Игра в бесконечность

      — Единственная твоя наука — руками на поле да на мельнице работать! Не дури мне и себе голову, иди! Твои братья в твоём возрасте уже всё умели делать и мне помогали, маленький ты остолоп!       С этими словами тяга Томаса учиться хотя бы сносно читать исчезла навсегда. Тогда ещё совсем маленький, слабый и болезненный, он вздрогнул и замолчал. Слова отца ещё долго отдавались эхом в ушах — мальчика так впечатлил и расстроил его крик, что он не мог слушать увещевания братьев и в итоге получил оплеуху. Это было так больно и неприятно, но он вынужден был смириться.       Однако пора детства прошла, кроме отца некому было давать ему оплеухи. Томас его боялся, боялся его ударов и криков, словно ребёнок, но всё же теперь он иной, хоть немного. Кое-что поменялось.       Томас чувствовал внутри особенное, странное чувство — его будто потряхивало, внутри что-то будто бы кричало, ехидничало и взрывалось. Ему хотелось перечить на каждое слово отца. Постоянно теперь он вспоминал его слова, и с каждым разом стремление открыть книгу и прочесть её самостоятельно росло.       Но свои чувства он спрятал глубоко и ни разу не позволял им проявиться. В детстве он сделал такую ошибку — теперь не должен.       На деревню опустился сильнейший туман, и даже отец с большой неохотой выходил на улицу. А Томас ощущал неудержимое желание выйти на улицу как можно скорее и раствориться в этом тумане. Юноша постоянно выглядывал в окно и пытался рассмотреть хоть кого-то, но селяне будто вымерли — никого.       Лишь однажды днем он услышал душераздирающий крик. Томас сразу насторожился, однако из своей комнаты не вышел. Но когда услышал, что отец начал ругаться и звать его, вышел. Юноша закутался в теплый плащ, от которого сильно пахло лошадью. На улице было очень противно — холод проникал под одежду и пробирал до костей, с носа сразу начинало течь и хотелось вернуться пусть и не в такой теплый, но хотя бы сухой дом. Томас шел слегка позади отца, но даже на таком расстоянии иногда умудрялся его терять. И в такие моменты хотел окончательно уйти и раствориться в тумане.       И почему же он этого не сделал?       — Крик шел из леса, что же это могло быть? — раздался совсем рядом голос их соседа. А вскоре Томас увидел его лицо — в детстве тот втихую кормил его сладостями, но теперь сторонился и старался не смотреть вовсе. — Кто мог кричать, да так истошно?       — Женщина.       Пока они шли к лесу, к ним присоединились ещё несколько мужчин. Томас, сам того не осознавая, отошел подальше от них и едва не растворился в тумане. Он ориентировался лишь на голоса — они казались ему почему-то далекими. Юноша прикрыл глаза — толку от зрения, ежели ничего не видно! — и вдруг в голове возник образ Элиджио. В Лондоне тоже такой туман? И чем же теперь занят книжник? Ему нельзя выходить, заплутает да попадется нечистым на руку.       Или ненормальным, что распнут за его слова. Томас распахнул глаза и едва не задохнулся от ужаса — что за мысли? Попадется ненормальным, как… Отец. И другие. От мысли, что он вообще мог так их назвать, стало и плохо, и до того стыдно, что хотелось ударить самого себя. Но что-то внутри вдруг зашептало: ты прав.       У этого голоса было лицо.       И тут Томас споткнулся и растянулся на земле. В рот попала пыль и юноша закашлялся — попытавшись прикрыться, он понял, что вымазал руку в чём-то мокром и холодном. Грязь? Приблизив руку к лицу, Томас сощурился и едва не закричал.       Кровь.       Это была кровь.       У него ничего не болело, она явно было не его. Юноша обернулся и едва не задохнулся — перед его ногами лежал мужчина лицом вниз. Но ведь отец говорил, что кричала женщина. Коснувшись его руки, Томас резко отодвинулся — ледяная и окоченевшая, этот человек явно мертв.       Надо было кого-то позвать, сбежать, но едва первый ужас сошел, как Томас вновь приблизился к телу. Его начало тошнить от запаха, исходившего от умершего. Он заметил, что одежда мертвого была перепачкана кровью и разорвана, по всему телу были раны, похожие на укусы. Особенно ужасно выглядела рана на шее — видимо, из-за неё мужчина и погиб. Его будто… разорвали. Но в их деревне давненько не видели волков, разве что лисиц больно много развелось.       Томас захотел перевернуть мужчину и узнать, кто же это, но совсем рядом раздался новый крик — вновь женский. И рык. Рык, не похожий на животный.       Томас нервно сглотнул и с трудом обернулся. На него смотрела женщина — если хоть что-то женское или даже человеческое в ней осталось. Ибо выглядела она жутко. Порванная грязная одежда, забрызганная кровью, странная походка, однако не это вызывало животный ужас — лицо женщины было перекошено и вымазано кровью, особенно… рот. Томаса оглушило от догадки: это она. Она убила этого мужчину.       Юноша даже представить не мог, что с ней произошло. Сквозь эту маску нелюдя он разглядел обычную женщину — даже удалось вспомнить, кто это. Жена охотника, Белла Хоупкинс. И позади, разорванный ею, лежит Билл Хоупкинс. Она всегда была доброй к нему, даже после того, как все от него отвернулись. Она с мужем редко приходила в деревню, но всегда улыбалась и смехом заражала всех вокруг. Однако теперь это был монстр.       Когда-то в их деревне у пастуха был пес. Томас с ним играл — тот был ласков и добр к нему. Однажды, несясь к нему со специально украденным из-под носа сестер свежим кусочком пирога, его остановил пастух, схватив за шиворот.       — Уходи немедля, уходи!       — Но я принес собачке еды, — жалобно проговорил Томас и даже протянул кусок псу, бродившему под забором. Но едва тот учуял его и повернул морду, мальчик закричал и заплакал — в то же мгновение пастух закрыл ему рот рукой. Его крик так взбесил животное, что оно начало безумно лаять и пытаться разорвать забор.       Глаза пса горели, и как он был зол! Внезапно пастух толкнул его и рыдающий от страха Томас оказался в крепких руках старшего брата. Он быстро убежал с мальчиком на руках и прижимал его голову к груди так сильно, что заболел лоб. Брат не давал ему посмотреть на пастуха или собаку, своего маленького друга. Он лишь услышал крик пастух и последовавший за ним вой пса.       Больше своего четвероногого друга Томас не видел — пастух вскоре принес нового щенка, но семья строго наказала мальчику к нему не приближаться. Он вскоре почти забыл, однако теперь, глядя на женщину, вспомнил того пса.       Не смея и лишний раз вдохнуть, Томас замер. В абсолютной тиши Белла успокоилась и почти стала похожа на обычного человека, как вдруг отец позвал его. Юноше всегда хотелось, дабы он назвал его нормально, по имени и без упрека, угрозы, но теперь едва не возненавидел. Белла вновь завыла и уставилась на Томаса. В её глазах были боль и ужас.       — Демон, демон! Убил моего мужа!       Рот Беллы, когда она говорила, кривился, она что-то бормотала и выглядела ужасно напуганной. На мгновение Томас решил, что она просто безумно испугалась и не она сделала это с мужем — юноша поднял руку, но тут же пожалел, что вообще оторвал её от земли. Белла вновь закричала и бросилась на него. Томас не успел бы и подняться, как вдруг женщину оттолкнули. Это был отец.       — Что тут такое? — прорычал он, переводя взгляд с юноши, на Беллу, а затем… Его глаза расширились, когда он увидел рядом со своим сыном труп Билла.       Сбежались ещё люди, и все смотрели прямо на Томаса, мертвого Хоупкинса и его жену, воющую в луже. Гробовое молчание пугало — юноша такое уже слышал когда-то и знал, что за ним следует.       — Что за?.. — заговорил кто-то и слова перекрыл крик Беллы, закрывшей уши руками.       Она поднялась на ноги и, что-то бормоча про демонов, кинулась на толпу. Томас успел зажмуриться и не увидел конец прекрасной и доброй девушки. Открыв глаза, он лишь напоролся на множество глаз, смотрящих на него. С ужасом и злобой.       — Это не я, я ни в чем не виноват, — заплетающимся языком проговорил юноша, поднимаясь на ноги.       — Объяснись-ка.       — Да в чем? Я отбился в тумане и случайно наткнулся на Билла, а затем выскочила его жена и набросилась на меня. Вы же сами видите, с ней что-то произошло!       — А не ты ли это сделал? Быть может, ты наслал проклятье на несчастную, она ведь озверела совсем! С тебя станется, пойдешь по иному пути, ты!..       — Он дома был и вышел вместе со мной, когда бы успел убить, вы совсем уже? — прорычал отец. Томас изумленно посмотрел на него, но тот продолжил — встал прямо перед сыном. — Не делал он ничего, она одержимая просто!       — Как так? Хоупкинсы всегда молились и вели себя правильно, такое невозможно! Только если не наслал кто на них напасть или… — быстро заговорил односельчанин — с ним наверняка Томас в детстве или гулял, или жил рядом. Но это было неважно уже. Он громко выкрикнул: — Или защита нашей деревни теперь слаба и кара обрушивается из-за одного!..       — Закрой рот! — взревел отец и начал толкать Томаса подальше от толпы. И тише добавил: — Мы это обсудим потом.       Наконец-то он повернулся к юноше и прошептал одними губами «Иди». Томас, не оглядываясь, послушно быстро пошел куда-то вперед, главное подальше. Они шли молча, внутри юноша просыпались странные отдаленные чувства. Отец его защитил. Юноша хотел поблагодарить, но когда обернулся и открыл было рот, его щеку обожгла сильная боль — он упал на землю. Казалось, что отец выбил ему челюсть, Томас прижимал руку к щеке и едва не задыхался от обиды и неожиданности.       — За что?       — Поднимайся! Быстро! — чеканя каждое слово, сказал отец.       На ослабших ногах юноша постарался подняться, но его скорость не удовлетворила родителя, и он, грубо схватив Томаса за плечо, попытался поднять. А затем вновь ударил и прошипел:       — Да быстрее шевелись!       И юноша послушно поднялся как можно быстрее. У него болело лицо, и хотелось рыдать, но слёз не было. Он устал.       Зуб на зуб не до сих пор попадал, хотелось обнять себя хотя бы руками, но двигаться было больно. Даже дуновение ветерка отдавалось болью. Томас едва смог подняться с постели — колени жутко болели, до слёз, но надо было идти.       Рядом с кроватью лежала его рубашка, которую он с трудом надел, шипя от боли. За окном туман уже минул, и Томас мог видеть абсолютно всё. Но он ничего не хотел. Не хотелось даже глаза закрывать — едва такое происходило, как спина болела от ударов вновь, как болели колени от постоянного стояния на них.       Он не ел, казалось, много дней. Ему лишь давали пить и то не всегда — всё мать пробиралась в подвал и помогала Томасу, пока отец не застукал её за этим. За то, что юноша поднялся с колен и попытался защитить мать, просидел в подвале дольше положенного. И вновь получил в руки хлыст, которым вынужден был хлестать себя по спине.       Наконец-то его выпустили — зачем вообще его вновь заставили проходить через этот ужас, он так и не понял. Ведь отец прекрасно знал, что он не убийца, не ведьмак. Он сам его защитил! А затем взбесил, будто на него нашло сумасшествие Беллы. Много раз Томас прокручивал в голове воспоминания о том дне — отец поменял мнение, едва другие начали обвинять во всем юношу. Хотя, если бы он и правда решил, что Томас — убийца, убил бы его самого. Отец не считал его душегубом и ведьмаком, но послушал всех. Почему-то ему сразу вспомнилась Барбара, читающая молитву, в которой ни слова не понимает. Отец тоже наказал его ни за что, ибо другие уверены. И это взбесило юношу.       — Достаточно искупления, выходи, — когда Томас уже не имел сил, к нему пришел отец и наконец-то выпустил, провел до комнаты. Ни матери, ни Барбары не было слышно. — Спи и завтра же отправишься в Лондон, я не могу, тут слишком много дел. Если ты не вернешься или где-то потеряешь деньги, если что-то случится!..       — Что ты мне сделаешь? Что ты ещё можешь мне сделать? — прошептал Томас. У него не было сил лукавить, у него ни на что не было сил.       В комнате повисла гробовая тишина, а затем убийственный голос отца:       — Что сказал?       Юноша повернулся на трясущихся ногах и опухшими губами повторил:       — Что ты мне сделаешь ещё?       Отец сделал шаг к нему, но вдруг, словно из ниоткуда, выскочила матушка и потянула его за руку и едва на нем не повисла.       — Не трогай его, молю, он ведь так умрет! Идем, нас все ждут!       Томас заметил, что мать одета во всё чистое и в особую юбку — они идут в церковь. Отец отступил и юноша смог лечь спать. Наконец-то мог лечь спать. Но сон не был долгим, ему не удалось выспаться. Томасу не хотелось ехать в Лондон исполнять задания отца, однако он, не мешкая, снарядил лошадь и поспешил уехать. Лондон теперь — это не только место для продажи.       Юноша вздрагивал на каждом камне и каждой ямке— всё в теле отдавалось болью, а смотреть вперед было тяжело. Кажется, его раны на спине от хлыста никак не хотели заживать. Они ныли и болели так, будто бы его продолжают бить. Он едва добрался до Лондона, от него шарахались, будто от чумного. Хотя иногда юноше казалось, что это так.       Томас не доехал до покупателей, а остановил лошадь.       Когда Элиджио вел его к себе домой и когда он уходил оттуда, то ничего не запомнил. Юноша водил глазами по улицам Лондона и искал хоть какую-то зацепку, дабы вспомнить хоть что-то. Но полная пустота в голове вызывала такое отчаяние, что ему, взрослому человеку, хотелось сесть и разрыдаться. Он ехал сюда, однако не Лондон был его целью — недружелюбный, грязный и пугающий.       Отец будет разгневан, едва узнает, что Томас оставил лошадь и повозку на улице, но как же было сейчас всё равно юноше! Лишь крохотный огонек, совсем маленькое теплое чувство вынудило его подвести животное к знакомой лавке и убедиться, что работники его заметили. Однако, едва они отвлеклись, Томас убежал.       Он бродил по Лондону, всматриваясь в каждый дом. Каждый шаг давался ему сложно, но Томас продолжал идти. Быть может, то туман в его голове, или что-то щелкнуло, или новое наказание перевернуло сознание. Ему и раньше было неприятно дома после смерти Элиса и раскрывшихся секретов, однако Томас оставался там — его там держала семья, хоть и ненавидящая, но всё же родная кровь, могила Элиса и светлые воспоминания. Хлыст выбил из юноши всё, всю душу.       Для него Лондон был ограничен несколькими улицами и вскоре он совсем заблудился — ноги сами вели его куда-то, а голова совершенно не соображала. Томас проходил мимо людей и совершенно не замечал их, не разбирал ни лиц, ни даже пола людей.       Вдруг ноги ослабли и юноша упал на землю, испачкавшись в пыли и грязи. Теперь ещё и дурно пахнуть будет. Но ведь это поправимо? Надо только подняться и добраться до дома Элиджио.       Однако стоило Томасу попытаться встать, как ноги вновь надломились — в них не было не капли силы.       — Ну же, давай, — проговорил юноша со злостью и отчаянием. — Мне надо идти! Мне надо идти! Мне надо!..       Но слова были всего лишь словами, и он не мог подняться. Вместо этого он смог лишь отодвинуться и прислониться к зданию.       — Отдохну, и пойду. Мне нужно отдохнуть и я попаду к Элиджио, я смогу… — бормотал Томас, ибо лишь так он мог поверить в свои же слова. Глаза наполнялись слезами, но юноша быстро их вытер и, сделав глубокий вдох, постарался успокоиться. — Я попаду к Элиджио…       — Так ты уже попал, осталось в дверь зайти, — прозвучал рядом голос книжника.       Томас сразу вскинул голову и увидел, что перед ним стоит тот, к которому он так стремился. Не сдержав облегченного выдоха, прерывистого, больше похожего на приступ рыданий, Томас поднялся, но почти сразу рухнул в объятия Элиджио. Иноземец оказался на удивление сильным, его руки были теплыми — он смеялся, пока вдруг всё его тело не напряглось и все те же теплые руки коснулись спины Томаса.       — Oh mio Dio! Что со спиной?       В этот же момент ноги вновь перестали держать юношу и Элиджио, охнув, полностью обхватил Томаса и потащил к себе в дом. Юноша пытался помочь ему и себе, перебирая ногами, но выходило плохо. Когда книжник затащил его в знакомую комнату, где были нараспашку открыты окна, Томас ощутил внутри радость — то забытое и похороненное чувство.       Элиджио усадил его на пол и помог снять рубашку. Всегда такой яркий и веселый иноземец замолчал — его молчание было полно ужаса и такого непривычной для него злости и непонимания.       — За что? Кто тебя так?       — Я сам, — признался Томас, но почти сразу ощутил горечь и стыд. Что не пошел против отца и наказания.       — Зачем? — ужаснулся Элиджио. На его лицо, в его лучистые разные глаза, наверняка сейчас полные непонимания и — не дай Бог! — разочарования юноша боялся взглянуть. — Наше тело — это единственное, что у нас есть!       — Я должен быть наказан.       Собственный голос прозвучал для Томаса чужим — будто это говорил не он, а отец. От этой догадки сжало горло, не вдохнуть.       — Ты мне всё расскажешь! — строго заявил Элиджио и поднялся на ноги. Книжник вышел и вскоре вернулся с маленькой бадьей воды, чистыми тряпкам. А затем он взял со стола знакомый кувшин, из которого юноше наливали вино. Судя по запаху, оно там всё ещё было. — Но прежде надо очистить и привести в порядок твои раны. Только спина?       Томас покачал головой и закатил штаны до колен — опухших, красно-лиловых. Он услышал, как нервно сглотнул Элиджио.       Книжник был осторожен и мягок, будто с ребёнком — влажной тряпкой обтер спину и раны юноши, вычистил раны так мягко и аккуратно, как мог, а затем зачем-то опустил чистые тряпки в вино и начал прикладывать их к ранам. Спину защипало, но Томас переживал за другое:       — Оно ведь такое дорогое!       — Забудь! Я сейчас перевяжу тебя, а ты рассказывай. И не таись!       И юноша всё рассказал — всё, до последнего. Слова лились рукой, ведь никто и никогда не просил его говорить о том, что на душе. Даже рассказал про Элиса. Впервые он заговорил о нём вслух, впервые признался сам. Но без страха, он не боялся Элиджио и чувствовал, что тот не осудит. Так и произошло. Под конец Томас едва дышал, задыхался и успокоился лишь тогда, когда Элиджио мягко положил руки на плечи.       — Этот год последний и отец хочет, чтобы я искупил всю вину.       — Ты собираешься умирать?       — Но ведь этот год последний для всех.       — Не понимаю, о чём ты.       — Ты не слышал? — изумился юноша. Книжник казался ему странным, но этот факт поразил до глубины души. — В Библии же говорилось, что!..       — Я знаю Библию лучше тебя, твоего отца и всех в твоей деревне, Томас. Я могу тебе её цитировать и именно поэтому говорю, что не пойму, о чем речь. К такому нельзя относиться… прямо? В лоб? Не могу сказать на английском точно, но ты ведь понял?       Томас понял. И это его напугало — напугало то, что он понял и, более того, ввергло в ужас то, что в душе юноши, воспитанном в строгости и набожности, почти суеверном страхе, нашелся отклик на эти слова. Сердце бешено застучало, и Томас нервно сглотнул. Но Элиджио был так спокоен, что и сам юноша тоже успокоился.       — Ты веришь в Бога? — вдруг спросил Томас.       — Верю. Но не в числа и толкования. Проблема в толкователях, Томас, всегда в них. А вот твой отец и односельчане — не верят. Они верят в своё безумие. Числа — это помощники, не враги. И нет в них ничего.       Элиджио дал остатки вина юноше, помог подняться и уложил его в постель. Он тронул лоб Томаса и покачал головой:       — У тебя жар из-за ран. Отдохни.       — Элиджио, — даже от самого себя не ожидая, воскликнул юноша и схватил книжника за руку. — Научи меня латыни.       Тот с улыбкой кивнул и вновь сказал ему спать.       И юноша послушно закрыл глаза — его и самого клонило в сон. Где-то на границе меж сном и реальностью он чувствовал, что ему холодно, но вдруг кто-то теплый к нему прижался и укрыл. Кто-то тёплый, чьё сердце спокойно билось.       Его стук убаюкал Томаса, словно колыбельная.