верхней губе, когда на кардиомониторе загорается зеленая линия, цифры пульса и кровяного давления растут. Он выживет. Он понимает, что не может рассмеяться, но широко улыбается, радуясь собственному облегчению, когда возвращает свое внимание к стенту, чтобы внести коррективы. — Я вижу, как ты улыбаешься сквозь маску, — говорит Намджун, видя, как Чимин устанавливает стент на место, а руки уже тянутся к набору для наложения швов. — Обычно аневризмы головного мозга кажутся тебе смешными? Намджун отпускает первый слой тканей. Чимин концентрируется на том, чтобы аккуратно вернуть ткани на место. Пока все хорошо: ни кровотечений, ни нарушений жизненно важных функций. Чимин встречает его пристальный взгляд, когда возвращает на место твердую мозговую оболочку. — Я просто не знал, что ты такой оптимист. Теперь уже Намджун усмехается за маской, ослабляя хватку на щипцах, позволяя Чимину наложить предпоследний слой швов. — Тебе нужно пройти обследование, Пак Чимин. Думаю, то, что у тебя, очень заразно. Чимин заканчивает протирать швы йодом, после чего они откладывают инструменты и возвращаются в операционную, оставляя окончательную перевязку швов медсестрам. Они бросают свои перчатки в корзину вместе с шапочками и масками. Намджун смотрит на Чимина, пока они моют руки. Быстрым движением Чимин наклоняется и целует его в губы. — Уверяю тебя, слишком поздно. Ты уже заражен. *** Кофейня — одно из любимых мест Сокджина, в основном из-за милого винтажного декора: здесь пахнет сахаром и кофе — два его любимых запаха, идеальное сочетание тошнотворно-сладкого и горького. Он выбирает столик у окна, выходящего на миниатюрный сад с розовыми цветочными композициями. Чонгук и Тэхён приходят раньше, чем он ожидал — технически их смена заканчивается в восемь, но он помнит, каково это — быть стажером, и знает, что после вынужденно длинных выходных они не прочь поработать сверхурочно. — Привет. — Тэхён оживляется, когда видит Сокджина, садится на сиденье напротив него и улыбается той широкой, легкой улыбкой, которая так нравится Сокджину. — Мы не опоздали? Боже, этот день был таким длинным. Сокджин качает головой, губы растягиваются в улыбке. — Нет. Рановато, вообще-то. Я ожидал, что вы, ребята, собираетесь работать до закрытия отделения после длинных выходных. Я на мгновение испугался, что Чонгук вдруг заколит меня скобами. Чонгук пожимает плечами, садится на сиденье рядом с Сокджином: его тепло и запах успокаивают и манят одновременно, а легкость, с которой он положил руку на плечо Сокджина, наполняет его грудь теплом. — О, мы были полны решимости. Знаешь, как страшно, когда тебя заставляют сидеть дома три дня? Хочешь верь, хочешь нет, но кофе с тобой показался более заманчивым, чем зияющие раны. Сокджин усмехается. — Я польщен. — Так что случилось? Ты что-нибудь заказывал? — спрашивает Тэхён, глядя на меню кафе у стойки. — Мы можем разделить торт. Не знал, что вы любите, поэтому на всякий случай заказал нам американо. Чонгук пожимает плечами. — Ну неплохо… мы можем выпить и его. — Ррр. Ладно, дело вот в чем, — говорит Сокджин, выпрямляясь. — Я не хочу, чтобы вы, ребята, продолжали подстраиваться. То есть, было лестно, приятно — это так, но я хочу узнать вас получше. Я хочу знать, что вы, ребята, хотите выпить в кафе, я хочу знать, что вы ненавидите, хочу знать, что делать, чтобы раздражать вас, чтобы заставить вас улыбаться. Приятно быть красивым, обаятельным старшим мужчиной, но я просто хочу… Тэхён и Чонгук наклоняются друг к другу, теперь их щеки с легким розовым оттенком. — Хочешь что? - спрашивает Тэхён. Чонгук слишком нервничает, чтобы говорить, чувствует биение сердца в груди, и вдруг осознает, как близко они с Сокджином сидят. Сокджин нервно облизывает губы, делает паузу, когда приходит официантка и ставит их маленький торт, три дымящихся американо. Он делает глубокий вдох. Когда он снова начинает говорить, его голос звучит спокойнее, но Тэхён и Чонгук все равно замечают, что он немного подрагивает. — Я тоже хочу быть частью этих отношений! Такое ощущение, что вы вместе, а я просто парень, который вам нравится или с которым вы иногда встречаетесь. Я хочу иметь возможность держаться с вами за руки и… и еще, я был неправ насчет того, чтобы делать грязные штучки, только, когда я с вами. Я не имел в виду, что хочу, чтобы вы двое перестали делать что-то вместе. Я хочу доверия и хочу, чтобы меня дразнили за то, что я купил не то пиво и за то, что я иногда бываю раздражительным и глупым. Если я закажу не тот кофе, я хочу, чтобы надо мной безжалостно издевались. За столом воцарилась тишина, Чонгук и Тэхён все еще немного потрясены. Сердце Сокджина колотится в груди. Неужели он только что предложил им встречаться? Неужели он только что произнес речь о близости в месте, где пахнет глазурью? А главное, он сделал это за недоеденным тортом и кофе? Идиот. Надо было сначала поесть. Он чувствует, как вместе со смущением на его щеках появляется румянец, тошнота нарастает, а руки становятся влажными. Внезапно кафе становится слишком праздничным, огни слишком яркими, запах расплавленного сахара слишком сладким. Он уже собирается извиниться, пробормотать оправдание и уйти, как вдруг Чонгук щелкает его по лбу. Тэхён разражается хохотом. Сокджин ошеломлен. Когда он поднимает глаза на Чонгука, тот ухмыляется, поза непринужденная, выражение лица самодовольное, но глаза пристально смотрят на Сокджина, словно пытаясь запомнить его в этот момент. — Я предпочитаю пить только мокко, со сливками и большим количеством пенки. Чонгук наклоняется и нежно целует его в губы. Когда они отстраняются, Тэхён уже вовсю лопает торт. Сокджин негромко смеется, его голова гудит от счастья. — А Тэ даже кофе не пьет. Он предпочитаем любые альтернативы, — говорит Чонгук. Сокджин усмехается. — А. Ясно. Тэхён дьявольски улыбается ему, шевелит бровями, проглатывая кусок торта. Когда он говорит, его голос звучит звонко, с озорством. Он набирает на палец немного глазури и намазывает ее на кончик носа Сокджина. — Ты хочешь быть нашим пааааааарнем. *** — Куда мы идем? — Намджун хмурится, когда Чимин ведет его по коридору. Чимин завязал ему глаза на парковке, а потом настоял на том, чтобы отвезти их. Намджун думал, что у него случится сердечный приступ. Намджун никогда не сталкивался с тем, чтобы его возил Чимин. У него самого было мало опыта вождения, так как он больше любил ездить на велосипеде. За последние сорок минут Намджун много раз колебался между волнением и страхом, как сломанный маятник, когда машина виляла, резко тормозила, ускорялась. Чимин держит руку Намджуна, направляя его. — Просто доверься мне, — говорит Чимин, открывает дверь и проводит Намджуна через порог. Запах изопропилового спирта и перепревшего жасминового чая наполняет воздух. — Мы в твоей квартире? Чимин вздыхает. Так и есть. — Просто доверься мне! Боже. Ты все портишь. Намджун ухмыляется, довольный тем, что догадался. — У меня отличное обоняние… Чимин нажимает на кнопку, приглушая свет. -…Ким Намджун? — Ммм? — Заткнись, — Чимин снимает повязку, и Намджун замирает на мгновение, разинув рот от увиденного. Теперь настала очередь Чимина улыбаться. Он наблюдает, как преображается лицо Намджуна, сбрасывая свой обычный серьезный фасад, и уступая место широкой улыбке, от которой появляются ямочки. Чимин украсил квартиру цветами и огоньками. Все вещи Чимина были аккуратно убраны в шкаф или в серванты, все было упорядочено, чтобы освободить место для того, что он приготовил к вечеру. Оставшееся пространство он заполнил стопками и стопками книг. В стены он встроил полки и заполнил их еще большим количеством книг, оставив лишь небольшие промежутки для цветочных композиций. Он не знал, что нравится Намджуну, поэтому выбрал то, что было наиболее эстетичным: белые георгины в изящных вазах из цветного стекла. В одном из углов маленькой квартиры Чимин приобрел кресло с высокой спинкой, обрамленное двумя яркими лампами — уголок для чтения. — Что… — Ну… Я знаю, что ты любишь читать. Но я заметил, что твой кабинет такой скучный и серьезный, и тебе не хватает серьезных вещей в жанре графических романов, поэтому я докупил все, что смог найти из твоих любимых авторов. Всего Мураками и Харуки, и Рю, все издания Penguin English Library, которые я смог найти, ну и все остальное. Кроме того, я больше люблю Марвел, поэтому прости меня за то, что я отказался покупать книги о Бэтмене или Супермене. Я просто подумал… ну знаешь. Если тебе захочется отдохнуть, ты мог бы почитать здесь, — говорит Чимин, сунув Намджуну в руку что-то небольшое. Намджун смотрит вниз, и в его ладони оказывается маленький платиновый ключ: запасной от квартиры Чимина. Он чувствует, что его нижняя губа начинает дрожать, и понимает, сколько часов и средств пришлось потратить Чимину, чтобы все это организовать: есть причина, из-за которой у Намджуна нет всех книг, ведь некоторые издания невероятно редкие. — Вау. Ты сумасшедший… Прежде чем он успевает закончить фразу, Чимин притягивает его к себе и целует, слегка касаясь рукой его затылка. Намджун обхватывает руками маленькую фигуру Чимина, притягивая к себе. Его желание усиливается под влиянием всего — изнурительных операций, которые они провели, прежде чем добраться до этого момента, усталость от работы в отделении скорой помощи накануне, нервозность от поездки на машине — и прежде чем он осознает, что делает, он прижимает Чимина к кухонной стойке, а его руки скользят вверх и под рубашку. Намджун впивается в его губы. Когда они отстраняются друг от друга, Чимин на мгновение задерживает взгляд на Намджуне — золотистая кожа и ямочки, легкая улыбка и мягкие губы, яркие глаза и крепкие плечи, безумно длинные ноги. — Я хотел сказать, что люблю тебя, — говорит Чимин. - Тебе пока не обязательно говорить это в ответ. Но я подумал, что ты должен знать». У Намджуна перехватывает дыхание. Его губы снова дрожат, он смотрит, как свет играет на красивой коже Чимина, как его волосы падают на глаза. — Как я могу не любить такого человека, как ты, Пак Чимин? Я люблю тебя, люблю тебя, люблю. С этими словами Намджун снова приникает к его губам. Чимин обнимает его за шею, а затем обхватывает ногами его талию, прижимая их друг к другу, и оба уже чувствуют, как нарастает возбуждение. Они настолько захвачены друг другом — теплом кожи, неуверенными запинками голосов. Они настолько поглощены друг другом, что не слышат щелчок ключа, поворот ручки и толчок открывающейся двери. — Чимин? Что ты делаешь? Чимин резко распрямляется, отталкивая Намджуна от себя с такой силой, что Намджун ударяется головой о соседний шкаф. Он резко натягивает рубашку, изо всех сил старается поправить волосы, чтобы выглядеть презентабельно, несмотря на то, что губы распухли, кожа покраснела. — Мама?